Фантомная боль

Свет бьёт в глаза. Резкий. Белый. Режет сетчатку на полоски, как бритва по коже. Потом темнота. Потом снова белый. Стробоскоп пульсирует в такт басу, который ощущается не ушами – грудной клеткой. Вибрация проникает в рёбра, оседает в лёгких, мешает дышать ровно. Тарталья стоит у бара и не помнит, как сюда попал. Помнит улицу. Асфальт под ногами. Холодный ветер, который почему-то не охлаждал. Помнит, как шёл, не зная куда. Помнит неон над входом – розовый, ядовитый, обещающий забвение. А потом – уже здесь. Стакан в руке. Лёд звенит о стекло. Жидкость внутри прозрачная, но он не помнит, что заказал. Музыка давит на череп сверху, будто чья-то ладонь прижимает голову к стойке. Бас гудит низко, почти инфразвуком. В ушах шум – не от динамиков, изнутри. Белый шум мыслей, которые невозможно собрать в предложения. Он поднимает стакан. Пьёт. Холод обжигает горло, но вкуса нет. Вокруг – тела. Они движутся. Волнами. Как одно большое существо, расчленённое на фрагменты светом. Руки, плечи, лица. Улыбки, которые кажутся слишком широкими. Глаза, которые смотрят сквозь, а не на. Никто не видит его. Он сам себя почти не видит. В зеркале за барной стойкой – силуэт. Знакомые черты, но будто чужие. Как будто кто-то надел его лицо и носит неправильно. Скулы острее, чем должны быть. Взгляд пустой. Он отводит глаза. Смотрит на танцпол. И тогда видит её. Нет. Не может быть. Свет снова бьёт. Белый. Чёрный. Фиолетовый. Лица исчезают, появляются, меняются местами. Он моргает. Пытается сфокусироваться. Волосы. Светлые. Короткая стрижка. Профиль, который он узнал бы слепым. Люмин. Сердце не ускоряется. Оно останавливается. На долю секунды. Потом бьётся слишком медленно. Удары отдаются в висках, в запястьях, по всему телу. Будто кровь густеет, превращается в ртуть. Она стоит у края танцпола. Одна. Руки скрещены на груди. Смотрит в пустоту перед собой. Свет падает на её лицо под углом, превращая черты в набор теней. Это не она. Не может быть она. Он снова смотрит в зеркало. Ищет её отражение. Находит. Силуэт, размытый дымом. Та же поза. Те же волосы. Реальность скользит. Как мокрая плитка под ногами. Он ставит стакан на барную стойку. Промахивается. Лёд высыпается, катится по дереву, падает на пол. Бармен что-то говорит, но слов не слышно. Только музыка. Только бас. Люмин не двигается. Он делает шаг вперёд. Толпа между ними кажется непроходимой.

***

Она не хотела приходить. Не помнит, кто позвал. Может, никто. Может, она сама себе придумала причину, потому что оставаться дома было невыносимо. Квартира слишком тихая. Стены слишком близко. Потолок нависает, как крышка гроба. В тишине слишком громко слышно, как она дышит. Как стучит сердце. Как мысли цепляются друг за друга, образуя петли, из которых нет выхода. Поэтому она здесь. В шуме. Музыка должна была заглушить. Вместо этого она усиливает. Бас ударяет в грудь, заставляет тело вздрагивать в ритме, которого она не выбирала. Свет режет зрение на кадры. Она видит мир стоп-кадрами. Улыбающееся лицо. Чья-то рука в воздухе. Бокал, полный янтарной жидкости. А потом – темнота. И в темноте – его силуэт. Нет. Она закрывает глаза. Открывает. Свет возвращается. Фиолетовый. Зелёный. Красный. Он всё ещё там. У бара. Высокий. Рыжие волосы, которые свет превращает в медь. Профиль, который она знала лучше, чем свой собственный. Тарталья. Её руки сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль острая, отчётливая. Единственное, что ощущается реальным. Она не верит глазам. Это место слишком большое, город слишком огромный, вероятность слишком мала. Но он здесь. Или это галлюцинация. Продукт усталости. Недосыпа. Алкоголя, которого она не пила, но который всё равно ощущается в крови, как яд. Он поворачивается. Смотрит в её сторону. И мир разваливается. Их глаза встречаются. Или не встречаются. Может, она смотрит мимо. Может, он видит не её, а кого-то за её спиной. Но что-то происходит. Воздух между ними сгущается. Становится плотным. Вязким. Музыка не исчезает, но отдаляется, будто её заталкивают под воду. Тарталья делает ещё шаг. Толпа не расступается. Он протискивается сквозь тела. Плечом задевает кого-то. Женщина оборачивается, смеётся, что-то кричит. Он не слышит. Видит только её. Люмин стоит неподвижно. Как статуя. Как призрак. Реальна ли она? Он не знает. Знает только, что если отведёт взгляд – она исчезнет. Расстояние сокращается. Метр. Полметра. Он останавливается. Слишком близко. Слишком далеко. Люмин смотрит на него. Лицо бесцветное в этом свете. Глаза широкие. Зрачки расширены. Она дышит часто. Он видит, как движется грудь под тонкой тканью топа. – Ты... – начинает он. Музыка взрывается. Новый трек. Бас падает, как молот. Слова исчезают, не успев оформиться. Она не отвечает. Может, не услышала. Может, слышала, но отказывается признавать. Они стоят. Вокруг танцуют. Кричат. Смеются. Они стоят в эпицентре шторма и не двигаются. Он выглядит хуже. Нет. Не хуже. По-другому. Тоньше. Острее. Под глазами тени, тёмные, как синяки. Скулы проступают резче. Он всегда был худым, но сейчас в его теле есть что-то хищное. Голодное. Люмин пытается вспомнить, когда видела его последний раз. Не может. Воспоминание размыто. Как фотография, которую слишком долго держали на солнце. Цвета выгорели. Детали исчезли. Осталось только ощущение. Боль. Холод. Пустота. Он говорит что-то. Она не слышит слов. Видит движение губ. Видит, как морщится его лоб. Видит руку, которая тянется к ней, останавливается на полпути. Не касается. Висит в воздухе. Неопределённая. Как вопрос без ответа. Она делает шаг назад. Он замирает. Рука падает. Он не должен быть здесь. Она не должна быть здесь. Они не должны быть в одном пространстве, в одном времени, в одном городе. Но вот они. И мир вокруг перестаёт быть цельным. Тарталья чувствует, как реальность трескается. Незаметно. По швам. Свет становится слишком ярким и одновременно тусклым. Звуки наслаиваются друг на друга – бас, голоса, стук его собственного сердца – превращаясь в какофонию, которая не имеет смысла. Он смотрит на Люмин. Она смотрит на него. И в её глазах он видит то же самое. Страх. Не его. Не её. Страх того, что происходит сейчас. Что между ними снова возникает эта связь. Невидимая. Неразрывная. Та, от которой они бежали. Та, которая разрушила их обоих. Кто-то врезается в Тарталью сбоку. Пьяный парень, размахивающий руками в такт музыке. Извиняется, не извиняется – неважно. Тарталья качается. Ловит равновесие. Отводит взгляд на секунду. Когда смотрит обратно, Люмин уже движется. Не к нему. Прочь. Она разворачивается. Идёт к выходу. Быстро. Почти бежит. Что-то внутри него ломается. Или наоборот – срастается. Он не думает. Идёт следом.

***

Коридор. Узкий. Стены чёрные, обитые чем-то мягким, поглощающим звук. Неон тянется по потолку – синий, болезненный, как вены под кожей. Музыка здесь глуше. Не исчезает, но превращается в фоновый гул. Сердцебиение здания. Люмин останавливается посреди коридора. Спиной к нему. Плечи напряжены. Руки сжаты в кулаки по швам. Тарталья замирает в нескольких шагах. Они не одни. Кто-то проходит мимо. Пара, целующаяся у стены. Девушка, которая плачет в телефон. Но эти люди не реальны. Они – декорации. Фон. Реален только он. Реальна только она. – Люмин, – его голос звучит чужим. Хриплым. Как будто он не говорил несколько дней. Она не оборачивается. – Не надо. Два слова. Тихие. Но отчётливые. – Я просто... – Не надо, – повторяет она. И тогда разворачивается. Лицо мокрое. Нет. Не слёзы. Пот. Или конденсат от влажного воздуха. Макияж размазан под глазами. Тёмные разводы, как раны. Она смотрит на него, и в её взгляде – ярость. Не на него. На ситуацию. На случайность. На жестокость вселенной, которая столкнула их здесь, в этом месте, в эту ночь. – Почему ты здесь? – спрашивает она. Вопрос абсурдный. У него нет ответа. – Не знаю. Она смеётся. Звук короткий, острый, как удар. – Конечно. Пауза. Неон мигает. Синий свет превращает её лицо в маску. Потом гаснет. В темноте она почти невидима. – Ты выглядишь... – начинает он. – Не говори. – ...как призрак. Слова вырываются раньше, чем он успевает остановиться. Люмин закрывает глаза. Когда открывает, в них что-то другое. Признание. – Ты тоже. Они стоят. Время перестаёт двигаться линейно. Секунды растягиваются. Или сжимаются. Тарталья не знает, сколько прошло. Минута? Час? Музыка пульсирует за стенами. Ритм проникает сквозь бетон, вибрирует в полу. Он чувствует его подошвами ног. Костями. – Мне нужно уйти, – говорит Люмин. Но не двигается. – Тогда уходи. Она смотрит на него. Он видит, как её губы дрожат. Как напрягается челюсть. – Не могу. – Почему? – Потому что если уйду сейчас... – она замолкает. Сглатывает. – ...не знаю, был ли ты вообще здесь. Слова падают между ними. Тяжёлые. Как камни. Тарталья понимает. Потому что чувствует то же самое. Это ощущение, что она – единственное реальное в этом мире. Что всё остальное – декорация. Иллюзия. Что если она исчезнет, он тоже перестанет существовать. – Я здесь, – говорит он. Голос ломается на последнем слоге. – Докажи. Он не знает, как. Протягивает руку. Медленно. Как к дикому животному. Люмин смотрит на его ладонь. Не двигается. Потом – быстро, резко – хватает его запястье. Её пальцы холодные. Сильные. Давят на пульс. Она считает удары. Он не дышит. – Слишком быстро, – шепчет она. – Знаю. Она не отпускает. Он не отстраняется. Они стоят, связанные касанием, и мир вокруг продолжает рассыпаться. Кто-то кричит из основного зала. Смех, визг. Музыка взрывается новым треком. Агрессивным. Искажённым. Люмин дёргается. Отпускает его руку. Шаг назад. Тарталья чувствует холод там, где были её пальцы. – Я не могу этого, – говорит она. Не смотрит на него. – Чего? – Быть рядом с тобой и не... Она не заканчивает. Он знает конец фразы. ...не разваливаться. ...не терять себя. ...не забывать, кто я без тебя. – Тогда не будь, – говорит он. Жёстко. Зло. Она поднимает взгляд. Глаза блестят. – Ты думаешь, я не пыталась? Молчание. – Я пыталась, Аякс. Его имя. Настоящее. Она не произносила его так давно, что звук режет острее любого ножа. – Я уезжала. Удаляла твой номер. Сжигала всё, что напоминало. Но ты всё равно здесь. Всегда. В каждом зеркале. В каждом отражении. Я поворачиваюсь – и вижу тебя. Я просыпаюсь – и слышу твой голос. Я... Голос ломается. Она закрывает лицо руками. Плечи вздрагивают. Беззвучно. Тарталья стоит. Парализованный. Хочет обнять её. Хочет убежать. Хочет исчезнуть. Делает шаг вперёд. Она чувствует. Опускает руки. Смотрит на него. – Не подходи. – Почему? – Потому что если ты подойдёшь, я не смогу тебя отпустить. Опять. Слова висят в воздухе. Он останавливается. Она права. Он знает это. Если прикоснётся сейчас – они оба утонут. Но ноги двигаются сами. Он подходит. Она не отступает. Они стоят так близко, что он чувствует тепло её тела. Запах – знакомый, болезненно знакомый – смешанный с потом, алкоголем, дымом. Люмин смотрит вверх. Глаза на уровне его подбородка. – Скажи мне, что ты не реален, – шепчет она. – Я реален. – Скажи, что это сон. – Это не сон. – Скажи, что когда я проснусь, ты исчезнешь. – Я не исчезну. Её рука поднимается. Ладонь ложится на его грудь. Над сердцем. Она чувствует удары. Быстрые, неровные. – Ты всегда исчезаешь, – говорит она. Голос пустой. – Люмин... – Даже когда рядом. Ты уходишь. В себя. В те места, куда я не могу. И я остаюсь одна. С призраком. С тенью. С кем угодно, но не с тобой. Каждое слово – удар. Он не может дышать. – Я пытался... – Я знаю. – Я не хотел... – Я знаю. – Тогда почему... – Потому что этого недостаточно. Она убирает руку. Холод обрушивается на него, как волна. – Я люблю тебя, – говорит Люмин. Просто. Без эмоций. Как констатацию факта. – Я всегда буду любить. И именно поэтому мы не можем быть вместе. Потому что ты съешь меня живьём. А я дам тебе это сделать. И мы оба умрём. Медленно. Болезненно. Не оставив друг от друга ничего. Тишина. Неон мигает. Музыка гудит. Тарталья чувствует, как что-то внутри него рвётся. Не сердце. Что-то глубже. Основа. То, на чём держалась иллюзия, что он ещё способен быть целым. – Тогда съешь меня, – говорит он. Голос низкий. Хриплый. – Я уже мёртв без тебя. Какая разница? Люмин смотрит на него. И в её глазах – такая боль, что он хочет закричать. – Мне есть разница, – шепчет она. Поворачивается. Идёт прочь. Он стоит. Смотрит, как она уходит по коридору. Силуэт становится меньше. Неон превращает её в набор теней. Потом она сворачивает за угол. Исчезает. И мир схлопывается.

***

Тарталья не помнит, как вернулся в основной зал. Помнит только, что вдруг оказался в центре танцпола. Тела вокруг. Музыка оглушает. Свет режет глаза. Он стоит неподвижно среди движущейся толпы. Его толкают. Задевают локтями. Наступают на ноги. Он не чувствует. Смотрит в одну точку. На выход. Она не вернётся. Он знает. Но не может заставить себя уйти. Потому что пока он здесь, в этом месте, где они встретились – она ещё не совсем ушла. Ещё есть шанс, что это сон. Что он проснётся. Что её не было. Что ничего не было. Но телефон в кармане вибрирует. Он достаёт. Экран ослепляет в темноте. Сообщение. От неё. Одна строчка. «Не ищи меня». Руки трясутся. Он убирает телефон. Закрывает глаза. Музыка давит. Бас стучит в рёбра. Свет рвёт веки даже сквозь сомкнутые ресницы. Он стоит. И чувствует, как исчезает.

***

Люмин выходит на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо. Резкий. Трезвящий. Она делает несколько шагов. Останавливается. Оборачивается. Дверь клуба закрыта. Неон над ней мигает. Розовый. Ядовитый. Внутри – он. Она знает. Чувствует. Как будто между ними натянута нить. Невидимая. Которую невозможно порвать. Она сжимает телефон в кармане. Отправила сообщение. Три слова. Недостаточно. Слишком много. Хочет вернуться. Хочет бежать. Стоит на тротуаре, дрожа, не от холода. Город вокруг шумит. Машины. Голоса. Жизнь. Но всё кажется далёким. Ненастоящим. Как декорация. Единственное реальное – клуб за спиной. И человек внутри. Который разрушает её одним своим существованием. Она делает шаг вперёд. Потом ещё один. Идёт прочь. Не оглядывается. Если обернётся – вернётся. И тогда они оба погибнут.

***

Час ночи. Два. Три. Тарталья не знает. Время перестало существовать. Он пьёт. Стакан за стаканом. Вкуса нет. Только жжение в горле. Танцует. Или его качает толпа. Неважно. Смотрит в зеркала. Ищет её отражение. Не находит. Но чувствует присутствие. Фантомное. Как боль в ампутированной конечности. Она здесь. Нет. Она ушла. Но след остался. В воздухе. На его коже. В каждом вдохе. Кто-то обнимает его сзади. Женщина. Пьяная. Смеётся. Прижимается. Он стоит неподвижно. Она отстраняется. Что-то говорит. Обиженно. Уходит. Он не замечает. Смотрит на свои руки. Они дрожат. Реален ли он? Или это просто набор костей, мяса, крови, который движется по инерции? Без неё – он не уверен.

***

Люмин сидит на остановке. Автобусов нет. Давно. Метро закрыто. Она просто сидит. Смотрит на асфальт. Телефон в руках. Экран погас. Она не пишет. Не звонит. Молчит. Но мысли кричат. Вернись. Не возвращайся. Спаси его. Спаси себя. Ты нужна ему. Он убьёт тебя. Круг замыкается. Снова и снова. Она закусывает губу. До крови. Боль. Острая. Реальная. Якорь. Без него она бы уже растворилась. Ветер поднимается. Холодный. Пронизывает насквозь. Она не двигается. Сидит. Ждёт. Чего? Не знает. Может, что он найдёт её. Может, что сама найдёт силы встать и уйти. Может, что рассвет сотрёт эту ночь. Как будто её не было.

***

Клуб закрывается. Свет включается. Резкий. Белый. Беспощадный. Люди вздрагивают. Жмурятся. Превращаются из теней в обычных уставших пьяных. Музыка обрывается. Тишина оглушает. Тарталья стоит посреди опустевшего зала. Охранник подходит. Говорит что-то. Указывает на выход. Он кивает. Не слыша. Идёт к двери. Выходит. Улица встречает холодом. Рассвет близко. Небо на востоке светлеет. Серое. Грязное. Он стоит на тротуаре. Смотрит влево. Вправо. Пусто. Она ушла давно. Он знает. Но всё равно ищет. Делает несколько шагов. Останавливается. Что он делает? Она сказала – не ищи. Он должен слушаться. Должен отпустить. Должен... Ноги несут его вперёд. Сами. Без участия разума.

***

Люмин видит его издалека. Силуэт. Знакомый. Идёт по улице. Медленно. Как во сне. Она поднимается с лавки. Хочет уйти. Спрятаться. Но ноги не слушаются. Он подходит ближе. Поднимает голову. Видит её. Останавливается. Они стоят. Метров десять между ними. Тротуар пустой. Город спит. Только они. И рассвет. Свет серый, мёртвый, превращает всё в чёрно-белое кино. – Я сказала не искать, – голос Люмин тихий. – Я не искал. – Тогда почему ты здесь? – Не знаю. Пауза. Ветер шевелит её волосы. Он смотрит, как они прилипают к мокрым щекам. Она плакала. Его сердце сжимается. – Иди домой, Аякс. – Ты тоже. – Я не могу. – Почему? – Потому что если пойду сейчас... я вернусь. К тебе. Я не удержусь. Слова срываются. Сломанные. Отчаянные. Тарталья делает шаг вперёд. – Тогда возвращайся. – Нет. – Люмин... – Я не могу снова через это пройти. Не могу. Я едва выжила в первый раз. – Я тоже. Она смеётся. Звук истеричный. – Тогда зачем?! Зачем ты здесь?! Зачем не уходишь?! Он не отвечает. Потому что ответа нет. Он не знает, зачем. Знает только, что не может. Люмин закрывает лицо руками. – Уйди. Пожалуйста. Просто уйди. Дай мне хоть шанс забыть. – Ты не забудешь. – Тогда дай мне попытаться! Крик разрывает тишину. Эхо отражается от стен. Тарталья стоит. Потом – медленно – кивает. – Хорошо. Разворачивается. Делает шаг. Ещё один. – Подожди. Голос тихий. Ломаный. Он останавливается. Не оборачивается. – Если я попрошу тебя остаться... – Люмин делает паузу. – ...ты останешься? Молчание. Потом: – Да. – Даже зная, что это убьёт нас? – Да. Её дыхание сбивается. Он слышит. Хотя между ними метры. – Тогда уходи. Прямо сейчас. Не оборачивайся. Не останавливайся. Просто иди. Он стоит. Каждая клетка тела кричит: обернись, вернись, обними её, не отпускай. Но он идёт. Один шаг. Второй. Третий. Расстояние растёт. Он не оборачивается.

***

Люмин смотрит, как он уходит. Силуэт становится меньше. Растворяется в сером свете. Исчезает за углом. Она стоит. Одна. Ветер холодный. Режет кожу. Она обнимает себя руками. Дрожит. Не от холода. Город просыпается. Где-то открывается магазин. Где-то запускается двигатель. Жизнь продолжается. А она стоит на пустой остановке. И чувствует, как что-то внутри умирает окончательно. Не сердце. Надежда. Что когда-нибудь станет легче. Что когда-нибудь она перестанет искать его в толпе. Что когда-нибудь проснётся и не вспомнит его имя. Но она знает. Этого не случится. Никогда. Она будет видеть его везде. В каждом рыжеволосом прохожем. В каждом смехе, похожем на его. В каждом отражении, которое на долю секунды покажется знакомым. Он останется с ней. Призраком. Тенью. Проклятием. И она будет нести это. До конца. Потому что любовь не исчезает просто так. Она остаётся. Как шрам. Как рана, которая не заживает. Как яд, отравляющий каждый вдох. Люмин опускается обратно на лавку. Достаёт телефон. Смотрит на экран. Его номер всё ещё там. Она не удалила. Не смогла. Большой палец зависает над кнопкой вызова. Дрожит. Опускается. Нажимает. Гудки. Один. Два. Три. – Алло? Голос хриплый. Усталый. Она не говорит. Только слушает, как он дышит. – Люмин? Она закрывает глаза. – Скажи мне, что всё будет хорошо. Молчание. – Не могу. – Солги. Пауза. Долгая. – Всё будет хорошо, – шепчет он. И они оба знают, что это ложь. Она кладёт трубку. Блокирует номер. Удаляет контакт. Стирает переписку. Убирает телефон. Встаёт. Идёт. Не оглядываясь. Потому что если обернётся – вернётся. А возвращаться некуда. Они сожгли всё дотла. Остался только пепел. И память. Которая никогда не отпустит.

***

Тарталья стоит посреди своей квартиры. Рассвет заливает комнату серым светом. Он смотрит на телефон в руке. Соединение прервано. Экран пустой. Он пытается перезвонить. Не проходит. Пишет сообщение. Не доставлено. Она заблокировала его. Окончательно. Телефон падает на пол. Он опускается вслед за ним. Спиной к стене. Обхватывает голову руками. Не плачет. Слёз нет. Только пустота. Огромная. Всепоглощающая. Та самая, от которой он бежал в клуб. Она вернулась. Усилилась. Заполнила всё. Он сидит. Смотрит в одну точку. И чувствует, как перестаёт быть реальным. Мир вокруг – декорация. Звуки – фоновый шум. Свет – просто свет. Без неё всё теряет смысл. Становится плоским. Картонным. Фальшивым. Он пытается вспомнить, кем был до неё. Не может. Была только она. И пустота, в которую он падал, когда её не было рядом. Сейчас он падает снова. Но на этот раз знает: дна нет. Он будет падать вечно.

***

Неделя проходит. Месяц. Жизнь движется. Тарталья ходит на работу. Разговаривает с людьми. Улыбается. Всё механически. Как робот. Ночами возвращается домой. Стоит у окна. Смотрит на город. Огни. Машины. Жизнь. Где-то там она. Дышит. Существует. Без него. Он гуглит её имя. Ничего. Ищет в соцсетях. Заблокирован везде. Она стёрла его. Полностью. Как будто его не было. Но он был. И это не стереть. Он ложится в кровать. Закрывает глаза. Видит её. Всегда её. Сон не приходит. Только образы. Её лицо в неоновом свете. Её голос. Её руки, которые держали его запястье, считая пульс. Её взгляд, полный боли. Он открывает глаза. Темнота. Пустота. Он один. И будет один. Навсегда.

***

Люмин меняет город. Переезжает. Новая квартира. Новая работа. Новые лица. Пытается начать заново. Не получается. Всё напоминает. Цвет волос прохожего. Смех в кафе. Песня по радио. Она вздрагивает. Оборачивается. Никого. Только призраки. Она удаляет номер. Но помнит его наизусть. Блокирует аккаунты. Но вводит его имя в поиск каждую ночь, никогда не нажимая «найти». Она говорит себе: забудь. Тело не слушается. Оно помнит. Как его руки касались. Как его дыхание согревало шею. Как его голос звучал по утрам. Она принимает душ. Вода горячая. Почти кипяток. Пытается смыть воспоминания. Не смывается. Они въелись под кожу. Стали частью её. Неотделимой. Она ложится спать. Просыпается посреди ночи. Тянется рукой. Кровать пустая. Холодная. Она обнимает подушку. И впервые за месяц плачет. Беззвучно. Долго. До рассвета.

***

Проходит год. Они не встречаются. Не пишут. Не звонят. Живут. Отдельно. В параллельных мирах, которые никогда больше не пересекутся. Но каждый несёт другого внутри. Как проклятие. Как болезнь. Как часть себя, которую невозможно ампутировать, не умерев. Тарталья стоит в другом клубе. Другой город. Другая музыка. Но ощущение то же. Дереализация. Мир ненастоящий. Он смотрит в зеркало. Видит себя. Худой. Бледный. Пустой. Призрак. Она была права. Он стал призраком. Существующим, но не живущим. Функционирующим, но не чувствующим. Свет бьёт в глаза. Музыка давит. Он закрывает глаза. И видит её. Всегда её.

***

Люмин сидит на балконе. Ночь. Тихая. Город внизу спит. Она курит. Хотя не курила раньше. Дым поднимается. Растворяется в темноте. Как воспоминания. Которые не исчезают. Только размываются. Становятся менее острыми. Но всё равно болят. Она смотрит на звёзды. Где-то там он. Под этим же небом. Дышит. Существует. Помнит ли? Конечно. Так же, как она. Потому что это не та боль, которая отпускает. Это та, с которой живут. До конца. Она затягивается. Выдыхает. Смотрит, как дым поднимается. И шепчет в пустоту: – Прости. Никто не отвечает. Только ветер. Холодный. Безразличный. Равнодушный к боли, которую несут двое людей на противоположных концах города. Двое людей, которые любили друг друга так сильно, что разрушили. И теперь живут с обломками. Внутри. Навсегда. Конец. Но не освобождение. Только продолжение. Бесконечное. Как эхо. Как шрам. Как дереализация, которая не проходит. Они живы. Но не живут. Существуют. В мирах, которые перестали быть реальными в ту ночь, когда встретились в клубе. Некоторые встречи не лечат. Они ломают. Окончательно. Без права на восстановление.