Рыба не в своей Воде

Вечер. В маленькой комнатке, которую они делили с ещё парой ребят (те сейчас были в другом крыле), было тихо и уютно. Горел один торшер, отбрасывая тёплый круг света на старый, потертый диван. В комнате пахло пылью, старой бумагой и лёгким запахом страха, который уже стал фоном их жизни. Лео и Тиг сидели на этом диване, плечом к плечу, но не касаясь друг друга. На коленях у них лежала потрёпанная пачка комиксов — наследие «Академии Супергероев». Яркие картинки с улыбающимися, мускулистыми героями, побеждающими карикатурных злодеев, выглядели сейчас особенно нелепо и далёко. Они не столько читали, сколько перелистывали страницы. Тихое шуршание бумаги было единственным звуком. После всей сегодняшней бури — скандала, вызова к Альфис, шокирующей новости о её плане — эта тишина была благословением. Здесь, в этом круге света, не было ни монстров, ни пришельцев, ни разрывов реальности. Были только они, старые комиксы и невысказанные слова, висящие между ними тяжёлым, тёплым облаком. Это была их собственная, хрупкая ночёвка посреди хаоса. И, возможно, одна из последних таких спокойных ночей, если слова Альфис окажутся правдой. Тиг сказал может порисуем? или поиграем Лео сказал Давай... порисуем! Лео взял Бумагу и Карандаши и они стали рисовать Робота Тиг отложил комикс, на котором герой победоносно замахивался на робота-монстра. — Может... порисуем? — предложил он тихо, его взгляд скользнул на Лео. — Или во что-нибудь поиграем... Лео подумал секунду, затем кивнул, и в его гладах мелькнула слабая искорка интереса. — Давай... порисуем. Он встал, нашёл на заваленном хламом столе пачку обычной белой бумаги для принтера и коробку с простыми, но целыми цветными карандашами — стандартный школьный набор. Они расселись на полу, спиной к дивану, разложив перед собой листы. — Что будем рисовать? — спросил Тиг, выбирая из коробки зелёный карандаш. Лео пожал плечами, его взгляд упал на обложку комикса с роботом. — Робота, — сказал он просто. И они начали. Сначала неуверенно, потом смелее. Лео выводил чёткие, угловатые линии каркаса, механических суставов. Его рисунок был строгим, почти чертёжным. Тиг же разрисовывал детали: узоры на броне, светящиеся сенсоры. Его линии были более живыми, менее точными, но полными старания. Они сидели в тишине, сосредоточенно склонившись над общим рисунком, и на время ссора, взрослые, весь внешний мир — всё это перестало существовать. Были только они, шелест карандаша по бумаге и робот, которого они создавали вместе. Они продолжали рисовать, их сосредоточенность постепенно сменилась лёгким, сдержанным весельем. Лео, пытаясь нарисовать слишком сложный механизм на руке робота, смазал линию, и получилось забавно. Тиг фыркнул, а Лео сам улыбнулся своей ошибке — редкая, почти забытая улыбка. Они начали хихикать, тихо, как будто боясь спугнуть этот хрупкий момент нормальности. В этот момент дверь приоткрылась. В проёме возникла Китана. Она стояла, оглядывая комнату своим оценивающим взглядом, который за секунду зафиксировал отсутствие опасности, бардак и двух мальчишек на полу с карандашами. — Что вы делаете? — спросила она, её голос был ровным, без угрозы, но и без особого интереса — просто констатация факта. Лео, всё ещё с остатками улыбки на лице, поднял на неё взгляд. Он не испугался, не смутился. Просто показал ей свой рисунок. — Рисуем, — ответил он просто. В этом одном слове было всё: их мир в эту минуту, их побег от реальности, их маленькое, личное дело. Китана посмотрела на робота, на их лица, кивнула один раз, коротко и без комментариев, и вышла, так же тихо закрыв за собой дверь. Она не стала нарушать их покой. Может быть, даже поняла его ценность. В мире, где они все жили, такие простые, мирные занятия были редкой и хрупкой роскошью. Они продолжали рисовать, их сосредоточенность постепенно сменилась лёгким, сдержанным весельем. Лео, пытаясь нарисовать слишком сложный механизм на руке робота, смазал линию, и получилось забавно. Тиг фыркнул, а Лео сам улыбнулся своей ошибке — редкая, почти забытая улыбка. Они начали хихикать, тихо, как будто боясь спугнуть этот хрупкий момент нормальности. В этот момент дверь приоткрылась. В проёме возникла Китана. Она стояла, оглядывая комнату своим оценивающим взглядом, который за секунду зафиксировал отсутствие опасности, бардак и двух мальчишек на полу с карандашами. — Что вы делаете? — спросила она, её голос был ровным, без угрозы, но и без особого интереса — просто констатация факта. Лео, всё ещё с остатками улыбки на лице, поднял на неё взгляд. Он не испугался, не смутился. Просто показал ей свой рисунок. — Рисуем, — ответил он просто. Лео, указывая на пузатый корпус робота на рисунке, спросил: — В какой цвет раскрасим? Тиг, не раздумывая, ткнул пальцем в свой красный карандаш: — Красный! Как огонь! Мощно! Лео нахмурился, качая головой: — Лучше жёлтый. Как... как сигнал. Или предупреждение. — Красный! — уже более резко настаивал Тиг. — Жёлтый! — голос Лео тоже зазвенел. Спор из-за цвета, такого пустякового в ином мире, в их напряжённой, переполненной невысказанными эмоциями реальности, стал искрой. Тиг попытался выхватить красный карандаш и замалевать жёлтый участок. Лео оттолкнул его руку. Толчок был сильнее, чем планировалось. Тиг отлетел, ударился плечом о край дивана, и его страх и обида мгновенно переплавились в ярость. С криком, больше похожим на рык раненого зверька, он бросился на Лео. Это была не драка по правилам, а свалка: царапины, тычки, попытки схватить и удержать. В клубке конечностей и летящей бумаги Лео, пытаясь вырваться, неудачно дёрнулся. Его локоть со всей силой пришёлся Тигу прямо в челюсть. Раздался тихий, но отчётливый щелчок, а затем болезненный взвизг. Тиг откатился, схватившись за рот. Из-под его лапы потекла алая струйка крови. На полу, среди обрывков их общего рисунка, лежал маленький, острый клык. Тиг, чувствуя во рту пустоту и острую, огненную боль, разрыдался — не просто от боли, а от шока, унижения и того, что его лучший друг сделал ему так больно. Их ссору и плач услышали. Дверь резко распахнулась, и на пороге возникла Милина. Её глаза мгновенно оценили ситуацию: разгром, кровь, сломанный клык, плачущий Тиг и бледный, испуганный Лео, стоящий над ним. — Что случилось? — спросила она резко, её голос был как удар хлыста. — Коротко. Тиг, всхлипывая и прижимая лапу к окровавленному рту, выпалил сквозь слёзы и боль: — Он... он побил меня! Выбил зуб! Милина медленно перевела взгляд с Тига на Лео. Её лицо не выражало ни сочувствия, ни ярости. Только холодное, аналитическое любопытство, как будто она изучала два неисправных механизма. — За что? — спросила она, не повышая голоса. — Обычно для удара, который ломает кость, нужна причина. Он угрожал тебе? Пытался украсть еду? Напал первым? Её вопросы были отточенными, как лезвия. Она искала логику в детской драке, как искала бы её в схватке на арене. Лео стоял, опустив голову, его кулаки были сжаты, но в них не было больше злости, только дрожь стыда. — Мы... спорили... — начал он тихо. — О чём? — безжалостно добивала Милина. — О цвете... — Лео чуть не задохнулся от нелепости этого признания. — О цвете для робота. Я хотел жёлтый... а он красный... Он не договорил. Тиг, услышав это, зарыдал ещё громче, от стыда, что причина оказалась такой дурацкой, и от боли, которая от этого казалась ещё глупее. Милина замерла на секунду. Казалось, даже её железная выдержка дрогнула перед таким абсурдом. Затем она медленно, очень медленно, прикрыла глаза, как бы пытаясь стереть эту картину. Когда она открыла их, в них была уже не холодная ярость, а что-то вроде предельного, уставшего презрения ко всей этой ситуации. — Так, — произнесла она, и её голос звучал ледянее, чем крик. — Вы, два идиота, дерётесь насмерть из-за карандаша. Пока взрослые ломают головы над тем, как не дать всему миру разорвать вас на части, вы калечите друг друга из-за... цвета. Прекрасно. Она шагнула вперёд, её тень накрыла обоих. — Тиг, встань. Иди к Ториэль. Пусть посмотрит, что там с твоей рожей. Она посмотрела на Лео. — А ты. Убирай этот бардак. Весь. И пока не приберёшь и не придумаешь, как извиниться так, чтобы это что-то значило, можешь не появляться на общих сборах. Потому что пока вы ведёте себя как щенки, вы — обуза. А обузу в моём мире либо бросают, либо устраняют. Поняли? (Ночь. Комната Ториэль.) Тиг, всё ещё прижимая окровавленную тряпку к лицу, постучал в дверь Ториэль. Добрая коза-монстр открыла, и её лицо сразу же выразило тревогу и заботу. — Дитя моё, что случилось? — спросила она мягко, усаживая его на стул. Тиг молча, со слезами на глазах, показал ей свой сломанный клык, лежащий на ладони, и приоткрыл окровавленный рот. Ториэль аккуратно осмотрела повреждение, её лицо стало серьёзным. — Ох, это серьёзно. Корень повреждён. Надо к стоматологу. Завтра же сходим. Он всё исправит. — Не хочу, — хрипло пробормотал Тиг, отворачиваясь. Мысль о новом месте, новых чужих людях и вероятной боли пугала его почти так же, как драка. — Надо, милый, — настаивала Ториэль твёрдо, но ласково. — Иначе будет хуже. Обещаю, всё будет хорошо. (Утро. Стоматологическая клиника в городе.) На следующее утро Ториэль привела бледного и дрожащего Тига в обычную городскую стоматологию. Яркий свет, стерильный запах и жужжание аппаратов заставили его сжаться. Стоматолог, добродушный барсук в белом халате, попытался его успокоить, но страх Тига был сильнее. Его усадили в огромное, страшное кресло. Тиг вцепился в подлокотники, его глаза были полы ужаса. Врач, видя его панику, решил не тянуть. — Сейчас только маленький укольчик, и всё будет не больно, — сказал он и быстрым движением вколол обезболивающее в десну. Онемение наступило быстро, но от этого стало только страшнее — он не чувствовал части своего лица. Потом врач взял в руки инструменты. И не какие-то специальные щипцы, а самые обычные... плоскогубцы, стерильные, но всё равно ужасающие своим видом. Тиг зажмурился. Он почувствовал давление, странное, безболезненное, но очень грубое дерганье в челюсти, и глухой щелчок. Всё было кончено за несколько секунд. — Всё, готово, — сказал врач, показывая ему вырванный корень. — Теперь нужно будет беречься и полоскать. Тиг сидел в кресле, ощущая во рту пустоту и странный вкус крови, смешанный с лекарством. Боль пришла позже, тупая и ноющая. Но хуже боли было чувство унижения и уязвимости. Его клык, часть его самого, была просто выдернута, как гвоздь из доски. В мире, где он уже чувствовал себя слабым и потерянным, это стало ещё одним болезненным напоминанием о его хрупкости. И о том, что даже в обычной, мирной больнице его могли так просто... починить. (Перемена. Коридор у лестницы.) На перемене Тиг подошёл к Лео, который сидел на подоконнике, мрачно глядя в окно. Его лицо было бледным, а под глазом уже начинал проступать синяк. На губах у Тига заживала ранка, а во рту зияла пустая, ноющая дыра. — Доволен, Лео? — спросил Тиг тихо, но в его голосе не было вопроса. Была горечь, боль и накопившаяся ярость. Лео поднял на него взгляд. Его глаза были полны вины и растерянности. — Прости... — прошептал он. — Я не хотел... — Да пошёл ты! — неожиданно рявкнул Тиг, и его голос сорвался на визг. Вся его боль, страх перед стоматологом, чувство утраты и обида выплеснулись разом. Он грубо, изо всех сил, толкнул Лео в грудь. Лео не ожидал такой силы. Он не успел ухватиться. Потеряв равновесие, он отлетел назад, к краю лестничного пролёта, и кубарем полетел вниз по короткому, но крутому маршу. Его голова с глухим, ужасным стуком ударилась о толстый, выступающий кабель, оплетённый металлом, который тянулся вдоль стены. Наступила секунда тишины. Потом из нижней площадки раздался не крик, не стон, а очень громкий, пронзительный, детский плач — полный шока, невыносимой боли и страха. Из-под светлой шерсти на голове Лео тут же потекла тёмно-алая кровь, растекаясь по полу. Громкий плач, похожий на сирену, мгновенно пронёсся по всему зданию. Двери кабинетов стали распахиваться. Первыми выскочили Милина и Скорпион, их боевые инстинкты среагировали на звук, похожий на крик раненого. За ними показались Андайн и Санс, а из дальнего конца коридора бежала Ториэль. Все они увидели одну и ту же картину: Лео, плачущего в луже собственной крови на полу, и Тига, стоящего наверху лестницы с таким выражением ужаса на лице, будто он только что осознал, что натворил. Мгновенная, оглушающая тишина наступила после плача, и в неё врезался ледяной голос Милины, обращённый к Тигу: — Что ты наделал? Тиг, увидев кровь и услышав этот душераздирающий плач, сам побледнел. Его злорадство и гнев испарились, сменившись леденящим ужасом. — Я... я случайно! — выпалил он, но его голос дрожал и звучал фальшиво. Мила, ласка, которая как раз проходила мимо и всё видела, выступила вперёд. Её маленькое личико было серьёзным, а глаза полными осуждения. — Нет, — сказала она чётко, указывая пальцем на Тига. — Я видела. Он нарочно. Толкнул его в грудь. И скинул. Её свидетельства, такого тихого и неоспоримого, было достаточно. Но тут вмешалась Китана. Она подошла, её взгляд был тяжелым и разочарованным. Она смотрела не только на Тиг, а как бы на всех детей, на их непонимание самых базовых правил. — Ты знаешь, — начала она, и её голос звучал холодно, как сталь, — что даже на турнире Mortal Kombat, где мы режем друг друга на части, есть неписаные правила? Даже Шан Цунг, даже самый подлый из нас, не нападает на противника, когда тот повёрнут спиной и не готов. И не скидывает его с уступа без предупреждения. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Это не битва. Это — подлость. Трусство. И за такое на арене либо убивают сразу, чтобы не позорить искусство боя, либо изгоняют с позором навсегда. Она посмотрела на плачущего Лео, которого уже осматривала Ториэль, а затем снова на Тига. — Ты не на арене. Ты в школе. И ты только что совершил поступок, который даже для нас, убийц, считается низким. Подумай об этом. А теперь — убирайся с моих глаз, пока я не решила, что с тобой делать по нашим, а не по вашим, детским правилам. Лео, сквозь слёзы и боль, увидел на полу рядом с собой своё самое ценное уцелевшее имущество — относительно новый, дорогой смартфон, купленный на деньги, которые он где-то нашёл или отложил. Не потрёпанный хлам, а нормальная вещь из нормального мира. Теперь его глянцевый экран был разбит в паутину трещин, стекло осыпалось. Новая, свежая потеря поверх боли и крови стала последней каплей. — Новый... дорогой телефон... — всхлипнул он, указывая на осколки. — Он разбит... — И он заплакал ещё сильнее, уже не только от физической боли, но и от этого ощутимой потери чего-то ценного, что у него было. Китана, уже и без того разгневанная, закатила глаза с таким выражением, будто её терпение лопнуло окончательно. — Ты реально идиот, — процедила она, обращаясь к Тигу. — Плати теперь ему? За телефон, за лечение? Тиг, всё ещё в шоке от содеянного, тупо переспросил: — За что платить? — Для него понятие материальной компенсации в их и без того хаотичной жизни казалось абсурдным. Китана, видя его тупое непонимание и Лео, рыдающего над осколками, достигла предела. Её холодная ярость, обычно такая сдержанная, прорвалась наружу. Она выпрямилась во весь рост, и её голос, громкий и чёткий, прорезал весь шум в коридоре, заставив затихнуть даже плач Лео на секунду. — Родителей! — выкрикнула она, ткнув пальцем сначала в Тига, потом в сторону, где предположительно мог быть его дом. — В школу! Сейчас же! Пусть приходят и объяснят, как они такого урода воспитали, который сначала зубы выбивает, а потом и вовсе людей с лестниц швыряет! И пускай платят за телефон, за лечение и за мои испорченные нервы! Её требование, такое обыденное и школьное в любом нормальном мире, прозвучало в их ситуации дико и сюрреалистично. Какие родители? В этом мире, где дети-супергерои остались сиротами после вторжения монстров? Где у Тига, скорее всего, не было никого, кроме таких же, как он, потерянных друзей? Но именно в этой абсурдности и была сила её слов. Она напомнила им всем, что они — дети. И что в нормальном мире за их проступки отвечают взрослые. А раз взрослых нет, или они не справляются (как эти призраки-учителя), то ответственность ложится на тех, кто взял на себя роль силы и порядка. То есть — на неё. И на остальных. Её крик был не просто требованием. Это был ультиматум всей их хрупкой системе. И он повис в воздухе, заставляя всех — и плачущего Лео, и испуганного Тига, и остальных наблюдателей — задуматься о простом, страшном факте: они были одни. И их детские драмы теперь приходилось разбирать не родителям и учителям, а принцессам-убийцам и монстрам из Подземелья. (Кабинет директора (временного).) Китана сидела за столом Альфис, её поза была безупречно прямой, а лицо — ледяной маской официальной неприступности. Она чувствовала себя не в своей тарелке, играя роль школьного администратора, но делала это с той же смертельной серьёзностью, с какой вела переговоры о судьбе царств. В кабинет робко вошли двое взрослых тигров. Самец — крупный, с серьёзным, уставшим лицом. Самка — изящная, но с тенью постоянной тревоги в глазах. Они выглядели как нормальные, обеспокоенные родители из этого мультяшного мира. — Вы — родители Тига? — спросила Китана без предисловий, её голос был ровным, но недобрым. — Да, — ответил отец, его голос был низким и озабоченным. — Что он натворил? Нам сказали, что срочно. Китана кивнула и начала объяснять с холодной, беспристрастной эффективностью полевого командира, докладывающего о нарушениях устава. — Вчера вечером, — начала она, — в ходе совместного «рисования» между вашим сыном и учеником Лео возник спор. Он перерос в физическую конфронтацию, в результате которой ваш сын лишился клыка по вине Лео. Она сделала небольшую паузу, давая им осознать. — Сегодня утром, после посещения стоматологического кабинета, ваш сын, встретив Лео, преднамеренно толкнул его, что привело к падению того с лестницы, травме головы и уничтожению личного имущества пострадавшего — портативного коммуникационного устройства. Она сложила руки на столе. — Таким образом, мы имеем два инцидента с причинением телесных повреждений и ущерба имуществу между несовершеннолетними. Первый инцидент уже частично урегулирован медицинским вмешательством. По второму — требуются объяснения, компенсация и меры воздействия. Что вы можете сказать? Отец Тига, выслушав сухой отчёт Китаны, нахмурился. Его беспокойство было видимым и искренним. — А что с Лео? — спросил он, и в его голосе звучала не только обязанность спросить о пострадавшем, но и отцовское участие. — Он сильно пострадал? Китана кивнула, её взгляд оставался непроницаемым. — Сотрясение мозга вероятно. Рассечение кожи на голове, потребовавшее наложения швов. Шок и психологическая травма. В настоящее время он находится под наблюдением нашей... медсестры, Ториэль. Она сделала небольшую пауву. — Также полностью уничтожен его личный смартфон. Ваш сын, — она посмотрела на них прямо, — сознательно совершил действия, повлёкшие серьёзные последствия. После того, как сам стал жертвой в первом инциденте. Это не детская драка. Это — эскалация. Её слова чётко обрисовывали картину: два травмированных ребёнка, материальный ущерб и цепочка взаимной жестокости. И теперь родителям Тига предстояло не только разбираться со своим сыном, но и как-то отвечать за вред, причинённый другому ребёнку, в мире, где привычные механизмы — вызов родителей в школу — казались жалкой пародией на нормальность. Китана выдержала паузу, позволив родителям осознать тяжесть уже сказанного. Затем она продолжила, и её голос стал ещё ровнее, что делало слова ещё страшнее. — И есть ещё одно, более важное обстоятельство, которое я не сказала, — произнесла она, глядя им прямо в глаза. — При падении у Лео диагностирован компрессионный перелом позвонка. В грудном отделе. Мать Тига, тигрица, замерла, её глаза расширились от непонимания и нарастающего ужаса. — А... а что это значит? — выдохнула она. Китана не отвела взгляда. Её слова были точными и безжалостными, как хирургический скальпель. — Это значит, что даже после заживления, высока вероятность, что он... останется инвалидом. Ограничение подвижности, хронические боли, зависимость от посторонней помощи. Шансы на полноценное восстановление... невелики. Она позволила леденящей тишине наполнить кабинет, прежде чем добавить: — Ваш сын, в приступе гнева, не просто подрался. Он, вероятно, сломал другому ребёнку жизнь. Навсегда. И теперь вопрос стоит не о компенсации за телефон или выговоре. Вопрос стоит о том, как вы, как его семья, собираетесь отвечать за это. И что будет с вашим сыном, который это совершил. Мать Тига, побледнев, с трудом выдавила из себя вопрос: — Это... это какая степень тяжести по нашим законам?... Китана тяжело вздохнула, в её взгляде промелькнуло что-то вроде усталого презрения к этой бюрократической наивности. — Высшая, — отрезала она. — Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлёкшее инвалидность. Посадят. И не только его. Могут и вас привлечь за ненадлежащее воспитание, если докажут, что знали о его склонности к насилию и ничего не делали. Короче говоря, вам всем — полный пиздец. Её слова, грубые и окончательные, повисли в воздухе как приговор. (Класс. Немного позже.) Тиг вошёл в класс. Он был бледен, глаза опущены в пол. Обычный шум моментально стих. Все знали о драке, но не о последствиях. Бао, всё ещё помнивший сломанный телефон (и, возможно, завидуя его наличию), первый нарушил тишину: — Что ты наделал, придурок? Где Лео? Яра, более мягкая, спросила тише: — Что с Лео? Он в порядке? Тиг не ответил. Он просто стоял, и под гнетом их взглядов и своих мыслей он не выдержал. Сорвавшимся, злым голосом он начал выкрикивать в ответ оскорбления в адрес Лео, пытаясь оправдать себя, переложить вину: «Сам виноват! Он первый начал! Он клык выбил!» В этот момент в класс вошла Милина. Её лицо было искажено холодной, безмолвной яростью. Она слышала последние слова Тига. Мартик, не понимая обстановки, пискнул: — Милина, а что с Лео? Милина остановилась посреди класса. Она посмотрела на Тига, потом на остальных, и её голос, низкий и полный ледяной ненависти, разрезал воздух: — С Лео? С Лео, блять, теперь всё. Инвалидом останется. Навсегда. Позвоночник отделился. Если объяснять ближе к вашему убогому пониманию — он скоро умрёт. Всё. Конец. Её слова обрушились на них как удар. Бао, всегда такой рациональный, попытался возразить, его голос дрожал: — Позвоночник не может «отделиться» от падения с лестницы! Это же... — ОТДЕЛИЛСЯ! — рявкнула Милина, перебивая его, её глаза метали искры. — Врачи лучше знают, сопляк! Им виднее, что у него там отвалилось и как теперь это собрать! Она резко развернулась, чтобы уйти, но её ярость требовала выхода. Она увидела на учительском столе учебный скелет-пособие. С рыком, полным неподдельной, животной ярости, она схватила его за позвоночник и со всей силой дёрнула. Пластмассовые позвонки с треском отделились от креплений и разлетелись по классу с сухим стуком. Все, без исключения, вздрогнули и вскрикнули от неожиданности. Этот резкий, разрушительный жест был страшнее любых слов. Он сделал угрозу осязаемой, визуальной. И тогда реакция пошла волной. Яра вскрикнула и прикрыла лицо лапами. Мартик съёжился в комочек. Бао замер с открытым ртом, его рациональность разбилась об этот демонстративный акт насилия над моделью. Некоторые из девочек — Соня, Ния — тихо, но горько заплакали, представляя эту жестокость, применённую к их другу. Тиг стоял посреди класса, совершенно белый, глядя на разбросанные пластиковые кости. Внезапный, истеричный плач Лео из больницы смешался в его голове со звуком ломающегося пластика. Он понял. Не умом — нутром. Он не просто подрался. Он сломал кого-то. Навсегда. И мир вокруг него, искажённый его же поступком, отвечал ему теперь ледяной ненавистью взрослых и тихим ужасом тех, кто ещё вчера был его товарищем. Ох, до меня дошло, прошу прощения! Вы правы, это не сценарий. Давайте сделаем это как обычное повествование с диалогами. Тишина после ухода родителей висела в кабинете плотной, удушающей тканью. Ее разорвал резкий, сухой щелчок, когда Андайн отбросила мобильник на стол, будто он обжёг ей пальцы. Ее лицо, обычно собранное в яростную маску, на миг стало абсолютно пустым, а затем исказилось гримасой немого ужаса. Она резко поднялась со стула, он заскрипел, грозя опрокинуться. — Твою мать... Твою еб... — голос Андайн сорвался в низкое, хриплое шипение, в котором клокотала непроговариваемая ярость. Она не смогла договорить, с силой сжав виски. — Андайн? Что там? — тихо спросила Китана, ее холодный тон слегка дрогнул от напряжения. Рыба-воин обвела взглядом комнату — Ондина, смотревшего в одну точку, Альфис, инстинктивно прижимавшую к себе спящего Альдина, Ториэль, готовую к худшему. Даже Джонни Кейдж замер, отбросив свою обычную позу. — Сотрясение... Это само собой, — начала Андайн, слова давили ей горло. — Но позвоночник... Его не просто сломало. Его... перебило. Разделило. Врачи говорят, осколки... давление на спинной мозг... — она сглотнула. — Они не берутся оперировать. Не в их условиях. Говорят, счет идет на часы, может, сутки. Потом... отказ органов, паралич дыхательного центра... Ториэль вскрикнула, коротко и безнадежно, и прикрыла ладонями мордочку, ее могучие плечи затряслись. Из-под лап полились тихие, горькие слезы. — Вот ублюдок, — пробормотал Джонни Кейдж, но в его голосе не было его обычного циничного пафоса. Была только плоская, леденящая констатация факта. В углу Ондин медленно поднял голову. В его глазах, обычно пустых или яростных, плескалась тьма, холоднее и глубже любой ярости. — Где Тиг? — спросил он. Голос был тихим, как скольжение лезвия по камню. Вопрос повис в воздухе, не менее страшный, чем диагноз. Что делать с тем, кто это сделал? С мальчишкой, который только что плакал, как ребенок, и которого его собственные родители теперь увезли, не зная, что сказать другим? А на улице, за стенами этой школы, обычный город жил своей мультяшной жизнью, не подозревая, что прямо сейчас в его сердце умирает чей-то ребенок. И что часы, тикающие для Лео, отсчитывают время и для всей их хрупкой, собранной из обломков реальности, надежды.