Связь

Последние недели Кайли жила в постоянной дымке недосыпа. Темные круги под глазами стали ее постоянным макияжем, а кофе — единственным способом поддерживать видимость жизни. Она научилась кивать в нужных местах на лекциях, улыбаться своему парню с политологии механической улыбкой, но внутри нее все было выжжено и опустошено. Источник истощения был один — ночь. Каждую ночь, едва она закрывала глаза, приходил он. Кол. Но не тот, что являлся в ее комнату с угрозами и холодом. И не тот, что владел ею в той кошмарной, болезненной реальности. Этот сонный Кол был другим. Настойчивым, но не жестоким. Властным, но не ломающим. Он был… нежен. И эта нежность сводила ее с ума сильнее любого насилия. Она пыталась бороться. Пить снотворное, читать до рассвета, даже спать при ярком свете. Но стоило векам сомкнуться, реальность теряла очертания, и он был уже там, в самом центре ее размягченного сознания, ждал. А сегодняшняя ночь… сегодняшняя ночь была самой изощренной пыткой. Сон начался, как обычно, с ощущения тепла и безопасности. Она была в большой кровати с балдахином, не в ее комнате, а где-то в старинном, просторном помещении. Сквозь высокие окна лился лунный свет. И он лежал рядом, просто смотря на нее. Его рука лежала у нее на талии, большой палец медленно водил по ребрам. — Ты так устала, малышка, — прошептал он, и в его голосе была такая неподдельная забота, что у нее внутри все перевернулось. — Позволь мне. Позволь мне сделать тебе хорошо. Она хотела протестовать, сказать «нет», оттолкнуть его. Но во сне ее воля была ватной, а тело — податливым, жаждущим того утешения, которое он предлагал. Он не ждал ответа. Он просто начал двигаться. Его поцелуи начались с век, с легкого прикосновения губами к ее уставшим глазам, будто снимая с них тяжесть. Потом он спустился к шее, к ключице, целуя каждую точку медленно, с почти религиозным благоговением. Его пальцы расстегивали пуговицы ее ночной рубашки, и ткань мягко соскальзывала с ее плеч. Она не чувствовала страха, только нарастающее, сладкое напряжение. Когда его губы нашли ее грудь, она выдохнула стон, которого не узнала. Это был звук чистой, животной неги. Он ласкал ее языком, посасывал, но не кусал, не причинял боли, только возбуждал, доводя до дрожи. Она запустила пальцы в его волосы, не чтобы оттянуть, а чтобы прижать ближе. Он двигался все ниже, оставляя влажный след по ее животу. Он раздвинул ее бедра своими плечами, и она почувствовала, как горячий воздух коснулся самой сокровенной части ее. Прежде чем она успела что-то понять, он приник к ней ртом. Это было не похоже ни на что. Ни на грубые прикосновения ее парня, ни на ее собственные робкие эксперименты. Это было… мастерство. Тысячелетнее знание, направленное на одно-единственное, простое цели — ублажить ее. Его язык был то твердым и целенаправленным, то мягким и ласкающим. Он изучал каждую складку, каждую реакцию, выискивая тот ритм, который заставлял ее выгибать спину и вскрикивать в подушку. Он не торопился. Он словно пил ее, медленно, смакуя, вылизывая до последней капли ее стыдливого возбуждения, пока она не закричала, захлебываясь, в первой, сокрушительной волне оргазма, которая прокатилась от кончиков пальцев ног до макушки. Она лежала, безвольная и дрожащая, когда он поднялся и снова оказался над ней. Его глаза в лунном свете были темными, полными чего-то, что она не смела назвать. Он вошел в нее медленно, до самого конца, и она приняла его без сопротивления, ее тело все еще судорожно сжималось от пережитого экстаза. Он начал двигаться, и это было не яростное утверждение, а глубокая, ритмичная волна. Она обвила его ногами, притягивая глубже, и он застонал — низко, сдавленно. — Кайли… — прошептал он, и это было не повелительное, а прерывистое, полное изумления. Он перевернул ее, устроив сверху, посадив на себя. И вот она сидела на нем, чувствуя, как он заполняет ее полностью, а он лежал, смотря на нее снизу вверх, его руки лежали на ее бедрах, направляя, но не контролируя. — Скажи мое имя, — попросил он, и в его голосе была не команда, а мольба. — Пожалуйста. Она не могла отказать. Не в этом сне. Ее тело двигалось само, находя свой, инстинктивный ритм. Она смотрела на его лицо, на то, как оно искажается от наслаждения, и чувствовала странную, головокружительную власть. — Кол… — выдохнула она, и это было похоже на молитву. Он закрыл глаза, и выражение на его лице было почти… блаженным. Он притянул ее к себе, обняв так крепко, что она почувствовала каждую линию его тела. Его губы нашли ее ухо. — Кайли, — прошептал он снова, и его голос, хриплый, полный невероятной нежности и одержимости, обжег ее. — Моя Кайли. Так сладко… так… Именно в этот момент, когда волна второго, еще более глубокого оргазма уже начинала подниматься в ней, когда его шепот сливался с бешеным стуком ее сердца, она вырвалась из сна. Кайли очнулась с резким, прерывистым вздохом, как будто ее выдернули из теплой воды и бросили на лед. Она лежала на своей обычной кровати, в своей обычной комнате, в полной темноте. Тело было покрыто испариной, но не холодной, а горячей. Ноги были переплетены с простыней, белье мокрое и липкое. Между ног пульсировало, и это было не больное, раздраженное чувство, а глубокое, неудовлетворенное, стыдное возбуждение, оставшееся от сна. Но хуже всего был звук. Он все еще звенел в ее ушах, отдавался эхом в каждой клетке. Его голос, произносящий ее имя с такой… любовью? Сладостью? Обожанием? Этого не могло быть. Это был сон. Иллюзия, созданная ее же измученной психикой и его, черт возьми, вампирским влиянием. Она схватилась за голову, пытаясь выдавить из себя этот звук, это ощущение. Он был насильником. Монстром. Он сломал ее. Так почему же во сне его прикосновения казались единственным спасением? Почему его шепот звучал как единственная правда? Она села на кровати, дрожа. Рассвета еще не было. До утра оставались долгие, пустые часы, которые она должна была провести наедине с собой, со своим предательским телом и со знанием, что следующая ночь принесет то же самое. Или что-то еще более изощренное. Он не нападал на нее в реальности. Он даже не появлялся. Он просто методично, ночь за ночью, разбирал ее защиту по кирпичику, заменяя страх и ненависть на эту удушающую, сладкую зависимость от его сонной нежности. И она, вся сонная, разбитая, не находила в себе сил сопротивляться. Потому что часть ее, та самая, что стонала во сне и просыпалась возбужденной, уже не хотела сопротивляться. И это было самое страшное.