ближе

«Он наш» Именно это присылает Кевин за день до того, как они с Ваймаком должны вернуться из Милпорта. Потрясающие новости, как жаль, что Эндрю похер. Он ждал Кевина, только чтобы снять напряжение. Команды он выполняет плохо, почти не в его вкусе, слишком длинный, чтобы нормально целоваться, но Кевин имеет существенное преимущество над всеми его попытками в познание своей сексуальности: Эндрю может к нему прикасаться. «Он приедет в мае и будет пока жить у отца» «Проблемы в семье» «А, походу у него ее больше нет» Эндрю вдавливает окурок в ограждение крыши и возвращается в комнату. Кевин продолжает сыпать ему сообщениями о новеньком, как будто Эндрю есть до всего этого дело. Если они иногда трахаются, это не значит, что Эндрю может выносить его больше нескольких минут. «С ним мы точно пройдем в тройку» Он ставит телефон на беззвучный, игнорируя влажные мечты Кевина о чемпионстве.

***

Ники останавливает машину в сантиметрах от их ног. Новенький — Нил — практически вываливается с пассажирского сидения и припадает руками к машине, пытаясь отдышаться. — Прости, малыш, я предупреждал, что лихо вожу, — говорит Ники, но совсем не выглядит виноватым. Нил похож на бомжа больше, чем все, кто когда-либо играл за их команду или рассматривался на место нового нападающего. Футболка висит на нем, слегка оголяя острые ключицы, джинсы выглядят мешковато, кроссовки истрепанные, грязные и, возможно, рваные. Кажется, Ваймаку придется расчехлять свой бюджет, чтобы заставить новенького выглядеть хотя бы похожим на человека. Когда Нил поднимает голову, он смотрит прямо на него. Блядство. Весь свой поношенный ужасный внешний вид Нил окупает лицом. Эндрю пытается целых пять секунд доказать себе, что не заинтересован, в течение которых новенький все так же пялится на него, моргая своими большими невыносимо голубыми глазами. Какой это оттенок? Лазурный? — Покажем тебе квартиру тренера. Где твои вещи? — Его багаж умещается в одну сумку, представляете? Я думал, это невозможно. Нил пожимает плечами, его футболка съезжает с одного плеча, и Эндрю точно не пялится. С этим надо что-то сделать и очень срочно. — У нас не было денег. — У нас нет времени на это дерьмо. Давайте живее, — Эндрю, в конце концов, не выдерживает. Он поднимается первым, чтобы не обращать внимание на новенького, не дожидаясь остальных. Ни один из Лисов не получил нормального знакомства, и Нил не должен быть исключением. И если Эндрю понравился его голос, об этом не обязательно знать всем.

***

Эндрю выкуривает сигарету на крыльце дома Эбби, а затем закрывает их с Кевином комнату на ключ. Он реагирует на звук, поднимая взгляд с ноутбука, и вопросительно наклоняет голову. — Что, сейчас? — Да. — Мне надо досмотреть игру. — Потом досмотришь. Кевин вздыхает так громко, будто ничего не получает от их сделки, и присматривается к Эндрю, который уже наклоняется над ним. — Ты раздражен. Эндрю тыкает ему в щеку пальцем, отворачивая от себя его невыносимое лицо. — Я говорил тебе, не лезть мне в голову. — Прости, что я не могу это контролировать, — сарказмом в его словах можно поливать утренние панкейки. — Я не думал, что стану просто отдушиной, чтобы снять напряжение. Эндрю хмурит брови, потому что какого черта. — Это просто секс. Он нужен для того, чтобы снять напряжение. А теперь, после того, как я все разжевал, я могу тебе отсосать? Кевин затыкается, возможно, самое умное его решение за всю неделю, и Эндрю наконец может его поцеловать. Грубо, взяв за подбородок, впечатывая свои губы в его, чтобы самому себе доказать — он может. На самом деле Эндрю не знает, как работает его способность. Было бы, конечно, прекрасно, если бы ему рассказали добрые взрослые, но милостивый бог лишил его такой участи. Он избавил их с Аароном от матери, когда им было по 16, но если он считает, что одного доброго дела достаточно, чтобы в кого-то уверовать, он жутко ошибается. Воспитатели тоже не взяли на себя эту ответственность. Они быстро поняли, что к Эндрю лучше не прикасаться, — в основном, потому что это быстрее понял Эндрю и делал все, чтобы люди не поняли причины, — но рассказывать об этом каждой фостерной семье, видимо, было затруднительно с их стороны. Уже в десять лет последствия настигли его. Бедные и слабые тридцатилетние мужчины не знали, как сдерживать свое желание в штанах — силы Эндрю только росли и способствовали этому. Хотя он никогда не называл их силами, потому что это ебаное проклятие. И вот он здесь. Би говорит, что это может быть похоть или сексуальное влечение; вызывает ли он только физическое или психологическое желание, она не уверена. Не то чтобы у него была выборка и возможность опросить подопытных. «По шкале от одного до десяти оцените желание, которое возникло у вас при контакте с испытуемым?» В одном они уверены точно — оно всегда направлено в сторону Эндрю. Кевин был единственным в его осознанной жизни, к кому он прикоснулся, и ничего не случилось. Эндрю бы счел это благословением, но это по части Рене. Возможно, у жизни слишком жестокие шутки, но, вообще-то, Эндрю не мог не воспользоваться случаем. Жизнь шутит, и он смеется. Все честно. Кевин неплохой вариант. И они ничего друг другу не обещали. Они заключили сделку и оба её выполняли. Эндрю вытирает рот тыльной стороной ладони, пока Кевин застегивает штаны и громко дышит. Он смотрит на него, и Эндрю почти успевает выйти из комнаты, но Кевин быстрее. — Это из-за Нила? Да пошел он нахер. Новенький вообще тут ни при чем. — Это не твое дело, — говорит он и тем самым отвечает на вопрос Кевина. Вот же черт ублюдский. — Он спрашивал про тебя, — он уже кладет ладонь на дверную ручку, когда Кевин останавливает его еще раз. — Я не знал, что могу говорить, поэтому послал к тебе. Кажется, у вас все взаимно. Взаимно. К чертям эту взаимность. Ему это, блять, не нужно. Может, Кевин хочет расторгнуть сделку. Может, ему это надоело. Это не значит, что он может вкидывать никому не нужную информацию просто ради забавы. Он должен сказать нет прямо. Эндрю должен спросить. Не сейчас. — Ты заинтересован, — усмехается Кевин. — Я сказал тебе вылезать из моей головы, — говорит он и выходит из комнаты.

***

Нил оказывается быстрее всех, кого Эндрю или Кевин когда-либо встречали на поле. Кевин уже сталкивался с ним в игре, но Эндрю-то нет. Это интереснее, чем стоять на воротах; как будто не сводишь глаз с мухи: вот она подлетает близко, ты слышишь жужжание, но секунда — и она уже где-то далеко. Так он хотя бы не засыпает. Он старается на этой маленькой тренировке, потому что это чертова сделка. Это проституция, думает он, но Кевин никогда не говорил ничего против и принял сделку сразу же. Непонятно, кто кому нужнее. Эндрю кажется, что Кевин скоро разорвет сделку. Он кидает на него взгляды через все поле, будто пытаясь считать настроение или понять, как Эндрю нравится новенький. Быстрый, смекалистый, техника неплоха, в связке с Кевином уже работает слаженно. Ничего из этого он никогда не скажет вслух. Они разыгрывают матч на пятерых, и Нил забивает Эндрю один раз. Ники треплет его по волосам, что-то нашептывает, из-за чего Нил непонимающе хмурится, а потом говорит нет. Прочитано по губам. Четко и ясно. Интересно. Он вспоминает сообщения Кевина о новеньком, пока они его вербовали. Статистика, статистика, техника, мечты, матч. «Его отец убил его мать. Но он недолго пробыл в системе опеки» «В школе особо не отсвечивает» «Средний игрок, техника…» И снова экси. Это уже хоть что-то, что дает представление о Ниле. Бедная семья, пьющие родители, времени на сына нет, балл средний, единственное, что доставляет ему удовольствие, — спорт. Может, он был в любимчиках у Эрнандеса, и тот позволял ему иногда отсыпаться на своем диване. Все в Ниле Джостене среднее, серое, наполовину. Все в Ниле Джостене до странного притягательное. В перерыв Ники продолжает щебетать вокруг него, интересуясь ориентацией. — Неужели ты ни разу об этом не задумывался? Нил пожимает плечами. — Мне надо было думать о другом. Меня не особо это все интересует. — Тебя не интересуют девушки, — хищно улыбается Ники. — Это из-за стандартов, навязанных обществом, ты думаешь, что девушки это все, что у тебя может быть. А ведь… — Я пробовал и с теми, и с теми. Он выдает это так просто, закручивая крышку бутылки, смахивая прилипшую ко лбу челку. Так просто, первому встречному Ники. — Но я не знаю, что в этом такого. Просто обмен слюнями? — Это не просто обмен слюнями, ты бессердечный! — Аарон на заднем фоне хмыкает, пока Ники распинается: — Это чувства, любовь, когда ты не можешь сдержать к кому-то симпатию! Неужели ты никогда ничего такого не испытывал? Эндрю замечает на себе его быстрый взгляд, но не хочет придавать этому значения. Почему-то он чувствует себя грязным. Болтовня Ники сразу начинает надоедать, становится слишком шумно вокруг, чтобы выносить это, и он возвращается к воротам после перерыва, чтобы скатиться вниз по стене и смотреть в никуда. Его любимое развлечение, кстати. На заднем фоне он слышит причитания Кевина, а затем все будто смолкает. Видимо, они вышли. Без разницы. Он не чувствует своего тела, хотя тренировка не вышла такой тяжелой, даже несмотря на его приложенные усилия. Все будто ощущается через вату и стеклянный купол. Кевин подходит к нему и пинает носком ботинка ногу. — Ай. — Я отогнал от тебя Ники, он хотел знать твое мнение по поводу обмена слюнями. — Эндрю хмыкает, пытаясь придать этому эмоцию веселья, но по взгляду Кевина понимает, что вышло не очень. — Ощущаешь себя паршиво. Кевин бывает полезным со своей способностью. Эндрю даже не против, если как результат его не трогают. Но никто не говорил, что его не может трогать Кевин — учитывая обстоятельства, во всех смыслах. Иногда он так сожалеет, что иммунитет выпал именно на его долю. Ни один из них этого не заслуживает. — Ненавижу то, что ты меня чувствуешь. — О, поверь, нас таких двое. Эндрю поднимается, громко выдыхая, больше показательно, чем на самом деле так себя ощущая, что, конечно, не обходит мимо Кевин, закатывая глаза. — Ты королева драмы больше, чем я. — Нельзя быть драматичнее человека, который спал со своей клюшкой перед матчем, боясь, что её украдут или сломают. — Эй! Я был ребенком! Ты не можешь использовать против меня то, что тебе рассказывает мой отец. — Тогда зачем мне эта информация? Они возвращаются к остальным в зоне отдыха, и Эндрю наконец прикладывается к бутылке воды. Ники смотрит на них затравленно, но молчит, Аарон кивком головы спрашивает, как он. Эндрю кивает в ответ. Новенький не отсвечивает, как и умеет. Но когда Кевин собирает его братьев на поле для отработки связки, они остаются наедине. Воздух сразу становится легче, но от того как его много, слезятся глаза. — Это ножи под повязками? — Да. Проблемы? — Не совсем. Интерес, — поясняет Нил. — Странно играть в одном команде с Кевином и тобой. — Я не раздаю автографов. Нил улыбается — впервые ему улыбается — и Эндрю неосознанно останавливает взгляд на губах. Это не приведет ни к чему хорошему. Об этом надо забыть. — Я и не надеялся. Эндрю выбирает нейтральную для разговора тему, раз новенький так хочет поболтать. — Как тебя вообще занесло в Милпорт с такими данными? Он пожимает плечами и опускает взгляд в пол, будто вспоминая. — Мать из Тусона, отец из Финикса. Раньше мы жили как раз в Финиксе, потом отца сократили, выбрали город между. — До чего трагичная история. — У кого-то похуже, — пожимает плечами Нил и почему-то так смотрит на него, что становится некомфортно. Он не может знать. Никто не знает. — Все Лисы состоят из трагичных историй. Ваймак их коллекционирует. — Ты правда в это веришь? — Нет. В это верят репортеры. Я выбираю в принципе не верить ничему. Он возвращается на корт, где бушует Кевин, все остальное время стараясь обращать минимум внимания на новенького. Слишком большая концентрация Нила Джостена вредит здоровью. Он и в половину не такой интересный на самом деле, каким кажется на первый взгляд.

***

— Эндрю, какого черта? Он проходит мимо тренера в его квартиру сразу на кухню, где достает бутылку виски. — Это, вообще-то, мое, — бубнит Ваймак и тем не менее не делает ни одной попытки отобрать бутылку. — Что тебе нужно в два часа ночи? Эндрю задумывается, прижимаясь губами к горлышку. Не то чтобы ему было что-то нужно. Ему ничего не нужно. Что-то похожее на панику или тревожность заставило его сегодня подняться с постели и поздно ночью приехать к тренеру. Конечно, ему нужна причина, всем нужна для чего-то причина. Он пожимает плечами, не найдя нужной и не придумав уместной. Пусть Ваймак сам с этим разбирается. — Ладно, ребенок, — Ваймак вздыхает и выхватывает у него бутылку, наливая виски в стаканы. Один из них он пальцем пододвигает к Эндрю. — Раз уж ты здесь, что насчет комнат в общежитии? — А что насчет комнат? — Мэтт и Сет явно захотят жить вместе. Ты как в прошлом году? С кузенами? Эндрю поднимает на него глаза. — Мое единственное условие — это ваш сын. Ваймак останавливает руку со стаканом в сантиметре от рта и переводит на него взгляд. Эндрю не пытается напрягать извилины, чтобы что-то в нем прочитать — какая разница. Кевин большой мальчик, Дэвид — мальчик еще больше, они оба в силах справиться с проблемами отцов и детей. — Мне стоит начать переживать? — Не знаю, тренер, стоит ли? — он немного вызывающе приподнимает брови, прежде чем отпить глоток. — Ты же помнишь, что это мой сын, да? Ты точно это помнишь. Но мне надо убедиться, что вы оба помните о средствах контрацепции. О нет, это тот самый разговор. Эндрю сбегал из дома Эбби явно не ради этого. — Маленьких кевинов не заделаем. — Рад слышать. Но я также не хочу останавливать сезон из-за того, что у одного из вас найдут сифилис. Просто будьте осторожны. Эндрю знает, что Ваймак переживает о сезоне намного меньше, чем его собственный сын. Он также знает, что Ваймак готов сделать все что угодно ради Кевина и своих маленьких лисят. По большей части упоминание сезона было защитной реакцией, поэтому он не тратит силы на раздражение. Он не перестает думать, что это, кажется, был разговор о лопате. — В таком случае, если Кевин это твое единственное условие, подселю к вам новенького. Почему тренер решил, что это будет лучший вариант, Эндрю не знает. Возможно, Кевин и новенький уже успели закорешиться на фоне общей страсти погонять мяч по корту, или подобный разговор в семье Ваймаков уже происходил, и единственным условием Кевина был Нил. Интересно, Эндрю имеет право ревновать? Черт, кажется, он ничего не чувствует. Кроме того, что теперь ему каждый день просыпаться и засыпать в одной комнате с Нилом. — Делайте что хотите. Он устает от Ваймака, разговоров о Кевине, мыслей об экси. Он устает от всего в одну секунду, настолько быстро, что вырубается, как только голова касается подушки на диване.

***

В день заселения в общагу у новенького оказывается теперь две сумки с вещами: Ники постарался. По словам кузена Нил не особо возражал и возмущался, но активного участия в шопинге не проявлял. Плыть по течению — глядишь, к верному берегу и прибьет. Они с Кевином быстро расставляют вещи по комнате, когда заходит Нил; две спортивные сумки болтаются на обоих его плечах. Выглядит смешно. — Ты сверху или снизу? Эндрю застывает с толстовкой в руках и поднимает взгляд на Кевина. Тот не выглядит так, будто почти напрямую рассказал новенькому о специфике их взаимоотношений. Не то чтобы они прикладывали усилия, чтобы скрываться, не то чтобы Эндрю так важно, чтобы Нил думал, что он свободен, — просто какого черта? Кевин приподнимает брови. — Я не вмещусь на верхнюю койку, полагаю, это выбор без выбора. Он говорил про верхний и нижний ярусы кровати. Блять. — Сверху, без разницы. Нил не обращает внимание на их маленький диалог. Или делает вид, что не обращает внимание. Он в новой футболке, купленной Ники, и она не открывает обзор на его ключицы. Зато штаны сидят как влитые, но когда Нил поворачивается спиной к нему, Эндрю предусмотрительно возвращается к укладыванию вещей. — Тебя Мэтт довез? — интересуется Кевин. — Да, он. Ну прямо диалоги уровня Тарантино, какая прелесть. — Осторожнее с Рене. Она читает мысли. Нил замирает на короткое мгновение, но затем снова возвращается к распаковке вещей как ни в чем не бывало. Эндрю заметил. Потому что он бдителен, а не заинтересован. Забавно, что это говорит именно Кевин. Эндрю переводит быстрый взгляд на него: считал ли Кевин что-то, понял ли эмоцию. Он говорит, что не контролирует способность так, как это делает Рене — её тренировали этому в банде специально, — потому что она не особо мешает ему в жизни и на поле. Поэтому непонятно, что именно и когда он почувствует. Хаотичная эмпатия. — Все в порядке, но спасибо, что предупредил. Интересно. Нил не знает, сколько дней назад стирал свои вещи, но контролирует свой разум. Встречал ли он телепатов до этого, раз знает, как это обходить? Быть может, Эндрю смог бы у него научиться. Старшекурсники принимают Нила почти что с распростертыми объятиями, на адаптацию у них ушло всего с месяц. Он ожидаемо сторонится Рене, держится рядом с Мэттом или Дэн и осторожничает с Эллисон и Сетом. Тактика выбрана прекрасно. Каждый день Нил встает в шесть утра на пробежку, чтобы к семи прийти в потной футболке, сразу приступая к завтраку, который готовит Кевин из ассорти самых полезных продуктов. Эндрю вертит от этого нос, но выбирать не приходится. К тому же он встает впритык ко времени, когда им необходимо собираться на тренировку. Чаще всего только Аарон и Ники составляют им компанию, но иногда и Нил, если Кевин напичкает его рациональными фразами о потере времени. В такие моменты он сидит тихо на заднем сидении между его братьями и сливался бы с обивкой, будь его волосы не таким ярким пятном. Ники всегда затевает бессмысленный разговор про ориентацию — бессмысленный, потому что все, что новенький говорит в ответ, это то, что он особо не интересуется. — Какая разница, — закатывает глаза он. — Сейчас я должен сосредоточиться на экси, а не поиске потенциальных любовников. Это не разумно. Кевин пытается влиться в разговор, поддержав его, но Ники ему этого не позволяет. — Экси не будет с тобой всю жизнь. Он не поддержит тебя в трудные минуты. — Только экси всю мою жизнь это и делало. Его слова звучат драматично, и после этого даже повисает пауза; только громкая музыка Аарона прорывается сквозь наушники и много гудит двигатель. Будь у Эндрю выбор, он бы выпрыгнул из машины, как только начался этот разговор. — Просто всему свое время, — решает подытожить Нил. Скорее всего, эти слова что-то да сказали Ники, больше он подобных диалогов не затевал, к радости Эндрю. Постепенно Нил смелеет на тренировках. Он даже делает успехи в связке с Сетом, что отмечает Ваймак на собрании, но стратегия все еще строится больше на связке Нила именно с Кевином. Сет беззлобно называет его салагой, Мэтт приглашает к ним в комнату на совместный просмотр фильмов, девочки пытаются уговорить его сходить за покупками: его гардероб все еще оставляет желать лучшего, несмотря на ощутимый вклад Ники. Иными словами Нил вписывается в жизнь Лисов, будто изначально и был с ними. С виду неприметный, это было ожидаемо. Нил вписывается так органично, что Эндрю забыл, как жил до него. Весь быт ощущается с ним простым до невозможности, хотя он не делает ничего сверх. Он заправляет постель с утра, прячет вещи по шкафам, под подушку, под кровать, убирает мусор после еды — как будто его не существует на самом деле. Маскировка. Он делает такие вкусные сэндвичи, что вполне мог бы стать их мастером на маленькой планетке: абсолютно нормальные сэндвичи из мяса абсолютно нормального зверя от абсолютно нормального Нила. Но Нил Джостен никогда не был нормальным. Это видно по тому, как он относится к новой одежде, временами всматриваясь в нее дольше обычного, или вздрагивает от каждого громкого звука, вне зависимости от обстановки, или уходит в себя настолько глубоко, что после нескольких секунд, потраченных на моргание, еще долго не может понять, где он находится. В его отсутствие Эндрю и Кевин занимались сексом лишь два раза — быстро и грубо, но так было всегда. Эндрю не знает почему, но спустя месяц после заселения он больше не может думать о физической разрядке, зная, что Нил будет жить здесь, с ними, как минимум год. Он будет закидывать в общую стирку свои простыни вместе с теми, которые были испачканы их с Кевином сделкой. Отвратительно. Он все равно выкладывается на тренировках настолько, чтобы Кевин не гундел. Это малое, что он может сделать, ослабив связавшие их веревки и дав передышку самому себе. Пару раз Нил задерживает на них взгляд глубоких голубых глаз, будто сканирует, будто действительно видит, после занятий всегда стучится в дверь общей спальни и оставляет их одних при любом удобном случае. Маленький глупый незаметный Нил. Эндрю привыкает к нему так быстро, что не замечает сам.

***

Эндрю останавливается у Райских сумерек и ждет, пока все выйдут из машины. Ники напоследок проговаривает: — Я передам Роланду привет от тебя, — после чего захлопывает дверцу. Это их третий раз с начала учебного года, пятый с начала тренировок со всеми Лисами, в общем — он не считал. Два раза Ники пытался взять с ними Нила: в первый возражал Аарон, во второй не согласился сам Нил. Кажется, в этот пятничный вечер он присоединился к девочкам и их спа-процедурам. Эндрю плавно съезжает с парковки и выезжает на трассу, опуская окно и закуривая. Через два с половиной часа он заберет Ники, Аарона и Кевина из клуба, затем они поедут в дом в Колумбии, затем вновь вернутся в Лисью башню. Но пока что это время принадлежит только Эндрю и дороге. Он привык, правда. Не стоит думать о том, чего у тебя никогда не может быть. Громкие звуки в Сумерках и пьяные лица завсегдатаев не способствуют желанию остаться там надолго, а вечера, проведенные один на один с самим собой, — это ли не роскошь в их время? Ники проявляет жалость, но он делает это всегда, и Эндрю закрывает на это глаза. Нет смысла противостоять тому, что от него не зависит. Он покупает две банки с холодным кофе и пачку сигарет на заправке по пути. Останавливается в какой-то глуши спустя двадцать минут, съезжая с автострады, и смотрит в окно. Ночь уже глубокая и украшена звездами, как бриллиантами. Она тихая и хорошая слушательница, но обычно Эндрю нечего ей сказать. Так они и сидят какое-то время, пока он не выбирается из машины и садится на капот, закуривая. Ночь на удивление теплая. Вторая нераспечатанная банка кофе стоит рядом, но пока Эндрю в ней не нуждается. За временем не следит. Он просто вдыхает влажный воздух, будто это способно напитать его силами, и слушает тишину. Она не оглушительная, но успокаивающая. Эндрю не испытывает тактильного голода. Все прикосновения к нему имели извращенный характер, который не смыть с себя, только оставить как клеймо и принять, учиться с этим жить. Даже Кевин — он стал удобным исключением, но даже ему Эндрю не позволял касаться. Сделка строится на взаимовыгоде, но выгода эта липкая и мерзкая. Им стоит это закончить. Давно пора ослабить удавку на шее. Он не скучает по прикосновениям, потому что в прошлым они были отвратительны. Но, возможно, он хотел бы, чтобы к нему прикасались. Хотел бы, чтобы мог прикасаться он. Возникший в голове образ Нила он даже не сразу осознает, но ничего с этим не делает, позволяя памяти воспроизводить отмеченные детали внешности, как если бы он был рядом. Он позволяет себе подумать, как бы ощущался жар его тела здесь, на капоте, в жалких сантиметрах от самого Эндрю. Позволяет даже забыться, закрывая глаза. Вибрация телефона приносит ему фотографию от Рене, на которую он не знает, как реагировать. Это селфи, она держит телефон высоко в руке, таким образом в кадр вмещаются остальные: сама Рене с обычной белой тканевой маской, но в розовой повязке, фиксирующей волосы, очевидно, позаимствованной у Эллисон; Дэн сидит на диване в самом конце, показывая знак мира, маска тоже тканевая, но с рисунком панды; лицо Эллисон намазано чем-то густым слоем, розовый халат будто бы из того же комплекта, что повязка Рене, она не смотрит в камеру, распределяя крем на руках. Нил среди них выглядит странно. Он глупо улыбается, комнатный свет отражается в голубых глазах маленькими бликами и выделяет их на всей фотографии — Эндрю понимает, что в кадр не попадает ничего голубого, кроме его глаз. На лице маска, такая же обычная, ногти подстрижены, возможно, сделан маникюр, даже челка теперь выглядит иначе. Он не знает, в какую игру играет Рене, скидывая подобное, но они делятся моментами жизни, так что углубляться в ее мотивы смысла нет: это просто тупая фотография с тупым Нилом. Он фотографирует звездное небо, регулируя яркость, и скидывает в ответ. Через десять минут от Рене приходит: «Нил сохранил себе» Зачем ему эта информация? Телефон ощущается десятикилограммовой гирей, он откладывает его в сторону, бросая взгляд на время. Пора возвращаться. Ники притаскивает Кевина на себе, буквально вбрасывая на заднее сидение, из-за чего вскрикивает уже севший Аарон. Салон практически сразу наполняется запахом алкоголя, так что он открывает оба окна передних сидений. Роланд у входной группы вяло машет ему с сигаретой в руках. Он кивает. Всю дорогу ему приходится слушать подробности их приключений: Ники активно знакомит с деталями, Аарон поддакивает и изредка вставляет ремарки, Кевин очень подозрительно молчит. На подъезде к дому он поднимает голову и встречается с Эндрю взглядами через зеркало заднего вида. Глаза его блестят то ли от включенных лампочек, то ли от выпитого алкоголя. Они остаются одни. — Это надо закончить, — хрипит Кевин. — Я знаю. — Мы оба друг друга держим. Это неправильно. — Он негромко, но долго мычит, будто обдумывая или упиваясь собственным несчастьем. — Я неправильный. — Нет, Кевин. Это не так. — Я не должен... Мне так плохо из-за того, что тебе плохо. Я чувствую каждый ебаный раз... будто мне вырывают все внутренности, знаешь. Я использую тебя. Это не так. Это неправда. Это такая ебаная хуйня. Все, блять, наоборот. — Заткнись, — он вжимает лоб и руки в руль, он не хочет слышать это сейчас. — Просто заткнись, Кевин. На удивление, это работает. С заднего сидения слышится маленький вздох и шебуршание. Дверь открывается, и Кевин неловко выходит из машины. — Это не ты, — говорит он напоследок, но не оборачивается. — Мы оба. Не смей себя винить. Эндрю хватается за пачку сигарет, как только остается один. Усталость накрывает мгновенно, проникая вместе с никотином. Мысль заснуть прямо в машине не кажется такой уж ужасной, даже когда он прокручивает все потенциально негативные последствия. Как же похер. Как же на все похер или хотелось бы, чтобы было так. Хорошо, что с ними нет Нила. Эндрю не пережил бы этого, ощущая его рядом. Он представляет, что его обнимают. Нежно. Не пытаясь задушить, не заламывая руки, вжимая в кровать, не сдавливая ребра до задушенного хрипа. Обнимают так, будто он действительно важен. Представляет призрачные прикосновения к плечам, склоненную голову, представляет, что ему не страшно и не больно, что рука больше никогда не ударит в порыве, а проведет по коже, залечивая старые шрамы. Только нежность и бережность. Нет смысла представлять то, чего у тебя никогда не будет. Он заходит в дом под влажную ночную тишину и надеется, что сегодня обойдется без кошмаров. Ему снятся теплые руки и голубые глаза с расширенными зрачками.

***

Кевин остается в машине, когда они подъезжают к Лисьей башне и Аарон с Ники выходят. Эндрю бросает на него быстрый взгляд, не впечатленный, но тоже не двигается с места. Он знает, что будет дальше, но белые ходят первыми. — Если мы разорвем сделку, ты продолжишь играть? Взгляд упирается в руль. Конечно, все дело в экси. Он даже поворачивает голову, но Эндрю все еще смотрит перед собой, осознавая и пытаясь не закопать себя глубже, чем есть на самом деле. — Попробуй. Это стоило закончить раньше. Это не стоило начинать вообще. Глупая сделка, связывающая их обоих по рукам и ногам, дающая Кевину контроль и одновременно заковывающая его самого в наручники. Это проституция, и Кевин давал себя в обмен на дурацкую игру в мяч. Какой пиздец. — Мне нужны гарантии. Это проституция, крутит в голове Эндрю на повторе. Он поднимает взгляд на Кевина, надеясь, что он слишком нервный, чтобы считывать эмоции, но шансов мало: он уже хмурит брови, пытаясь понять. Какая ирония природы — дать понимать чужие эмоции человеку, который в них не разбирается. — Я уверен, что тебе есть что предложить, кроме своего тела, — не говорит Эндрю. — Да, — говорит он вместо этого. — У тебя есть мое слово. Кевин все-таки его друг. Эндрю должен ему за почти год травмы, разделенной на них двоих. — Дело не в том, что… все было круто, правда… — Кевин. — Нет, дай мне сказать. Я должен, потому что знаю, о чем ты думаешь. Но это не так. У меня был выбор, и я его сделал. И я ни о чем не жалею. Даже без сделки… просто это было проще осуществить так. По факту я получал даже больше, чем нужно. Так что не разгоняй эту хуйню у себя в голове. Эндрю сжимает руль в руках, показывая слабость как она есть, но Кевину можно. Он его видел и видит сейчас. — Хорошо, — продолжает Кевин, облегченно откидывая голову на спинку сидения. — Хорошо, что все закончилось так. К тому же, — он усмехается, — надо сосредоточиться на игре. Нил в этом году занимает много времени, он уже делает успехи. И мы выбьемся если не в финал… — То попадем в тройку, я уже слышал. — Отчаянно хочется закурить, но он только откидывает голову на кресло машины, отворачиваясь к окну. Нил Джостен занимает так много пространства и времени, что уже влияет на стабильность, под каким бы вопросом ее аморальность ни стояла. Слишком заметный, чтобы быть серой зоной, но все еще остается на ней. Внезапная дурацкая мысль приходит в голову, и он не может ее проигнорировать. — Ваймаку сам расскажешь. — О чем? — он улавливает замешательство на лице Кевина в отражении, и уголки губ подрагивают в намечающейся улыбке. — Погоди, ты что… рассказал об этом моему отцу?! — Он сам понял, — практически Эндрю даже не соврал. — Блять, да какого хуя? Я ему ни слова не скажу. Когда это произошло? — В начале июня. Эндрю выходит из машины, устав от концентрации сложных и неловких разговоров, спонсируемых семейством Ваймак-Дэев регулярно. Кевин пропитывает весь воздух в салоне своим раздражением и шоком, слишком шумный для эмпата. — Мне рассказать не хотел? Как это вообще случилось? Это когда ты уезжал ночью? Так вот где ты был! Эндрю машет ему пачкой сигарет перед входом в фойе и указывает на дверь. Взамен получает средний палец и еще одну порцию возмущенных выражений. С Кевином не поменяется ничего, в их жизнях просто будет отсутствовать секс, потому что Кевин настолько прост в человеческих взаимоотношениях, что это даже уже не смешно. Главная проблема все еще живет с ними в одной комнате и каждое утро напоминает Эндрю, почему он не хочет просыпаться так рано. Возможно, если бы Нил поменял свой аутфит для утренних пробежек, все было бы не так драматично. Но Эндрю никто не спрашивает.

***

Нил Джостен — искушение в его чистейшем виде. Зашторенные окна плохо пропускают дневной свет, но солнца нет все равно, в комнате темно и прохладно. Нил только из душа, домашние штаны одни из старых, его собственных, резинка на них растянулась, поэтому сидят они слишком низко на бедрах. Нил прижимает синее полотенце к лицу, скрывая тем самым торс, но некоторые участки голой кожи еще можно разглядеть, а затем поворачивается спиной. Эндрю наблюдает, потому что только это и может. Редкие капли все еще стекают по вымытой коже, уже покрытой мурашками от легкого сквозняка. Одна из них проделывает весь путь по спине и скрывается за поясом старых штанов. Эндрю сглатывает и отводит взгляд. Экземпляр «Дракулы» в руках, позаимствованный на прошлой неделе Рене, кажется теперь скучным и неинтересным. Люси похоронили, но до сцены на кладбище он еще не дошел. Он думает, что предпочел бы лечь к ней в гроб, чем быть безмолвным наблюдателем Нила после душа. Это все еще не джинсы на высокой посадке, заботливо подаренные Нилу Элисон, — имеющей вкус в одежде и, очевидно, испытывающей Эндрю на прочность, — но уже близко. Его мутит от самого себя, и он встает с постели Кевина, когда Нил заканчивает переодеваться и садится за учебу. Волосы влажные и темные, но все еще ярко горят в полумраке усталые голубые глаза. Они мало разговаривают, только обмениваются фразами, маленькими колкостями на утро вместо кофе, хотя лучше все-таки вместе с ним. Чаще смотрят — друг на друга, друг в друга, сканируя, вчитываясь. Эндрю скорее созерцает, но кто знает об этом? Ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: не пожелай. Отвратительно. Кислый привкус тошноты не смывается водой. Он ничего не сделает с самим собой. Кевин на кухне стоит перед открытой коробкой протеиновый батончиков, вчитываясь в состав или подсчитывая калории, кофемашина мерно гудит, капает кран, само солнце будто забыло, что оно существует. Тихо, темно и влажно, как в пещере. В такой обстановке неудивительно вспомнить о первобытных и низменных пороках человеческих. Это не оправдывает. — Не заходи в комнату, — говорит Эндрю Кевину и показывает сигареты, которые уже вытащил из заднего кармана джинсов. Кевин только кивает, бросая мимолетный взгляд на пачку и тут же возвращаясь к своим делам. Нил не должен возражать против никотина. Но он входит обратно, вгрызаясь взглядом в изгиб шеи, открытой и желанной, и ничего не хочет так сильно, как впиться зубами в плоть, подобно Носферату из книги на прикроватной тумбе. Увы, желания не закопать под землю и не заколотить гвоздями в ящик. Нил поворачивается к нему, случайно смахивая рукой мини-калькулятор. Он нагибается вниз, под стол, держась за край стола рукой, и это не должно выглядеть так красиво, как ощущается. Не должно. Сжатие в руках, стук зубов, легкое прикосновение волос, объятия и нежность, контакт кожа к коже — почувствовать это. Примагнититься, соединиться. Это порок. Но он уже чувствовал его на себе. Это Нил, думает он, открывая окно и закуривая. Это его способность. Мысли кажутся путаными, тело не контролируется, будто вовсе принадлежит не ему. Принадлежало ли вообще? Он чувствует взгляд затылком, но не смеет повернуться. Все горит и горит в адском пламени, сталь ножей горит под повязками тоже, и весь он пропитанный костром — священная жертва. Victimae paschali. Он чувствует, как Нил подходит сзади, осторожно и медленно — не охотник, но наблюдатель. Агнец Эндрю или дикий зверь, к которому нельзя подходить близко, неважно, потому что Нил осторожен по другим причинам. — Одолжишь? Эндрю достает сигарету движением одной руки и чиркает зажигалкой. Нил, глубоко затянувшись, выдыхает дым. Растянутая футболка все еще открывает вид на треугольник шеи, но он нарочито его игнорирует. Он уже был сожжен. Нил смотрит в упор, удерживая сигарету рядом с лицом. — Пялишься. — Почему к тебе нельзя прикасаться? Очень своевременный вопрос. Жаль, что у Эндрю нет настроения на него отвечать. — Спроси в другой раз. — А ты ответишь? — Этого я не говорил. В его голове происходит что-то сложное, вряд ли похожее на математические вычисления, но Эндрю слишком устал от метафорического самопожертвования, чтобы искать в этом смысл. Этот вопрос остается пока без ответа.

***

После тренировки Ваймак подходит к нему. — Планы на сегодня? Достаточно прямолинейно. Эндрю даже поворачивается к нему. — Тренировка с вашим сыном. Как всегда. — Не в этот раз. Эбби готовит мясной рулет, у нас что-то вроде семейного застолья. Кевин знает. А Эндрю нет. Какого черта. Если они перестали трахаться, это не значит, что теперь он не должен быть посвящен в их совместные планы — разрушены они или нет. — Спасибо, что держите меня в курсе ваших дел. Ему наскучило, он поворачивается и уже собирается уходить, но Ваймак останавливает его интересным предложением. — Ты мог бы заскочить тоже. — Вы вроде сказали, это семейное собрание. По-моему, моя фамилия на несколько букв отличается от Ваймак или Дэй. — Эндрю. Я пытаюсь быть любезным, — эти слова даются ему с трудом. Вот черт. Еще один тот самый разговор. Ни Эндрю, ни Кевин не дали повода воспринимать их как пару. Он думал, что Ваймак в курсе концепта отношений сексуальных партнеров. Какого хрена Эндрю всегда должен отдуваться самостоятельно. Кевина нет — проблема есть. — Успокойтесь, тренер, я и пальцем не касался вашего сына последние два месяца, — кидает он через плечо. Лицо Ваймака в этот момент необходимо наблюдать. — Вы что, уже успели расстаться? — Чтобы расстаться, по-моему, нужно сначала начать встречаться. Ваймак осмысливает произнесенное с полминуты, в течение которой Эндрю не двигается с места, потому что это все слишком занимательно, чтобы так просто уйти. Веселее, чем смотреть с Ники телевизор или слушать его грязные разговорчики по телефону. Ваймак молчит, потом хмурится, а потом разражается криком: — Ты что, трахался с моим сыном просто так? Пора сматываться. — Уверен, вы справитесь с этим, тренер. Всего хорошего. На выходе из фойе он почти сталкивается с Нилом в дверях, но тот вовремя успевает отшатнуться в сторону. Нил. Интересно, как много он слышал. Тренер был слишком громким. — Эндрю. — Нил. Его глаза сияют как огни маяка в темноте наступающих сумерек. Они неотрывно наблюдают за малейшими искажениями в лице Эндрю. Момент затягивается. Они не в мыльной опере, чтобы сверлить друг друга пять часов, пока не устанут. Эндрю вытаскивает сигареты из кармана и проходит мимо.

***

Он просыпается от кошмара. Ладони липкие от пота, взгляд маниакально бегает по комнате, выискивая опасность, но рядом только кровать Джостена и тумбочка. Луна слабо освещает пол, выглядывая в окно. Он прижимает ладони к лицу. Все хорошо. Он в Пальметто, в Лисьей башне, с Кевином и Нилом. Он на втором курсе юридического факультета. И он абсолютно в порядке. Тело ломит и слегка потряхивает, пока он идет на кухню. Босые ноги мерзко холодит, пальцы дрожат и в солнечном сплетении что-то так отвратительно саднит. Би готовит лучший какао в его жизни, но приходится обходиться собственными навыками по ночам. Это становится традицией. Просто еще один кошмар. Ничего такого, с чем он не справлялся до этого. Это осталось в Калифорнии, погребенным под песком и палящим солнцем, смытым океанской водой. Это проходит. Как и все в жизни. Нил появляется тихо, но не подкрадывается. Он дает о себе знать за десять коротких шагов и садится рядом, но не близко; Эндрю даже не может почувствовать его запах. Не знает точно, хорошо это или нет — триггеры молчат, а значит все в порядке. Как и должно быть. — Что это? — он хрипит после сна, медленно кивает на чашку, согреваемую теплом рук Эндрю. — Какао. — Можно мне? Эндрю делает еще одну порцию в качестве исключения. Никто никогда не приходил пить с ним какао. Они молчат слишком долго, чтобы это называлось совместным времяпровождением, даже не смотрят друг на друга. Но время будто идет так медленно, словно дает им шанс сблизиться — быть ближе. Он ненавидит концепцию времени. Он ненавидит Нила. Его не должно здесь быть, но он здесь — в штате, в городе, в одной комнате, на этой маленькой кухне, в его голове. Может, он влюбляет в себя. Это его сила, так решает Эндрю: иного объяснения быть не может. Эндрю не мог пропасть так сильно и не найтись. — Почему ты не спишь? — Кошмар. Ты? — Тоже. Что снится Нилу Джостену? Его сумасшедший отец-пьяница или психически неуравновешенная мать. Один из эпизодов их потасовок, переросших в настоящее месиво, или теплый семейный вечер под бубнящий телевизор. Его одиночество в серой массе таких же серых людей, как он, или его сила, разрушающая мир, людей. Может, его самого. Что снится Нилу Джостену, что он просыпается от страха по ночам? Эндрю только надеется, что это не чужие руки. Потом это повторяется. И потом тоже. Снова и снова, пока у Эндрю не появляется новая традиция — уже разделенная на двоих с Нилом. Он теперь впивается взглядом в медную макушку, ярким пятном выделяющуюся в лунном свете, когда просыпается; он готовит две порции какао и не обращает внимание на отодвинувшийся рядом стул; он отпивает время по глоточку, каждый раз надеясь, что эта ночь будет длиннее предыдущей, чтобы решиться сесть ближе, соприкоснуться локтями через мягкую ткань повязок, спросить еще что-то. — Специальность? — Лингвистика. Ты на юрфаке? — М. Какой на вкус язык Нила Джостена? С подтоном французского, с горечью немецкого или кислинкой испанского. Со вкусом пластика, спортивного напитка и зубной пасты. — Почему экси? — Это весело. Не знаю. Помогает ощущать себя кем-то. Иногда Нил делится чем-то сам, не прося ничего взамен. — Мой отец… он был тираном. Точнее, и сейчас, он ведь жив. Иногда я просто забываю об этом; учитывая, какой срок ему дали, я встречу его в свои сорок? Мы будем уже совершенно чужими людьми. — Он убил твою мать. — Да, я знаю. Но он все еще мой отец. Он — причина, почему я люблю экси. У Эндрю не было настоящей семьи до его шестнадцати лет. Это было даже не близко, фостерные родители брали их ради отчислений, коллекционируя оборванцев и оливеров твистов. Он пресекал любые попытки детей и взрослых дотронуться до него после того случая в одной семье, который привел его к череде омерзительных ночей боли и унижения. Он просто не мог позволить этому повториться. Но он был просто ребенком, а мужчины — сильнее и решительнее. У них всегда страшно и по-сумасшедшему искрились глаза, стоило им дотронуться. Они брали свое, им нравилось, и они хотели снова. И виной тому всегда был он. Не имеет значения, что было у них в головах, почему они продолжали это делать и почему им это нравилось. Они были спичкой, а Эндрю — искрой. Аарон нашел его благодаря череде случайных обстоятельств, списанных из второсортной книжки, очевидно: настолько странно это ощущалось. Аарон нашел его и больше никуда не отпускал, даже несмотря на Тильду, проблемы с наркотиками и синяки по всему телу. Они держались вместе, наконец найдя друг друга в этом мире, и не хотели, чтобы кто-то из них исчез. После автокатастрофы в его жизнь пришел Ники. Теперь у него есть семья, есть Кевин, есть Лисы и Ваймак. У него есть что терять. Это страшно, но не страшнее, чем остаться одному в темной комнате после кошмара наяву. Но даже имея это, Эндрю не понимает Нила и его чувств к родителям. Каково это — любить кого-то, несмотря ни на что? Невзирая на то, что он убил самого важного человека в твоей жизни? Или смотря на это как факт, но полностью принимая как данность. — Он не всегда был таким, — продолжает Нил, и его голос ломается. — Мы, может, и были маргинальной семьей, но мы были счастливы когда-то. И были счастливы, несмотря на это. Без разницы. Эндрю просто смотрит, как Нил разваливается на части на его глазах. Он может отплатить ему правдой. Это не проблема. — Это возбуждение. — Нил изумленно поднимает на него взгляд, не понимая. — Когда ко мне прикасаются, люди испытывают возбуждение. Или что-то вроде этого. Он жмет губы в нерешительности, не зная, что делать с кусками этой правды на своих руках. — К тебе вообще нельзя прикасаться или…? — Вообще. — Кевин прикасается. — Кевин вытянул короткую палочку и заработал себе иммунитет. — Только от твоих сил? Эндрю усмехается. — Представляешь, как повезло? — Наверное… повезло. Вы поэтому так тесно общаетесь? Что насчет Рене? — Что насчет нее? — У нее нет иммунитета. — Очевидно. Нил запинается и будто становится меньше. Он долго думает, что сказать, перебирая слова, как кусочки пазла, надеясь, что они станут цельной картинкой. Он больше не смотрит на Эндрю и не пьет какао. — Ты в курсе, что Лисы ставят на вас? На ваши отношения? Никто из старшекурсников не знает, что у тебя за способность, они просто тебя сторонятся, но думают, что вы нечто большее. Эндрю пожимает плечами. Он знает, что ставки есть на него с Рене и Кевином как минимум, но решать их не намерен. — Ты мог бы спросить у Рене. — Я спрашиваю у тебя. — Мне интересно, что скажет она. Имея при себе все мысли Лисов. Нил сверлит его взглядом пару секунд, пока не расслабляется, откинувшись на спинку стула, и мягко улыбается. — Я спрошу. Возможно, он уловил маленькую провокацию Эндрю. Возможно, он согласился на ее условия и уже в игре. Остается ждать, что скажет Рене на его счет. До сих пор Эндрю откладывал это в долгий ящик, но пора узнать, что у Нила за козыри в рукавах против телепатии.

***

Иногда это происходит. Кевин держится хорошо, будучи лучшим игроком Лисов, — что просто невозможно не признавать — хорошим сыном, надежным другом и студентом с показательной успеваемостью, даже учитывая какую-то генетическую страсть к бутылке, которую он тоже с тщательностью контролирует. Но иногда это происходит: он ломается, трескается, как мусковит, не выдерживая собственного веса. Эндрю смотрит на него, подавленного самим собой. Он ничего не может сделать, как всегда бесполезный. Эмпатия одна из достаточно распространенных способностей, имеющая свои разновидности. Кевин Дэй не умеет влиять на чужие эмоции и не перенимает их на себя, иначе ни в экси, ни в другом спорте играть было бы невозможно. Он датчик с неисправным контроллером. Слепец в море чувств. И он захлебывается. Вороны были и остаются сектантским центром воспитания птиц со сломанными крыльями. Кевину Дэю повезло чуть больше остальных: у него был любящий отец, воспитывающий его почти с самого младенчества, укрепляющий его психику каждый вечер после изнуряющих тренировок. Но он все равно платит за возможность стоять на корте. Он считывал каждую паническую атаку, каждый нервный срыв и тревожность, каждое состояние, близкое к суицидальному, и пусть не принимавший это так глубоко, но осознававший дикость и ужас Эвермора. И приходя домой, переживал кризисы собственного отца, потроша себя наизнанку. Ваймак видел все, что происходит с сыном, но его эмоции только добавляли трещин в дамбу его терпения. Это сломало бы любого эмпата. Любой сосуд трескается под давлением. Эбби говорит, что он легко отделался. Теперь он считывает одного из пяти человек, выборочно, полностью отдавая контроль импульсам мозга. Если это Эбби называет легко отделаться, то у Эндрю есть к ней пара вопросов. Никто не знает, как это лечить. Кевин и не хочет. Он пожертвовал нормальной функциональностью способности, но память всегда берет свое. Эндрю знает. Кевин в очередной раз припадает губами к бутылке, Нил рядом с ним, внимательный и заботливый. Эндрю просто смотрит, как его друг разлагается, видимо, ожидая, когда тело начнет издавать вонь, чтобы избавиться от последствий. Кевин не говорит, не рыдает и даже не смеется, потому что помнит в основном только ощущения, отголоски чувств, приглушенные временем, но остающиеся блеклыми шрамами. Эндрю знает. Кевин молчит, и Эндрю не выдерживает, хватая его за плечи. — Ты не виноват, — говорит он, но Кевин не слышит. Он сейчас не здесь. Он в Гнезде, снова проходит через маниакальные наклонности Рико, понимая причины и последствия, ведь именно в этом заключается суть эмпатии? Возлюби ближнего своего. Кажется, у одного немецкого писателя было что сказать по этому поводу. — Это пройдет. Всегда проходило. Голос его хриплый, надломленный. Глаза сумасшедшие, потерянные. Его начинает бить мелкая дрожь, но Нил прикасается, делает что-то, и боль будто проходит. Может, она струится черной патокой по венам, может, Нил на самом деле воет ночами на луну, а цвет глаз его синий из-за невинной жертвы. Что бы это ни было, оно работает только физически. Кевин смотрит на Нила, затем на Эндрю, и умоляет. Эндрю впервые готовит три чашки какао и в два подхода относит их к журнальному столику у дивана. Кевин какао не пьет, но сегодняшний день уже исключение. Еще одни выходные, проведенные не в Колумбии, но в компании двух людей, значащих в его жизни в последнее время слишком много. Они мало говорят в этот вечер. Укутанные одним большим пледом перед телевизором с программой про диких животных, просто пытаются, чтобы призраки прошлого в этот раз их не догнали. Наверное, к лучшему остаться сегодня здесь, сделать вид, что никого и ничего не существует, кроме них троих, под куполом мнимой безопасности в этой маленькой комнате общежития. Закрыть на сегодня все шлюзы. Нил укладывает голову на плечо Кевину, Эндрю просто смотрит, но этого уже достаточно: Кевин знает. Это пройдет, всегда проходило. Они просто подождут.

***

— Нил написал мне сегодня, сказал, что хочет поговорить, — Рене складывает вещи обратно в рюкзак, не поворачиваясь к Эндрю, чтобы считать эмоцию. Возможно, она уже знает, что происходит в его голове. У них не было разговора по поводу использования телепатии или ее уместности, но обычно Рене достаточно тактична в этих вопросах. — Кажется, он хочет поговорить о тебе. — Точно. — Похоже, ты ему симпатичен, — она улыбается ему краешком губ, поворачиваясь в профиль. Даже не стесняется. — Хотела спросить, что я могу сказать, а что нет. — Ты говоришь про ориентацию, — констатирует он. — Как правило, это первый вопрос, который поднимает человек о другом человеке, который ему симпатичен. Эндрю кривит лицо. — Ты этого не знаешь. Рене не отвечает, но ее улыбка говорит сама за себя: она не верит ему. Если речь о симпатии Нила, он может допустить этот факт. Все равно ничего не выйдет. Они же не говорят о самом Эндрю. — Говори что хочешь. — Даже про вас с Кевином? Эндрю промаргивается, лицо застывает с одной отсутствующей эмоцией, пока он думает, что делать с Кевином. Раньше на это уделялось меньше времени: выбора два — минет или дрочка. Что ж, их отношения, отойдя от сексуальных, стали немного сложнее. — У нас с ним ничего нет, — выбирает он. Это правда теперь вдвойне. Но Рене понимает, и, скорее всего, ей даже не приходится использовать телепатию. — Мне все равно. Это она понимает тоже и кивает. Они выходят из подвальных помещений под собственное все еще сбившееся дыхание. Через три дня Рене подходит к нему после тренировки. — Ты хочешь знать, как прошел разговор с Нилом, — констатирует. Прочитала. Эндрю оглядывает фойе взглядом и, не находя свидетелей вблизи, дает понять, что готов слушать. — Он догадался о вас с Кевином, как только я сказала, что не в твоем вкусе. — У нас с Кевином ничего нет. — Я знаю, — улыбнулась Рене. — Он теперь знает тоже. Как жаль, что телепатия не в его списке талантов. Краткий пересказ подобного плана его более чем не устраивает, но выдавливать из Рене подробности он не собирается. — О чем он думал? Рене хитро прищуривается и открывает дверь фойе. Воздух легкий и теплый вечером, Эндрю закуривает. — Возможно, он немного смутился. — Мне казалось, ты читаешь мысли, а не эмоции. Что значит «возможно»? — Это все, что я смогла понять, — пожимает плечами Рене. — Не могу сказать, что он ставит блок или у него иммунитет. Я знаю, что что-то есть в его голове, но не могу понять, что именно. «Что-то есть в его голове» — очень обнадеживающе. Вряд ли он умеет этим пользоваться. Значит, те слова при заселении что-то значили. Каким образом Нил обходит телепатию и может ли он обходить другие способности подобного типа? — Иными словами, все бесполезно. — Тебе стоит прояснить с ним этот момент лично, чтобы дать зеленый свет. «Ты знаешь, что я не могу». Эндрю не самый смелый человек, чтобы сказать это вслух, поэтому только думает, но Рене считывает. Он понимает по ее глазам, что считывает. С секунды две они смотрят друг на друга, ведя маленькую войну, но она быстро вывешивает белый флаг — всегда так делает, божий одуванчик, — и мягко ему улыбается. Снова. — Во всяком случае, теперь я не буду твоим посредником и не буду путать контекст. Всего хорошего. — И спасибо за рыбу, — заканчивает Эндрю. Рене в контексте, она копается у людей в головах, находя их слабые места и самые потайные секреты. Она играется. Что ж, должно же у ее христианской души быть хоть какое-то развлечение. Он только надеется, что это не означает, что ему придется иметь дело с Джостеном так быстро, потому что перед этим ему явно нужно поговорить с Кевином.

***

Рене не говорила, что она не может прочесть Нила, но имела это в виду. Логично было бы предположить, что у Кевина также возникают трудности со считыванием, поэтому Эндрю и заводит разговор, как только они оказываются наедине: Нила снова увели то ли Мэтт, то ли девочки. — Что ты чувствуешь от Нила? Кевин прекращает бездумно листать страницы книги, пытаясь найти нужный фрагмент. Он то ли задумывается в прищуре, то ли вспоминает ощущения, то ли пытается придумать отмазку уйти от разговора. — Почему ты спрашиваешь? — Ответь. Он глубоко вздыхает и откидывается на спинку стула. — Особо ничего? — Не пытайся сделать вид, что тебе не с чем сравнивать. Даже учитывая твою хаотичную эмпатию, ты считываешь эмоции сотен людей за день. Выкладывай. — Да не знаю я. Не обращаю внимание. Ну может только… — задумчивость снова отражается на его лице, но в этот раз он прикладывает усилия. — Я его чувствую, знаю, что он есть, но… Не считываю чистую эмоцию. На прошлой неделе он разозлился, когда Сет хуйнул его в стену, но я не почувствовал, что это может привести к вспышке. Иногда я ощущаю что-то слабое от него, но зачастую не могу понять что именно. Он как будто… — Серое пятно, — заканчивает Эндрю и видит по удивленному взгляду, что оказывается прав. Нил Джостен умеет удивлять. Значит ли это, что Эндрю предстоял уже третий разговор в этой катавасии; да у нас целая трилогия. — И почему не рассказал? — Я же сказал, что не обращал внимание. На фоне того, что происходит вокруг, это последнее, о чем я буду задумываться. Хотя бы один человек, чьи эмоции на меня не влияют. — На тебя ничьи эмоции не влияют, не загоняй. Эндрю задумывается. Нил упоминал, что Рене не будет проблемой, и хоть держал с ней дистанцию первое время, но не избегал напрямую. Кевин тоже не говорит, что Нил для него слепое пятно, но он явно является проблемой для считывания. Прибор, чей сигнал не может никто уловить. Самый потерянный человек в мире. Он поправляет подушку под головой и упирается взглядом в нижнюю часть собственной койки. Нил появляется через полчаса и почему-то сияет. Он выглядит слишком молодо и красиво в новой белой толстовке, купленной то ли Ники, то ли Элисон — его стали снабжать вещами почти все Лисы, но это даже на сотую долю не приблизило его к какой-либо избалованности: своим старым помятым кроссовкам, например, он до сих пор не изменяет. Лицо посветлело на фоне яркого пламени волос, глаза сверкают в тени заходящего солнца. Эндрю не говорит ничего, но не избавляет себя от удовольствия смотреть: скользить взглядом по подтянутой фигуре, пока Нил возится с вещами в углу комнаты. Он заметно прибавил в весе с мая, но постоянные тренировки не позволили ему заплыть жиром. Да и вряд ли позволила бы генетика, если бы физическая нагрузка не справилась. Эндрю хочет поговорить прямо сейчас. В лоб, с разбегу, а если Нил не предоставит ему ответов, он будет выбивать их из него как из пиньяты — в честь праздника правды, очевидно. Но Кевин здесь, а это разговор не для лишних ушей: Нил открывался ему постепенно, и любое лишнее движение может спугнуть добычу; не крупную, но быструю. Он резко поднимается с кровати Кевина и выходит из спальни, проведя кончиками пальцев по пояснице Нила через плотную ткань толстовки, надеясь, что намек будет понят. Когда он выходит из их общей комнаты, дверь за ним закрывается не сразу, и это означает только одно. На крышу они поднимаются уже вместе. — Интересный способ заманить человека, — говорит Нил, когда они уже стоят на ветру, а Эндрю закуривает сигарету. Нил тут же ее отнимает, паршивец. — Ты правда был уверен, что это сработает? Эндрю пожимает плечами. — Сработало ведь. Сигарета почти до фильтра дотлевает между его пальцев, когда он наконец задает вопрос. — Кем был твой отец? — Обычным работником страховой компании, но прославился он как убийца моей матери. — Способность, — уточняет он. Нил уже не выглядит таким уверенным, но держится хорошо. Он поднимает взгляд на Эндрю, хлопает длинными ресницами, слишком долго выжидает. Ветер наводит беспорядок в его волосах. — Манипуляции над разумом. Это бинго, думает Эндрю, но едва ли счастье от догадки ощущается, когда он смотрит в потухшие глаза Нила, которые должны светиться в подступающем мраке, но почему-то кажутся цвета талой воды. Это травма, понимает Эндрю, которая воспитала в нем силу бороться, противиться желанию вторгнуться в твои мысли. Эндрю впервые не ощущает ничего от того, что оказывается прав. — Как? — он пытается контролировать свой голос, но выходит все равно глухо и скрипуче. — Как он это использовал или как я научился этому противостоять? — А ты действительно можешь, да? — Ты бы не заговорил про это, если бы не знал. Эндрю закуривает вторую сигарету. Нил все еще теребит пальцами свой бычок. — Я не знаю, как это объяснить. Чаще всего я пытался просто не замечать его рядом. Если он давил, я пускал беспрепятственно, но старался не думать ни о чем конкретно и вообще. Если он что-то показывал… было сложно отделить реальность от лжи. По большей части я пытался игнорировать все, что происходило вокруг. — Если бы все проблемы можно было бы решить игнорированием, в мире не осталось бы насилия. Нил не находится с ответом, но подходит ближе, на расстояние вытянутой ладони. Эндрю медленно закрывает глаза, пытаясь унять дрожь. Это холод. Это Нил. Бессмысленно отрицать очевидное. — Если ты просишь научить тебя… мы можем попробовать. Мы можем попробовать. Звучит как плевок в лицо Эндрю. Он поворачивается к нему, и вот они уже дышат одним воздухом на двоих. — Я ничего никогда не прошу. — Тогда я предлагаю. Он уже жалеет, что имел смелость повернуться. Глаза Нила так рядом, что Эндрю может отчетливо видеть радужку, расплывающиеся на ней узоры, зрачковую койму на пару оттенков светлее. Он так близко и так далеко в то же время — недосягаемый. — Что он делал? — Эндрю не отрывается от голубизны глаз, высматривая правду, как будто она может быть упокоена на дне зрачков. — Ничего, чему бы я не научился противостоять. — Должно быть, эмоция на лице Эндрю, которую он не смог контролировать, дала Нилу понять, что этим ответом он не удовлетворен. — Просто маленькие кошмары, незначительные иллюзии и как следствие мигрень. Моей матери доставалось и похуже. Он улыбается, пока говорит, но глаза не врут. Глаза помнят всю боль и отражают ее оттенком темнее лазури на фоне хмурого серого неба. Возможно ли представить ужас, который его отец транслировал ему в голову беспокойными ночами, пока насиловал его мать? Эндрю протягивает ладонь к щеке, но не прикасается — только напитывается теплом, почти счастливый от доступности данного жеста. Нил просто стоит на месте, позволяя, и Эндрю понимает, что за все эти месяцы Нил ни разу не позволил себе ни одного прикосновения. Он знает одну сторону взаимоотношений, и поэтому вкладывает Нилу в руки ту часть правды, которой он достоин. Правды безликой, правды острой, как лезвие, скрытой на самой поверхности. Нил смотрит на нее, не испытывая ни страха, ни волнения, — и Эндрю даже не нужна эмпатия, чтобы это знать. Нил просто принимает ее как то, что его самого сделало Нилом. — Быть может, тебя придумал твой отец, — срывается с губ раньше, чем он успевает осознать. — Это мне стоит переживать за реальность происходящего, — напоминает Нил, но не поднимает взгляда. Он делает короткое быстрое движение рукой, но останавливается, не сумев прикоснуться, когда Эндрю не успевает проконтролировать дрожь в руках. Он стоит обнаженным на крыше перед Нилом даже под слоями одежды. — Я никогда… Его голос срывается, и Эндрю не выдерживает. Он забирает из рук Нила повязки и надевает обратно под пронзительных взгляд лазури, от которых шрамы стали только ощущаться острее. Нил умеет в себя влюблять. В этом не стоит сомневаться. Он использовал свою силу на Эндрю, хотел того или нет. Может, это все фикция, и Эндрю не существует, а только является проекцией, созданной безумным убийцей собственной жены. Можно ли тогда считать, что все существующее является кошмаром для маленького Нила? — Может, я создал тебя сам, — будто слыша мысли, подобно отцу, шепчет он, — в своей голове. Чтобы ты был оплотом моей безопасности и защищал меня от кошмаров отца. — Тогда ты выбрал не того человека. Нил мягко улыбается. Эндрю хочет стереть эту улыбку поцелуем. — Я не мог выбрать не того. Я же тебя выдумал. Если он существует только в голове Нила, Эндрю сможет с этим справиться. Если Нил живет только в его голове — это уже другое. Его волосы кажутся вспыхнувшим костром, и весь он теплый, несмотря на холод накрывшего их покрывалом вечера. Эндрю греется, только глядя на него.

***

Ваймак находит его опять, присоединяясь в импровизированной курилке перед зданием Лисьей Норы. Только не снова, думает Эндрю, но услышать его некому, конечно. — Вы неплохо ладите с Нилом. Эндрю щелчком отправляет недокуренную сигарету в урну, надеясь таким образом сократить этот бессмысленный и неловкий разговор. В третий, блять, раз. — Не твое дело, Дэвид. — Послушай, Эндрю. — Он проводит ладонью по лицу в усталом и отчаянном жесте, возможно, опять сетуя на свою недостаточно большую зарплату для этого, но эй, это не Эндрю просит тут любовных советов. — Что бы вас ни связывало с Кевином… Дослушай. Что бы вас ни связывало, ты все равно уже как член моей семьи. Ты же знаешь, что можешь прийти ко мне в любое время, да? Это все еще бессмысленный и неловкий разговор, но которого уже не получится избежать, так что в ход идет вторая сигарета. — Спасибо, тренер, но мне хватает своих родственников. Вы, к тому же, как-то надоедливы. Ваймак глубоко вздыхает и замолкает на долгие пять минут, пока они выкуривают по одной. Это хорошая тишина, несмотря на все сказанное, она не портит воздух и не давит на голову. — Ты кажешься мне одиноким, понимаешь, — в глазах его возможно читалась бы жалость, но Эндрю знает, что Ваймак не поступит с ним так. — Я был бы не против, будь вы с Кевином вместе. Раз ему одному ты позволяешь к себе касаться. Это кажется важным. — Я не позволяю. Но он один, кто может. Или уже нет. Но проверять подобное Эндрю не рискнет. Только не с Нилом. Только не так. Даже если Нил является лазейкой для всех способностей, касающихся сознания, даже если это правда, Эндрю не имеет на нее права. — Я рад, что ты не один, — говорит Ваймак перед тем, как вернуться в Нору. Эндрю остается стоять, как дерево, иссохшее и не способное на жизнь, пустившее корни давно, но забывшее об их функции. Он стоит и ловит ресницами ветер, пытаясь прийти в себя, хотя даже не знает, куда уходил. Потерянный и не найденный.

***

Рука Нила совсем рядом, они почти прикасаются мизинцами. Расстояние между их пальцами совсем мизерное, но ощущается просто катастрофическим. Эндрю затягивается, чтобы перестать об этом думать. — Так когда? — Мне было десять. Нил закуривает тоже. Пальцы его руки совсем рядом слегка подрагивают. — Отец начал бить мать, когда мне было девять. Тогда я впервые его откинул. Какой-то вид телекинеза. Точно. Ему даже в голову это не приходило. Почему-то казалось таким логичным, что Нил просто умеет залезать людям в головы, подобно отцу. Это оправдывало бы процентов девяносто мыслей Эндрю. — Я умею только тела. Только людей. Может, он еще и мысли читает. Как часто в их мире говорят о своих способностях? Это не должно входить в привычку, чтобы предсказывать ход мыслей. Интересная способность. Какое счастье, что ей не владел Дрейк. Он выиграл в лотерею, даже не осознавая этого. — Рад за тебя. Желание дотронуться слишком зашкаливает. Эндрю пытается чем-то себя занять, чтобы не поддаться искушению: вертит в свободной руке зажигалку и фокусирует взгляд на одной точке, чтобы не смотреть прямо в глаза. Какой там все-таки оттенок? Королевский синий? — И я все равно не смог ее защитить. — Как она умерла? — Он забил ее до смерти. Возможно, какое-то время она была жива. Возможно, ее можно было спасти, если бы он вызвал скорую сразу же. Меня даже не было рядом… — последние слова он не говорит — выдыхает. Еле слышно, но Эндрю сконцентрировал на Ниле слишком много внимания, чтобы пропустить. Эндрю знает, что в их историях нет места сослагательным наклонениям. Нет смысла утешать или убивать себя этими «если бы», потому что все уже случилось. Именно так, как и должно. Он все-таки поворачивается и смотрит на него. На его поджатые губы и розоватые от легкого холода щеки. Кожа на них кажется такой тонкой. — Ты в этом не виноват, — он читает в этих глазах — возможно, лазурно-синих — невысказанное. Ошибка выжившего. Нил не должен себя так чувствовать, черта с два Нил будет себя винить в том, в чем не принимал участия. Нил кивает едва заметно. Сигарета забыта где-то между третьей и четвертой затяжкой, дотлевает между его пальцами. Эндрю не должен завидовать ей, но завидует. Тому, что она может прикасаться к Нилу. Неблагодарная. — Ты тоже. Не виноват. Эндрю фыркает и почти смеется. — Не делай вид, что понимаешь. — Я знаю, что к тебе нельзя прикасаться. И знаю, что это связано… с твоим прошлым. Я умею делать выводы. — А так и не скажешь. — Ты это не только твоя сила. И они не должны были… Эндрю протягивает руку и хватает его за воротник, притягивая ближе. Пальцы дрожат в хватке, воздух между ними становится теплым слишком быстро. Нил дышит через рот, и Эндрю ненавидит то, как сильно он хочет целовать эти губы. Он может ему показать. Может доказать, что природе невозможно противиться, когда вот она — разрушительная, жестокая и неподвластная. У него есть ножи под повязками, он сможет защитить себя. А потом они больше никогда об этом не вспомнят. Джостен просто перестанет смотреть ему в глаза, и Эндрю наконец сможет выдохнуть. Он дрожит — черт возьми, дрожит — когда роняет сигарету с крыши и протягивает вторую руку. Не чтобы пригрозить, не чтобы ударить. Чтобы прикоснуться. Черт. Пальцы скользят по щеке, нежно и хрупко, неосязаемо. Но этого достаточно: зрачки лазурно-синих глаз расширяются, брови в удивлении приподнимаются, двигается кадык, когда Нил шумно сглатывает и поджимает губы. Эндрю почти усмехается: «Я же говорил». — Можешь противостоять этому, Джостен? Нил глупо моргает пару раз. Его дыхание сбивается, и Эндрю становится противно дышать с ним одним воздухом, поэтому он отпихивает его от себя одной рукой и закуривает еще одну сигарету, готовясь защищаться. Не сводя с него глаз, но уже по другой причине — совершенно идиотской, как глаза Нила, причине. — Я понимаю. — Конечно, он, блять, понимает. — Это… интересные ощущения. Никогда такого не испытывал. — Неужели? — И что я должен теперь делать? Ничего. Он ничего не должен делать, потому что если он что-то сделает, Эндрю окончательно перестанет верить в его существование. — Что ты чувствуешь? Нил оглядывает себя, сидя по-турецки, откинув руки назад. Как будто предлагает себя: вот он я, бери, не подавись. Эндрю не берет, потому что знает, что все-таки подавится. — Не знаю. Как будто хочу коснуться? Быть ближе. Ближе. Этот придурок просто не понимает, насколько он хочет быть ближе. Его способность не действует на умственно-отсталых, интересная новость, надо поделиться ей с Би. Он вопросительно слегка наклоняет голову, предлагая продолжить. Дай мне еще, Джостен, скажи мне что-нибудь еще. — Ну… Руки немного покалывает. Живот сводит. Это все. Он задумчиво хмыкает. Это все ещё ничего не значит, Эндрю не имел права касаться Нила без разрешения и не имеет права касаться его в принципе. Привилегия. На звезды можно только смотреть. Они досиживают вечер в тишине; Эндрю слушает, как Нил приходит в себя, приводит себя в порядок, а потом кидает на него взгляд — он улыбается. Этот идиот улыбается и пытается это скрыть. У Эндрю точно нет вкуса.

***

Это ничего не меняет. Это меняет все. Могло бы быть самоубеждением, если бы при осознании этого факта у него слетали все предохранители. Но Эндрю знает все о контроле. Именно поэтому он не делает ничего первые несколько дней, встречаясь взглядами с Нилом при утренней рутине или на тренировке, или случайно в коридоре университета, или на собрании команды. Кажется, это Нил всегда на него смотрит, а не Эндрю подгадывает момент. Это не истерика и не вспышка, и даже не послабление. Это выверенный план с прописанными шагами и ответвлениями при расхождении в догадках. Впервые Эндрю прикасается к нему утром перед тренировкой, пока Кевин видит десятый сон, потому что никто не удосужился его разбудить. Кухня маленькая, с узкой барной стойкой вместо стола, и пространство между ней и сервантом позволяет случайно прижаться к Нилу бедрами, а затем намеренно провести пальцами по голому участку кожи между майкой и резинкой штанов. Нил дрожит и быстро моргает, будто смахивая наваждение. В следующий раз, когда они остаются в комнате одни, он взъерошивает его волосы, проходя мимо. Нил провожает его взглядом в спину — Эндрю видит через зеркало, — глупо хлопая длинными ресницами. Прикосновение на крыше при передаче сигареты, слабый тычок в переносицу, толчок ногой в лодыжку под столом. Нил больше не реагирует. Или смотрит в ответ — зрачки расширены, но дыхание нормальное — пристально и мягко, и внутренние органы Эндрю устраивают государственный переворот. Второй этап предполагает наличие свидетелей. Кевин мог бы сойти за первый подпункт как безопасная зона, но Эндрю устал ждать. На тренировке он резко хватает Нила за запястье, когда он проходит мимо ворот. — Что? На придумывание ответа уходит полсекунды. — Используй Мэтта в следующий раз, чтобы избежать противника. Большой палец скользит по вспотевшей коже, гладит. Как проба пера. Нил улыбается, но самостоятельно не прерывает контакт. Эндрю отпускает его руку. — Иди. На застывших в мгновении Лисов он не обращает внимание, впрочем как и Нил. Если он не более чем выдуманный образ, иллюзия, созданная жестоким отцом-тираном, он может позволить себе что-то большее. Предохранители все-таки слетают. Вся система безопасности летит к черту, когда в следующий раз Нил заглядывает ему в глаза, а затем проводит пальцем в ответ. На диване, в их комнате, с Кевином в наушниках за спиной. Руки так близко, и в какой-то момент они соприкасаются благодаря Нилу. Тело прошибает, сирена визжит без устали, и он давно не пубертатный подросток, но эмоции в голове в панике кричат «опасность». К черту план. Он подрывается с дивана и идет на крышу, не оборачиваясь, зная, что за ним следуют, и он точно не Орфей, но вряд ли допустил бы даже шанс потерять Нила навсегда. В конце концов, это даже не тропинка из Ада в мир живых, это крыша, где Эндрю отвык находиться один. Нил подходит — рядом, но не слишком близко — чертова дистанция, ее нужно сократить. Он соединяет их руки быстро, будто они делали это так часто, что об этом не стоит даже задумываться. Но дыхание перекрывает, будто кто-то прокрутил вентиль. Нил поворачивает голову и всматривается, радужка темная и тонкая. Пальцы переплетаются. — Не делай этого. — Чего? — Не смотри на меня так. Глаза улыбаются, губы остаются нетронутыми. Он хочет это исправить прямо сейчас. — Не могу, — пожимает плечами Нил. — Тебе придется привыкнуть. Это не привычка — зависимость. Тактильный голод? Эндрю открыл следующую его стадию. Он не сможет прожить больше ни одного дня без физического контакта с Нилом. Можно было бы этого избежать, но в таком случае Эндрю пришлось бы в самом начале вломить Нилу клюшкой, чтобы он никогда не приезжал в Пальметто. — Тебе придется заткнуться. — Заткни меня. Уголки губ слабо подергиваются в улыбке, вызывающей, призывающей к действию. Эндрю пасовать не привык. Обычно тело знает, что делать, но не в этот раз. Нил не стал бы брать его под контроль, Эндрю знает. Это полностью его ответственность и его внутренних функций. Он обхватывает его лицо одной рукой, чтобы не разрывать рук, и грубо, зло практически впечатывается в его губы, но в последний момент все-таки пасует. Глаза Нила горят в песни льда и пламени. Эндрю проводит большим пальцем по щеке, по нервным окончаниям ток отдает точно в мозг. Это не ново, но каждый раз таковым ощущается. Губы находят губы, язык находит язык. Как они нашли друг друга. Нил не двигается с места и все, что позволяет себе, — проводить пальцем по ладони, стимулируя контакт. Кто кого еще придумал? Если тактильность помогает с осознаванием действительности, Эндрю будет не против доказывать свою реальность каждый раз. Дыхание сбивается, когда они отрываются друг от друга, но расстояние остается мизерным, почти неощутимым. — Это был план? — шепчет Нил. — Ты никогда не входил в мои планы. Нил ему не верит, но Эндрю не верит себе тоже. В конце концов, слова не имеют значения, если есть более приятный способ занять губы.

***

Они лежат так близко друг к другу, не прикасаясь. Эндрю может чувствовать жар его тела, чувствовать запах, отдающий в язык. Пальцы едва подрагивают, и он крепко сжимает их в кулак. Нил поворачивается к нему. — Ты можешь коснуться. Может ли он? — Мы в кровати. — Ты знаешь, что я ничего не сделаю. Эндрю смотрит ему в глаза. Рука тянется к руке — осторожно, на хрупко выстроенном доверии. Он едва дышит, боясь спугнуть самого себя. Это шаткий мост из сухих балок и досок, но его он построил сам. Он громко вдыхает, когда пальцы касаются тыльной стороны ладони Нила, и смотрит, как его зрачки постепенно расширяются. Нил улыбается. — Хочешь сделать что-то еще? Он хочет целовать. Он не хочет ему это говорить. Все также опасаясь Эндрю движет пальцем по ладони вверх, рисует круги, обхватывает тонкое запястье, и все это время не разрывает зрительный контакт. Это не страх — убеждение. Нил не двигается. Он не делает ровным счетом ничего, кроме как дышит и сводит Эндрю с ума. — Нет, — отвечает Эндрю, хотя прошло так много времени, что никто не нуждался в ответе. — Ты в безопасности. У тебя с собой есть оружие под повязками. — При мне сейчас нет ножей. — А я и не про них. Эндрю не выдерживает и обхватывает другой ладонью его щеку, перемещаясь в кровати. Он невыносимый. И Эндрю не знает, что с этим делать. Кожа нежная, но немного обветренная. Он проводит пальцами по ней, изучая текстуру, впитывая это новое знание о Ниле Джостене, запоминая вдох и выдох, дрожащие ресницы, мягкий изгиб губ. Эндрю подается вперед и накрывает их. Быстро, но мягко. Он заглядывает в голубые глаза, ищет любые признаки дискомфорта, но находит только затапливающую нежность. — Хочешь остановиться? — достаточно насмешливо, чтобы Эндрю захотел его убить, но недостаточно, чтобы почувствовать себя уязвимым. Как всегда на грани. — Хочу, чтобы ты заткнулся. — Тебе нравится мой рот. — Когда он закрыт. Нил широко улыбается, трещинки на губах раскрываются, и Эндрю каждую хочет зализать языком. Чтобы стало мягче. Но он проводит по ним пальцами. — Убери ее, пока я тебе не врезал. Ты слишком накачан. — Накачан? — У тебя зрачки расширены. Нил дует губы, будто бы целуя подушечки пальцев. Как он и сказал: невыносимый. — Я не пересеку ни одну из твоих границ. Если проблема в том, как твои силы на меня влияют, то дело совсем не в них. Это все ты. Эндрю затыкает ему рот поцелуем. Возможно, только так его можно заткнуть, и он бы соврал, если бы сказал, что испытывает по отношению к этому. Это неистово, это почти дико и опьяняюще. Как будто они обменялись силами через один поцелуй. И Эндрю горит, он горит и плавится, и так рад быть съеденным огнем.

***

Ники больше не смотрит на него жалостливо и скорбяще. Нил между ним и Аароном на заднем сидении озирается по сторонам — в правое окно, в левое окно, — но в такой темени ничего не разглядеть. Это его первый раз в Колумбии — он, скорее всего, чувствует себя некомфортно. Это нормально. — Тебе стоит пойти с нами, — говорит Ники, вылезая из машины. Нил выходит следом, но только чтобы пересесть на пассажирское сидение под безмолвный и удивленный взгляд Ники. Эндрю фыркает. — Показушник. Нил пожимает плечами. Это знакомый путь: вдоль по автостраде несколько километров до заправки, где они покупают снеки, холодный кофе в банках, сигареты. Нил задерживает взгляд на кислых мармеладках. Эндрю хватает их и закидывает в корзину. Затем ещё несколько километров, до съезда на обочину, где они и останавливаются. Эндрю только сейчас понимает, что они одни, уехали, оставив остальных позади, где-то в Колумбии. Осознание накрывает с головой и вызывает головокружение. Он привычно садится на капот, закуривая, звезды подмигивают в ответ, ветер приносит запах Нила, который садится рядом. Их ноги почти соприкасаются, но это не имеет значение, если на них одежда. При звуке открывающейся банки Эндрю молча протягивает руку. — Здесь так тихо. Спокойно. Может, именно здесь он осознает, кто такой Эндрю — реальный или все-таки вымышленный. Подобие вытрезвителя. — Как ты понимал, что правда, а что нет? — С опытом приходит. Какие-то видения очевидно расплывчатые, у кого-то шесть пальцев на руках, у кого-то зеленая кожа. Он часто был пьян и, скорее всего, даже делал это неосознанно. Магия хаоса. Вопрос: что более травмирующе — когда твой мозг насилуют осознанно или наоборот? — Если он брал все под контроль, было сложнее, — продолжает Нил. — Тут уже можно просто плыть по течению. — Как это делал ты в Пальметто в первые дни? — Эндрю поворачивает голову, чтобы прочитать ответ в глазах до того, как он будет озвучен вслух. Но разум Нила силен и закален. Он слабо улыбается. — Я привык, иногда это лучшее, что можно сделать. — Вздох. Нил поднимает голову вверх, к звездам. — Мне казалось, это все просто длительный кошмарный сон. Мои это были видения или навязанные им — неважно. Сон, который все никак не мог закончиться. Если это сон, значит, его мать должна быть жива. — Ты бы этого хотел? Чтобы все оказалось сном? — Ты бы хотел, чтобы она жила? — Жива она — жив и он, — говорит Нил. — А ты нет. Эндрю смахивает пепел, рука начинает неметь. Если это все сон, значит, и его отец жив тоже. Но выбирает не Нил, люди, подобные им, никогда не выбирают. Они просто идут, слепо шаря в пустоте, не ощущая земли под ногами, но продолжая идти. — Когда ты все осознал? Они встречаются взглядами. Нил протягивает руку к его щеке, но так и не прикасается. — А ты существуешь? Эндрю подается вперед, встречая его ладонь, она тут же обхватывает щеку, будто и должна быть здесь всегда. — Сам мне скажи. Пальцы невесомо гладят кожу, будто Нил действительно проверяет. Он опускает взгляд на руки и касается каждого его ногтя, считая: один, два, три, четыре, пять. — Здорово, что я тебя не выдумал. Эндрю прочищает горло. Ладонь все еще на щеке, но ощущается не тяжелым грузом, а чем-то естественным, поддерживающим. — Я думал, меня выдумал твой отец. Нил мягко качает головой. Ветер касается его волос, но Эндрю больше не завидует. — Предполагалось, что ты порождение моей фантазии, чтобы жилось легче. — Тебе легче? — С тобой — да. Это фарс. Эндрю никогда не может быть желанным. Придуманным специально. Они оба реальны. Он наклоняется чуть вперед, вплетая пальцы в осеннее золото волос, поправляя за ветром растрепленные пряди. — Ты худшее, что случалось со мной, — говорит он перед тем, как поцеловать.

***

Кевин был его безопасной территорией очень долго. Это было неплохо и никак не касалось чувств. Это снимало напряжение. Но Кевина сейчас нет в комнате, сделка разорвана, и Эндрю ничего не ощущает по этому поводу. Что он действительно ощущает — это желание, обернутое в пластиковую упаковку на несколько раз, которую с трудом получается сорвать. Они лежат на кровати Нила, она не слишком широкая, чтобы вмещать их обоих комфортным образом, но он его не касается. Пока. Кевин на одном из семейных ужинов, дверь закрыта на замок просто на всякий случай, они закрывают ее всегда, но сам факт этого открывает слишком много границ дозволенного. Нил трет пальцами веки и выдыхает. Эндрю пододвигается ближе. Немного душно, было бы хорошо открыть окно, но никто об этом сейчас не задумывается. Во всяком случае, Эндрю. Он накрывает ладонь Нила своей и отводит от лица, вглядываясь в черты. Выглядит сонным. — Иди сюда? — бормочет Нил. Он снова медленно перемещается на кровати, колено между ног Нила, рука на подушке слева от лица. Эндрю нависает над ним, не разрывая взгляда. Внезапно стало так тесно и неудобно в одежде. — Ты захочешь меня, если я к тебе прикоснусь, — хрипит он, несмотря на их уже сцепленные руки. — Я всегда хочу тебя. — Не всегдакай мне тут. Он осторожно накрывает губы своими, пока руки начинают исследовать тело, запинаясь о складки одежды. Она точно лишняя. Он высвобождает края футболки из-под резинки джинсов и накрывает живот Нила ладонью. — Ох. Эндрю проглатывает этот новый звук, а затем сканирует лицо на предмет дискомфорта, но Нил понимает это по-другому. — Я ничего не сделаю, — шепчет он. Эндрю усмехается. — Почему же? Рука скользит выше, под ткань футболки, оглаживает грудь. Нил дрожит и часто дышит, и Эндрю может ощущать его учащенное сердцебиение прямо под рукой — живой, горячий, настоящий. Он целует уголок губ, щеки, веки, лихорадочно, в бреду, будто только сейчас осознал, что Нил действительно здесь, под ним. Нил разрывает их сцепленные уже вспотевшие руки с трудом, Эндрю почти разочаровывается, но тут же ощущает ладонь на шее. Зрение Нила затуманено, будто зрачок поглотил собой всю радужку, он выглядит пьяным, но это не пугает. Впервые это не пугает. Тело под ним отзывается на каждое прикосновение. Нил мелко стонет, дрожит, хватается пальцами за простыни одной рукой, потому что другой продолжает обхватывать шею Эндрю, заставляя быть ближе, еще ближе, чтобы не хватало воздуха. Эндрю снова поддевает края его футболки, чтобы наконец стянуть ее. Но физического контакта все еще недостаточно. Жесткая текстура джинсы раздражает кожу, собственная футболка неприятно липнет. Он избавляется и от нее, тут же возвращаясь к Нилу — такому нуждающемуся сейчас, открытому и одурманенному. Их руки снова находят друг друга. Они разделяют вдохи и выдохи, отвлекаясь на влажные короткие поцелуи. Эндрю делил постель с теми, с кем не хотелось, делил с Кевином, но никогда не знал, что может быть так. Так легко забыть обо всем, кроме Нила под ним, кроме взгляда темных, затуманенных желанием глаз, кроме всего, что есть и было между ними. Сигареты, правда, тепло и расстояние. Которое срочно нужно сократить до минимума. Он вжимается с силой в бедра, прижимая их к кровати, и делает на пробу движение. Нил хрипло стонет, открывая вид на шею, к которой Эндрю тут же прижимается губами. Будто все его мысли сегодня обрели плотность и стали возможными. Он горел за них на костре, выложенном собственными руками, сотни раз. Сотни раз огонь пожирал его за порочность и даже за само ее позволение. Но сейчас он горит в наслаждении, кипящем и дурманящем. Может, на этот раз он возродится. Трение внизу концентрированное, мозг прошибает тонкими импульсами удовольствия. Руки, казалось бы, привыкли к ощущению кожи под ними, но все еще горят от каждого прикосновения. — Эндрю. Собственное имя, произнесенное с этих влажных приоткрытых губ, начинает пожар. В груди, в животе, во всем теле. Он прижимается лбом к ключице, смаргивая наваждение, потому что, видимо, был слишком поглощен происходящим с самим собой, отвлекаясь от Нила. Но для него это впервые. Для них обоих. — Мне нужно… Он хватается за это, как за спасательный круг, выплывая на поверхность. — Что? Что тебе нужно, Нил? — Ты. Голос его дрожит, а следующий звук, когда Эндрю проводит ладонью между его ног, похож на скулеж. Он знает, что ему нужно. И старается не слишком спешить, избавляя Нила от джинсов, и они оба наконец могут вздохнуть с облегчением, даже если член Эндрю все еще неудобно заперт под двумя слоями одежды. Но это неважно. Важно то, как трепещут ресницы Нила в ожидании следующего его шага, как мелко дрожат бедра в желании толкнуться, как Нил удерживает себя от этого, балансируя на краю. Он всегда там был, всегда между двух понятий: отцом и созависимой матерью, между обществом и собственными убеждениями, между защитником и воротами. Может, именно это легло в основу причины, почему ему так легко удерживать себя от сил Эндрю, которые запускают в его мозгу цепочку химических реакций. Это впервые ощущается силой, а не проклятием. Он проводит большим пальцем по головке, запоминая каждый звук и каждую реакцию. Если она кажется ему чрезмерной, его нельзя в этом винить. — Ты что, ни разу не дрочил? Нил шипит сквозь зубы, пальцы вцепляются в его предплечья, но он тут же ослабляет хватку. Эндрю задерживает на его руках взгляд, будто не понимает, что это происходит на самом деле. — Это было… просто… не так, — дыхание постепенно замедляется, грудная клетка опускается вверх-вниз, вверх и вниз. — Не как с тобой. Этот рот. Эндрю целует его, потому что больше не знает, как заткнуть. Движения грубые, рваные, но он отрывается от губ, чтобы считывать любую негативную эмоцию, проявляющуюся на лице. Не находит. Глаза Нила закрыты, язык проезжается по нижней губе, бедра поддаются навстречу каждому толчку. — Не можешь контролировать собственное тело, Нил? — он не оценивает издевку, царапая кожу ногтями, и ничего не говорит в ответ. И это действительно невероятно. Нил — тот, кто может управлять телами людей, но под Эндрю забывает, как контролировать даже свое. Это вина Эндрю. Это из-за него. Рука на члене уже скользкая и липкая, он ускоряется, когда Нил зажмуривается и часто дышит. Он хочет целовать, он хочет впиться зубами в кожу, оставить метку, слиться воедино, но не отрывает взгляд от предъоргазменного состояния Нила. Запоминает. Нил изливается ему в руку и себе на живот. Эндрю кидает на беспорядок один быстрый взгляд, а затем наклоняется для ещё одного поцелуя. Запечатление. Это не конец. Обещание. Возможно, Нилу мешает прийти в чувства непрекращаемые касания к рукам и беспорядочные поцелуи: в линию челюсти, подбородок, место под ним и в выемку ключицы. Возможно, Нилу некомфортно ощущать возбуждение сразу после оргазма. Эта мысль приводит в чувство моментально. Он отстраняется резко, садясь на пятки, и громко дышит. — В чем дело? Но руки Нила до сих пор удерживают его, скатившиеся до запястий. Это тоже своего рода обещание. Или, по крайней мере, что-то похожее на него. Что-то, от чего Эндрю уже никогда не сможет отказаться. — Тебе должно быть некомфортно, — озвучивает он. Нил вяло мотает головой и улыбается, несмотря на все еще затопленную радужку глаз. — Я говорил тебе. Я скажу снова. Все ощущается не так. Все не так рядом с тобой. Все рядом с тобой совершенно по-другому. — Иди сюда. Пальцы мягко оглаживают выступающие косточки на запястьях, голос тихий и нежный. Эндрю просто не может противиться. Несмотря на липкость на животе, он прижимается всем телом, то ли отдавая тепло, то ли, наоборот, его забирая. Остывая на тлеющих углях костра в его честь. Или в честь Нила. Им стоило бы убрать беспорядок до прихода Кевина, но сейчас это все так неважно. Он никогда об этом не просил, он никогда этого не имел, но почему-то всегда желал. Руки касаются волос, Эндрю подается на это движение, как требующий ласки кот. Так жалко и нелепо, но так все равно на эти мысли сейчас, когда Нил обнимает его, потому что может. Потому что хочет. И это все, что ему нужно в данный момент.