Связь

Вечер в Мистик Фоллс был тихим и прохладным, а тени от высоких деревьев ложились на тротуары длинными, угрожающими полосами. Кайли Гилберт несла тяжелую сумку с книгами, чувствуя приятную усталость в мышцах после долгого дня. Библиотека школы была пустынной, и она засиделась там допоздна, готовясь к тесту по истории. Мир, полный старых мастеров и их драматичных судеб, казался гораздо безопаснее и понятнее, чем тот, в котором она жила — с вампирами, оборотнями и вечными семейными драмами Сальваторов. Она шла по знакомой улице, уже представляя, как заварит себе чай, включит какой-нибудь умный подкаст и забудет о странностях этого городка хотя бы на пару часов. Ее дом, уютный и освещенный желтым светом крыльца, был уже в двух шагах. Ключ холодно брякнул в ее пальцах. Именно в тот момент, когда она подняла ногу на первую ступеньку, тень отделилась от более глубокой тени под высоким кленом и накрыла ее сзади. Ладонь — широкая, холодная, нечеловечески сильная — прижалась к ее рту, мгновенно заглушив любой звук. Другая рука обхватила ее талию, прижав спину к невероятно твердой, неподвижной грудной клетке. Сумка с глухим стуком упала на землю, рассыпав книги. — Кричи — и твой брат найдет тебя утром с изящно вывернутой шеей прямо на этом коврике, — прозвучал низкий, бархатный голос прямо у ее уха. В нем не было ни злобы, ни волнения. Только абсолютная, леденящая уверенность. — Поняла? Кайли замерла. Не от страха — первым чувством была ярость, белая и острая. Потом пришло холодное, аналитическое осознание ситуации. Сила, с которой ее держали, не оставляла сомнений: это не обычный маньяк. Это было нечто. И голос… он был смутно знаком. Она кивнула, насколько это позволяла сковывающая ее хватка. Ладонь медленно отстранилась от ее губ. Она не закричала. Она резко обернулась. И увидела его. Кол Майклсон. Вживую. Она видела его всего раз мельком — однажды в гостях у друзей родителей, когда он на секунду пересекся с Джереми. Сальваторы, особенно Деймон, произносили его имя с редкой для них смесью уважения и раздражения. Сейчас же, стоя в полуметре от нее, он был… больше. Реальнее. Он излучал тихую, густую мощь, которая будто сгущала воздух вокруг. Его глаза, темные в свете фонаря, смотрели на нее с такой пристальной, пожирающей интенсивностью, что у нее по спине пробежал холодок — но не страха. Предвкушения. Как перед прыжком с высокой скалы. — Что ты хочешь? — спросила она, и ее голос звучал удивительно ровно, даже холодно. Она не отступила ни на шаг. Уголок его губ дрогнул — не улыбка, а что-то вроде спазма. —Впусти меня. Сейчас, — его взгляд скользнул по темным окнам соседних домов. — Мы не должны обсуждать это здесь. Казалось, он ждал, что она будет умолять, спорить, дрожать. Но Кайли лишь нахмурилась, оценивающе оглядев его с ног до головы, будто рассматривая неудобную, но неизбежную проблему. Затем она повернулась, подняла упавшую сумку, нашла ключ и вставила его в замочную скважину. Дверь со скрипом открылась. — Входи, — сказала она, отступая в прихожую. — Но протри ноги. Я недавно мыла пол. На мгновение он застыл на пороге, ошарашенный этой бытовой, абсолютно не соответствующей моменту ремаркой. Затем переступил порог. Дверь закрылась с тихим щелчком, изолируя их от всего мира. Они стояли в узкой прихожей. Пахло свежим кофе, чистящим средством и ее духами — теми самыми, цитрон и ирис. В реальности запах был тоньше, сложнее. И пока Кайли, скинув куртку, пыталась осмыслить, что в ее доме стоит сам Кол Майклсон и чего, черт возьми, он может хотеть от нее, Кол наконец мог рассмотреть ее. Она была… такой же. И совершенно другой. Высокая, как и в его снах, с той же прямой осанкой и высоко поднятым подбородком. Светлые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На лице — следы усталости от долгого дня, но глаза — те самые, серо-голубые, острые — смотрели на него с открытым, непокорным любопытством. Ни тени того мнимого, сонного желания, что преследовало его ночами. Только живой, цепкий ум, пытающийся просчитать ситуацию. На ней были простые, джинсы и водолазка, обрисовывающий изгибы. Она была смертной. Хрупкой. Ему стоило одного резкого движения. Но именно эта хрупкость, этот абсолютный, наивный контраст между тем, кем она была здесь, и тем, кем являлась в его измученном сознании, сводил его с ума. Он не отрывал от нее взгляда. Впитывал каждую деталь: как она морщит лоб, как переводит дыхание, как ее пальцы слегка сжимают ремень сумки. Он искал — жаждал — хоть каплю того высокомерного соблазна, что терзал его по ночам. Но ее высокомерие было иным: холодным, оборонительным, основанным на неведении. Она понятия не имела. Не имела ни малейшего представления о буре, которую развязала. О тех ночах, когда он просыпался с ее именем на губах и с безумным желанием в крови. — Ну? — Кайли сложила руки на груди. Ее тон был таким, каким она, вероятно, говорила с надоедливым продавцом. — Ты проделал долгий путь, чтобы просто молча пялиться? Я слышала, у вас более изощренные способы убивать время. Или ты здесь, потому что у тебя снова проблемы с семьей, и вам нужно кого-то мучить? Джереми нет в городе, если что. Он рассмеялся. Звук вышел коротким, резким, лишенным всякой веселости. — Ты говоришь со мной, как с непослушным ребенком, — заметил он, делая шаг вперед. Она не отступила, но ее зрачки слегка расширились. — Очень смело. Или очень глупо. — Я практикуюсь на Деймоне, — парировала она. — По сравнению с его драматизмом, вы все кажетесь… предсказуемо мрачными. Так что, может, перейдем к делу? Ты хочешь чай? Виски? Или сразу к угрозам и монологам о вечном страдании? Он смотрел на ее губы, которые произносили эти дерзкие слова. Те самые губы, что в его снах шептали совсем иное. Ирония ситуации была пыткой сладчайшей. Она стояла здесь, вся в своей смертной, стервозной невинности, и не подозревала, что уже владела им так, как не владел никто за последние столетия. — Нет, — тихо сказал он, и его голос внезапно стал опасным, как шелест лезвия по ножнам. — Ни чая, ни виски. Ни угроз. Пока что. Он сделал еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. Он видел, как учащается пульс на ее шее, но ее взгляд не дрогнул. — Я здесь, — продолжил он, почти шепотом, — потому что ты стала для меня… навязчивой идеей, Кайли Гилберт. И я пришел выяснить, стоит ли реальность тех призраков, что ты мне подсовываешь. Она нахмурилась, искренне озадаченная. — Какие призраки? Искренность в ее голое была подобна удару кинжалом. Она даже не догадывалась. Вся его мука, все эти влажные, унизительные сны — были только его. Его личным адом. Кол Майклсон улыбнулся. На этот раз в его улыбке была вся тысячелетняя тяжесть, вся опасность и обещание боли. — О, нет, — прошептал он. — Ты мне не просто снилась. Это я… одержим тобой. И теперь, когда я здесь, мы выясним, сможешь ли ты смотреть на меня так же дерзко, когда поймешь, с чем имеешь дело. Он видел, как в ее глазах смятение сменилось первым, крошечным страхом. Не того страха, что парализует, а того, что обостряет чувства. Того, что предшествует падению. Наконец-то. Игра выходила на его поле. Он стоял перед ней, все еще полностью одетый, в то время как она, прислонившись к стене в своей же прихожей, смотрела на него расширенными зрачками. Внушение вампира — тонкое, неотразимое — уже пустило корни в ее сознание, смешавшись с ее собственным любопытством и тем странным влечением, которое она всегда скрывала за маской высокомерия. — Ты… ты хочешь этого, — голос Кола был низким, гипнотическим, он входил в нее глубже любого физического прикосновения. — Ты хочешь меня. Ты жаждешь почувствовать, каково это — быть со мной. На твоей кровати. В твоей комнате. Ты будешь просить меня об этом. Кайли медленно моргнула. Борьба на ее лице была тонкой, почти изящной. Страх сопротивлялся, но внушение и некая темная, запретная часть ее натуры, которую он угадал с первого взгляда, тянулись к нему. Ее губы приоткрылись. — Я… я хочу, — выдохнула она, и в голосе не было привычной стали, только хриплое, незнакомое ей самой признание. — Пожалуйста, Кол. На моей кровати. От одного только этого, от звука его имени на ее покорных устах, от запаха ее желания, смешанного со страхом, его тело отозвалось мучительной, каменной твердостью. Это был не просто голод вампира. Это была жажда обладания, тотального и безраздельного. Он взял ее за руку, и его прикосновение обожгло. Он повел ее наверх, в ее комнату — удивительно аккуратное, почти минималистичное пространство с большей кроватью, застеленной серым бельем. Он закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал как приговор. Когда он наконец поцеловал ее, у него поехала крыша. Не в переносном смысле. Древний, выверенный за века контроль дал трещину. Ее губы были мягкими, податливыми, но в ответе был огонь — тот самый, что тлел подо льдом. Она открылась ему с доверчивостью, которой не было в снах. Это была реальность. Ее вкус — кофе, мятная жвачка и что-то неуловимо сладкое, только ей принадлежащее — свел его с ума. Он не просто раздевал ее. Он срывал одежду, ткань рвалась под его пальцами с тихим шипением. Его собственные вещи падали на пол бесформенной грудой. Ему нужно было кожей к коже. Сейчас же. И вот она лежала на ее же серых простынях, совершенно обнаженная, сияющая в полумраке. Ее тело было стройным, с изящными линиями и упругими, нежными изгибами. И абсолютно девственным. Он понял это еще до того, как его пальцы, скользнув между ее бедер, нащупали туго натянутую, влажную преграду. От этого открытия в его груди взревел зверь. Она была его. Первой. Единственной в этом смысле. — Кол… — ее голос дрожал, когда он склонился над ней, покрывая ее шею, грудь, живот жадными, оставляющими следы поцелуями. Его руки сжимали ее бедра, ее талию, грудь, оставляя на бледной коже легкие, розовые отпечатки своей силы. — Я… я никогда… — Знаю, — прошипел он в кожу ее живота, чувствуя, как она вздрагивает. — И это делает тебя моей. Полностью. Он взял ее в первый раз медленно, мучительно медленно, подавляя инстинкт просто вломиться. Он смотрел, как ее лицо искажается от смеси боли и непостижимого удовольствия, как ее пальцы впиваются в его плечи, как ее глаза наполняются слезами, которые она отчаянно пытается сдержать. И когда преграда уступила, когда он погрузился в ее обжигающую, тесную влагу до самого конца, он издал звук, похожий на стон утопающего, нашедшего землю. Он начал двигаться. И мир сузился до хлюпающих звуков, прерывистых стонов и этого невероятного ощущения — она, горячая, живая, невероятно тесная, обнимала его, принимала. Он заставил ее кончить первый раз, еще даже не ускоряя ритма, просто находя тот самый угол, лаская ее клитор большим пальцем, пока ее тело не вздулось в тихом, шокированном крике, заливая его теплой волной. — Боже… Кол! — ее крик, полный невиданного ею ранее ощущения, был для него лучше любой музыки. Он потерял счет позам и оргазмам. Он переворачивал ее, ставил на колени перед зеркалом, заставляя смотреть, как он входит в нее сзади, как ее грудь колеблется в такт его яростным толчкам. Он сажал ее на себя сверху, и она, слабая, почти бессознательная от наслаждения, могла только лежать на его груди, пока он сам двигал ее бедрами, глубже, сильнее. Он поднимал ее, прижимал к холодному оконному стеклу и брал, стоя, и она кричала, царапая ногтями по конденсату, а за стеклом начинал брезжить рассвет. Он кончил в нее первый раз, глубоко, прижав ее к матрасу, когда она уже пережила третий, сбивший с нее дыхание оргазм. Но одной кульминации ему было мало. Как будто тысячелетнее воздержание от подлинной, не сонной связи вырвалось наружу лавиной. Он снова становился твердым, почти без перерыва, упиваясь ее бессильными попытками оттолкнуть его, ее хриплыми мольбами. — Кол, пожалуйста… не могу больше… остановись… Но он не останавливался. Он целовал ее мокрые от слез веки, соленые щеки, запекшиеся от поцелуев губы. Он входил в нее снова, находя ее чувствительную, опухшую плоть все такой же отзывчивой, заставляя ее стонать от переизбытка ощущений. Он трахал ее на полу, на ковре, снова на кровати, уже залитой их потом и ее соками. Каждая поза была исследованием, каждое движение — утверждением. Он открывал ее тело, как драгоценную книгу, читая по вздрагиваниям мышц, по изменениям в дыхании, как доставить ей и боль, и невыносимое удовольствие. Когда за окном посветлело, окрашивая комнату в серо-синие тона, она лежала на боку, полностью опустошенная, ее тело покрытое синяками от его пальцев, следами его зубов, блестящее от влаги. Он был сзади, все еще внутри нее, двигаясь медленно, почти лениво, наслаждаясь каждым мелким судорожным сжатием ее внутренностей, каждым ее слабым всхлипом. Она уже не просила остановиться. Она просто лежала и плакала тихими, бессознательными слезами, пока волны слабых, почти болезненных оргазмов продолжали прокатываться по ее истощенному телу. Он кончил в последний раз, когда первые лучи солнца упали на изголовье кровати. Он вышел из нее, и она беззвучно ахнула. Он лег рядом, смотря на потолок, слушая ее прерывистое, спящее уже дыхание. И тогда он понял. Он повернул голову, смотря на ее спящий профиль, на растрепанные волосы, на синяк на ключице. Его рука, почти без его воли, потянулась и легла на ее еще теплый, влажный от них обоих живот. Никогда. Никогда за все его долгие века, ни с одной ведьмой, вампиршей или смертной, не было такого. Ни в одной постели, ни в одном диком, мимолетном увлечении. Это не было просто физическим актом. Это было… поглощением. Слиянием. В его снах была жадность и ярость. Здесь, в реальности, было все это, помноженное на ее настоящие стоны, ее настоящие слезы, дрожь ее настоящей, нетронутой прежде плоти. На ее покорность, вырванную силой воли и внушением, и на ту искру ответного огня, что пробивалась даже сквозь боль и изнеможение. Это было в тысячу раз лучше. Настоящее. Его. Он притянул ее безвольное тело к себе, чувствуя, как она инстинктивно прижимается к источнику тепла. Его малышка Гилберт. Его навязчивая идея, теперь ставшая плотью. Рассвет был для него опасен. Но он не мог заставить себя уйти. Не сейчас. Он закрыл глаза, вдыхая запах ее кожи, смешанный с его собственным, и впервые за много-много лет сон, настоящий, спокойный сон, потянул его в свои объятия. Без кошмаров. Без призраков. Только с тяжестью ее тела на его руке и тихим, победным ритмом ее сердца.