Невынужденная ошибка

Попытки королевского двора «вернуть Вильгельма к жизни» принимали порой абсурдные формы. Кто-то из придворных, уловив намеки на примирение с Августом (тот самый кивок на прощальной вечеринке), предложил организовать совместные выходные для молодых людей — мол, общее прошлое, теперь общее будущее в свете новых обязанностей Августа, нужно налаживать рабочий контакт. Вильгельм отреагировал с редкой для своего нынешнего состояния прямотой, почти грубостью: «Я готов сближаться с кем угодно из вашего списка «проверенных лиц». Но не с ним. У нас перемирие, но не более того. И я не обязан любить его с распростертыми объятиями за все, что было». Предложение тихо сняли с повестки. Единственное, на что он соглашался — это редкие, вырванные с боем выходные за городом, в том самом загородном дворце, который теперь навевал лишь тоску. Но он брал их только тогда, когда тиски в груди сжимались настолько, что оставаться на людях, даже в образе ледяной статуи, становилось физически невозможно. Он уезжал, чтобы в тишине и одиночестве дать волю ночным срывам, не рискуя быть услышанным. Чтобы походить по лесу, где не нужно было никому улыбаться. Это была не передышка, а эвакуация с поля боя для починки доспехов. Возвращение в Хиллерску 15 августа было для Вильгельма не началом учебного года, а возвращением на поле битвы, где он потерпел сокрушительное поражение. Он не спал два с половиной дня до этого. Его разум, разогнанный тревогой и остатками надежды, лихорадочно прокручивал сценарии. Симон вернется. Он должен вернуться. Школу же не закрыли окончательно, этот семестр — последний, но он есть. Значит, Симон будет здесь. Он придет в столовую. Мы увидимся. Случайно. Я буду готов. Я не буду давить. Просто взгляну. Или… или он сам подойдет? Нет, не подойдет. Но он будет здесь. В одном со мной пространстве. Вилле мысленно обходил все места: библиотека, Симон мог там сидеть, готовиться, музыкальный класс, конечно же, там, даже спортзал, маловероятно, но все же. Он проверял и перепроверял общее расписание, искал любую зацепку. Его ритуалы обострились: он трижды перечитывал список зачисленных на семестр (фамилии «Эриксон» там не было, но он объяснял это тем, что списки неполные, или Симон зачислен позже). Его пальцы под пластырями были снова в ужасном состоянии. Прием в школе выдался прохладным, в прямом и переносном смысле. Август, уже в новой роли связного с дворцом, встречал новых первокурсников, которые зачислились избранным потоком со следующей блестящей рекомендацией, и тех, кто вернулся. Вильгельм прошел мимо него, едва кивнув. Воздух был пропитан атмосферой не похорон, но тяжелого, невеселого прощания. Стены, хранившие столько их тайн и смеха, теперь казались просто старыми стенами. Вилле отправился в столовую в обеденное время. Сердце бешено колотилось, ударяя в ребра. Он зашел, стараясь казаться непринужденным, и сразу же начал сканировать зал. Его взгляд скользил по знакомым и незнакомым лицам, выискивая те самые кудри, ту самую осанку, знакомый профиль. И он не нашел. Вилле прошел между столами, делая вид, что ищет свободное место. Нигде. В углу он заметил группу новичков-первокурсников. Они, увидев его, резко замолчали, а затем, явно смущенные, кто-то из них неуклюже встал, другие последовали его примеру, демонстрируя неловкое, преувеличенное почтение. От этого жеста, внезапной мертвой тишины и десятков пар глаз, уставившихся на него с любопытством и страхом, Вильгельма физически затошнило. Он почувствовал себя экспонатом в музее уродств. Еле кивнув, он развернулся и вышел из столовой, так и не взяв еды. Тревога переросла в панику. Он проверил музыкальный класс — пусто. Библиотеку — только Сара, сидящая за дальним столом. Вильгельм замер в дверях, увидев ее. Если Симон и был здесь, то Сара точно знала, где. Он подошел, шаги по паркетному полу отдавались в тишине зала гулко, как удары молота. Сара подняла голову от книги. Ее лицо, обычно не выражавшее бурных эмоций, стало осторожным, закрытым. — Вильгельм, — произнесла она ровно, без приветствия. — Сара. Где он? — его голос прозвучал резко, сдавленно. Он не мог позволить себе предисловий. — Кто? — Не делай вид. Симон. Он должен был вернуться из Испании к началу семестра. Я не видел его нигде, его нет в списках. Где он? — каждое слово давило на нее, как груз. — Его нет здесь, — Сара отложила ручку, сложила руки на столе. Ее поза была неестественно прямой. — Это я вижу. Где он? — он наклонился немного, опираясь руками о край стола, вторгаясь в ее личное пространство. — Вильгельм, он уехал. — Куда? И насколько? — его голос сорвался на полушепот-полукрик, заставив пару учеников на другом конце зала обернуться. Сара не отводила глаз. В ее взгляде читалась не злоба, а решимость. Железная, непробиваемая решимость выполнить волю брата. — Я не могу тебе сказать. Он попросил меня никому не говорить. — Сара, я должен знать! Я должен с ним поговорить! Ты понимаешь? — в его голосе прозвучала настоящая, животная мольба, которую он уже не мог контролировать. — Нет. Ты не должен, и он этого не хочет. Он очень четко это сказал... — Ее слова были как удары молотка, забивающие гвоздь в крышку гроба. — Он уехал совсем. Не на выходные. Не на каникулы. Он не вернется в Хиллерска. Он… начинает новую жизнь. Без всего этого. — Она чуть заметно кивнула в сторону окон, за которыми высились стены школы, и, казалось, намекнула и на него самого. Вильгельм отпрянул, будто ее слова были физическим ударом. Воздух выходил из его легких. — Новая жизнь… — он повторил глухо. — А я? Я что, часть «всего этого», от чего нужно сбежать? Сара молчала. Ее молчание было красноречивее любых слов. Да. Ты — самая большая и болезненная часть этого «всего». — Скажи ему… — начал Вильгельм, но голос предательски дрогнул. — Скажи ему, что если он когда-нибудь… если он спросит… Скажи, что я… — Он не спросит, — мягко, но беспощадно перебила Сара. — Он сказал: если ты когда-нибудь спросишь… Скажи, что молчание — это тоже ответ. Ответ «нет». Вильгельм замер. Казалось, время в библиотеке остановилось. Он слышал тиканье старых часов на стене, но не мог соотнести его с биением собственного сердца, которое, похоже, замерло. Физическая боль, острая и жгучая, пронзила грудную клетку, чуть левее центра. Так сильно, что он инстинктивно прижал ладонь к этому месту. Вилле смотрел на Сару, но уже не видел ее, а только пустоту. Абсолютную, всепоглощающую. «Молчание — это тоже ответ. Ответ «нет»». Все. Конец. Не временная размолвка. Не пауза. Окончательный, бесповоротный, тихий приговор. И вынес его не суд, не родители, не обстоятельства. Вынес Симон. Просто отказавшись присутствовать. Вильгельм не сказал больше ни слова. Он просто развернулся и пошел прочь. Его шаги были неуверенными, будто он забыл, как ходить. Вильгельм прошел мимо столовой, мимо групп студентов, чей смех теперь звучал как издевательство из другого измерения. Он поднялся по лестнице в общежитие, не видя ничего перед собой. Он зашел в свою комнату — ту самую, где когда-то пахло его духами и дешевым шампунем Симона, где на полу валялись его учебники, а на подоконнике стояла гитара. Теперь комната была стерильно чиста, безлика, как номер в гостинице. Он закрыл дверь, повернул ключ. И тогда его ноги подкосились. Он сполз по двери на пол, спиной к холодному дереву. Слез не было, был только вакуум. Огромный, беззвучный вакуум, который засасывал внутрь все смыслы, все цели, все «зачем». Всё, ради чего он старался все это время. Ради чего он учился быть безупречным исполнителем, терпел терапию, боролся с навязчивыми мыслями в своей голове, пытался выстроить хоть какие-то границы с родителями. Ради чего он держался за надежду, что этот семестр, эта школа, это место их встречи станет мостом. Всё это оказалось гигантским, бессмысленным сооружением, возведенным на песке. А песок ушел из-под ног одним предложением: «Молчание — это ответ «нет»». Вильгельм сидел на полу, уставившись в противоположную стену, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно гаснет. Тихо, как перегорающая лампочка. Осталась только пустая, холодная колба, и темнота вокруг стала еще гуще, еще окончательнее. Он приехал сюда, чтобы вернуть свою жизнь. А обнаружил, что той жизни, которую он знал и за которую боролся, больше не существует. И бороться теперь было не за что, и не с кем. Сидя на холодном полу, прижавшись спиной к двери, Вильгельм уставился в темноту, которая сгущалась в углах комнаты. Мысли, ранее летевшие хаотичным вихрем, внезапно сложились в одну, чудовищно ясную и простую идею. Он не обычное частное лицо,  наследный принц, в конце-концов. У его семьи есть рычаги, доступ к информации, к системам, о которых обычные люди не знают. Не может же человек просто раствориться в воздухе... Должны быть следы: зачисление в другую школу, договор аренды, регистрация по месту жительства, банковские операции. Если Симон действительно уехал «совсем», он где-то обосновался. А найти его — вопрос ресурсов и воли. Это была не мысль, а вспышка отчаянной надежды, мгновенно перешедшая в действие. Он почти не осознавал, что делает, когда вытащил телефон из кармана, а пальцы дрожали, смазывая отпечатки на экране. Он нашел в контактах «Папа» и нажал вызов. В ушах пульсировал шум крови. Людвиг ответил быстро, как будто ждал. Его голос прозвучал осторожно, но спокойно: — Вилле? Все в порядке? — Пап, — голос Вильгельма был хриплым, сдавленным, обрывающимся на полуслове. — Можно… можно через твои каналы, через высшие правоохранительные органы… посмотреть? Куда уехал человек? Куда поступил? Просто найти… адрес. На той стороне повисла тяжелая, многословная пауза. Потом Людвиг вздохнул, и этот вздох донесся до Вильгельма как приговор. — Сын… даже если бы я очень хотел, ты сам ничего не сделаешь. Такие запросы… они не делаются просто так. И твоя мать… она не даст. Ни за что. Это было бы злоупотреблением властью в чистом виде, и она это прекрасно понимает. Последствия… — А ты? — вырвалось у Вильгельма, и в этом крике было столько боли и обвинения, что он сам испугался. — Ты можешь! Ты же король! Или это тоже ничего не значит? Ты можешь приказать! Или просто попросить! Ты же мой отец! Еще одна пауза, на этот раз наполненная такой тихой, безнадежной скорбью, что она была слышна сквозь тишину эфира. — Вильгельм, — Людвиг говорил медленно, подбирая каждое слово, будто ступая по тонкому льду. — Да, я могу. Технически. Но я не буду, потому что я не считаю это хорошей идеей. Если человек… если Симон действительно не хочет, чтобы его находили, если он уехал и скрыл следы, не сообщая тебе… то, возможно, лучший способ проявить к нему уважение, каким бы болезненным это ни было, — это оставить его в покое. Преследование… это не любовь. Это насилие. Каждое слово отца было как удар тупым ножом. «Не хорошая идея». «Оставить в покое». «Преследование — это насилие». Вильгельм слышал не голос отца, а голос системы, голос холодного рассудка, голос предательства. Последняя надежда, за которую он цеплялся, ломалась в его руках, и падал он не в воду, а в бездонную пропасть. — Я понял, — прошептал он, и его голос внезапно стал плоским, безжизненным. — Спасибо за… честность. Он не стал ждать ответа, сбросил вызов. Бросил телефон на пол так, что тот отскочил и ударился об ножку кровати. Вильгельм не хотел больше слышать ни одного звука, особенно звука голоса отца, который только что доказал ему всей своей мягкостью и «мудростью», что он бессилен. Хуже того — что он на стороне тех, кто отнимает у него последнее. Разочарование было таким острым и всеобъемлющим, что перехватило дыхание. Отец. Последний человек, от которого он ждал если не помощи, то хотя бы попытки понять его отчаяние. Отец, который сидел с ним на полу и помогал дышать во время панической атаки. Этот самый человек только что отказал ему в единственной, самой важной просьбе, прикрывшись моралью и «уважением». Для Вильгельма это было не уважение, а трусость. Капитуляция перед Кристиной, перед протоколом, перед этим проклятым «правильным образом действий». И тогда волна накрыла его с головой. Он не пытался бороться, Вильгельм дополз до кровати, судорожно открыл нижний ящик тумбочки, где в глубине, под стопками бумаг, лежал старый телефон, с которого начиналось их общение. Он был выключен, sim-карта извлечена, но память устройства была цела. Он включил его, и экран осветил его искаженное болью лицо. Он открыл галерею. Папка «S». Вилле не открывал ее с того дня. Фотографии хлынули на него водопадом цвета и света, который теперь казался ядовитым. Вот Симон смеется, зажмурившись на солнце в саду дворца. Вот он спит, уткнувшись носом в подушку, кудри растрепались, Вильгельм сделал его на рассвете, не в силах оторваться. Вот они вместе, зеркальное селфи в ванной Хиллерски, щека к щеке, глаза сияют. Каждый снимок был ударом по незажившей ране. Он пролистывал их, и по его лицу текли горячие, беззвучные слезы, падая на экран, смазывая улыбки. Потом он открыл архив голосовых сообщений. Их было немного. Симон не любил ими пользоваться, предпочитал текст. Но несколько осталось. Коротких. «Привет, принц, ты где?» — звучал его голос, живой, легкий, с легким испанским акцентом в интонациях. «Не забудь купить ту пасту, которую я люблю». «Спокойной ночи, мой любимый. Любимый же, да? Я вот считаю, что да». Каждое сообщение Вильгельм прослушивал по несколько раз, зажмуриваясь, стараясь уловить каждую полутональность, каждый шум на заднем плане, он впитывал этот звук, этот кусочек того Симона, который любил его, был рядом, и говорил с ним так нежно. Но каждый раз, когда сообщение заканчивалось, наступала мертвая тишина, еще более невыносимая, чем до этого. Вилле рыдал абсолютно не сдержанно. Его трясло, слезы и сопли текли ручьями, он давился собственными рыданиями, кусал кулак, чтобы не кричать. Он плакал за ту любовь, которая умерла. За того себя, который умер вместе с ней. За отца, который оказался не героем, а еще одним стражем тюрьмы. Он плакал, пока не заболели глаза уже ощутимо физически, что моргать было больно, и не пересохло горло, пока рыдания не сменились тяжелой, прерывистой икотой, а затем — полным, опустошающим истощением. К ночи, когда в окне погас последний отсвет заката, он поднялся с пола. Тело ныло, голова была тяжелой, как гиря, Вильгельм  подобрал оба телефона, свой текущий и старый, положил последний обратно в ящик, как в гроб. Потом умылся ледяной водой, глядя в зеркало на свое опухшее, жалкое отражение. Он не узнавал себя. И это было уже не страшно. Это было просто фактом. Вильгельм собрал вещи механически, без мысли, сел в машину и поехал в столицу, во дворец. Дорога пролетела в туманном молчании. Охранники у ворот отсалютовали, он проехал, не глядя. Он нашел отца в его личном кабинете. Людвиг сидел за столом, и на его лице было написано ожидание и тревога. Вильгельм остановился в дверях, не заходя внутрь. Он говорил ровным, лишенным всякой эмоции голосом, как автомат, отчитывающийся перед начальством: — Мне не здоровится. Я хочу оформить на пару дней освобождение от учебы. Медицинские основания — психическое истощение, если нужно, предоставлю справку от своего терапевта. Если за эти дни потребуется что-то сделать по королевским делам — я сделаю. В рамках моих обязанностей. Но в школу я в ближайшие дни не вернусь. Он не ждал ответа, не искал в глазах отца сочувствия или сопротивления, а просто констатировал. Это была не просьба. И в этой ледяной, официальной формулировке «психическое истощение» звучал такой горький, такой окончательный упрек, что Людвиг лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Вильгельм развернулся и пошел к своим покоям без какого-либо даже намека на облегчения. Он чувствовал только тяжесть того, что он теперь окончательно и полностью один. Даже отец остался по ту сторону стеклянной стены. А по эту сторону была только тьма, тишина и призрак мальчика с очаровательными кудрями, который навсегда растворился в ней, не оставив адреса.