Февраль. Розы. Петербург

Над вечерним зимним Санкт-Петербургом, уже давно укутанным в плотное снежное одеяло, медленно падал свежий, пушистый снег. Город, что ещё недавно сверкал от новогодних украшений, елок, салютов и различных гирлянд, принял облик некого спокойствия без разноцветных огней и новогодней музыки на каждом шагу. К самому началу февраля обычно суета новогодних праздников утихает и люди уже привыкают к ощущению нового года и изменившейся дате в календаре. Первое февраля. Время неумолимо близится к восьми вечера. Иван Петрович Рубайло прямой как струна смотрит на постепенно стихающий город из окна кабинета, выделенного ему на время командировки во втором следственном управлении ГСУ СК. Его глубокие карие глаза, уставшие от бумаг, вглядывались в темноту, на первый взгляд, тихого, спокойного, почти умиротворенного города на Неве. В одном из кабинетов на том же, втором, этаже с перспективой заночевать вторую ночь подряд сидел Юра Брагин над материалами их дела о контрабанде детских и взрослых органов для трансплантации. В тишине кабинета раздался стук в дверь. – Разрешите, товарищ полковник. – в приёме появилась кудрявая голова Миши Шибанова. – Проходи, присаживайся. – обернувшись, Рубайло рукой указывает в сторону стульев для посетителей и садится за стол. – Что у тебя? – Иван Петрович, мы выяснили, что прикрывал контрабанду подполковник Фонарюк из экономической безопасности. Под его наблюдением проходили фуры из Эстонии, через Санкт-Петербург и выезжали в Финляндию. Двое его бывших сотрудников дали показания, что их пытались вынудить стать соучастниками, но те отказались. – Миша, сев за стол, положил копии документов. – Они готовы сотрудничать, но боятся тех, кто стоит над Фонарюком. – Хорошо. Юра раскопал, что это не единственный маршрут. Органы из Эстонии и Санкт-Петербурга также везут через Россию в Казахстан и Армению. – Полковник показал оперу свои распечатки. На его лице появилась тень гнева к системе. Той, что это допустила. – И работает эта система уже в течение пяти лет. – На счет покровителей пока наработок нет, но уши Фонарюку поставили и наружка начнёт работу завтра. Юра уже направил постановление. Ещё чекисты во главе с Бобровым обещали помочь. – Шибанов серьёзен. Его русые кудри, что примялись под чёрной кепкой, придавали ему вид нахохлившегося воробушка. Чёрная куртка почти сливалась с приглушённым светом кабинета. – Молодцы. Будем наблюдать за ним и надеяться, что скоро нас приведёт к покровителю. – Взгляд тёмных, карих глаз смягчился, а на лице Рубайло проступила доля искренней улыбки. – Свободен. Иди отдыхать. Именно отдыхать, а не работать. – Спасибо, товарищ полковник. – опер поднялся, надевая обратно кепку. – Миш, подожди. – Рубайло, посмотрел на обернувшегося Мишку с искренней отеческой заботой. – Зайди, забери своего Брагина. А то у него есть перспектива заночевать вторую ночь подряд над материалами по нашему делу. – Я думал он уже уехал.. – Миша поправляет кепку. – Не уехал. На сколько я знаю сидит с кофе безвылазно. Забирай его, если нужно силой. Передай, что это приказ. – Иван Петрович, чуть улыбнулся краями губ. – Поздравь его от меня. – Есть, товарищ полковник. – кивнул опер, после выходя из кабинета. По пути к кабинету в его голове всплыла картинка купленного торта, вроде тирамису, что остался в машине вместе с небольшим букетом белых роз. Тёмный, почти ночной коридор, казалось, хранил вечернее, тихое, нерушимое спокойствие города. Действительно, из-под двери кабинета Юры виделась тонкая полоска слабого света, словно тот включил лишь настольную лампу. Она казалась зыбкой, как граница между двумя мирами: с одной стороны — ночной, холодный, официальный коридор, с другой — островок напряжённого сосредоточения. Миша приоткрыл дверь без стука. Кабинет тонул в полумраке. Единственным источником света действительно была настольная лампа, отбрасывающая конус жёлтого света на стол, заваленный папками. В центре этого светового пятна, ссутулившись, сидел Юрий Брагин. Его тёмно-синяя зимняя куртка висела на чёрной вешалке у стены. В левой руке, тонкой и почти изящной, он вертел простой карандаш, а взгляд его зелёных глаз, казалось, прожигал страницу с расшифровкой телефонных переговоров. На лице — сосредоточенная усталость, тень щетины на щеках. С правого края стола стоял пустой стаканчик от кофе, а рядом с ним блистер аспирина. – Юра, – тихо позвал Шибанов, закрывая за собой дверь. Брагин, вздрогнув, оторвался от бумаг. Взгляд был отрешенным, мыслями ещё в схеме поставок и распечатке звонков. Потом глаза сфокусировались, и в них мелькнуло облегчение. – Ты что тут? – голос был хрипловатым от молчания и кофе. – Рубайло приказ отдал. «Силой забрать», – Миша подошёл к столу и сел на его край, отодвигая папку. Его чёрная куртка почти сливалась с сумраком. – Всё, рабочий день закончен, товарищ полковник юстиции. – Сейчас, вот только досмотрю… – Левой рукой Юра потянулся к следующей папке, но правая рука Миши легла поверх его ладони, тёплая и твёрдая. – Не «досмотрю». Иван Петрович прав. Ты выдохся. Идиот, ты хоть ел сегодня что-нибудь, кроме этой ядовитой бурды? – Он кивнул на стаканчик. – Корни у этой схемы уходят в Москву... – проговаривает полковник, вертя пальцами левой руки заточенный простой карандаш. – В минздрав... В Санкт-Петербурге они идут из Алмазова и Покровской. Возможно, есть ещё в институте Мозга, но там всё очень закрыто. – Брагин поднял на Мишу серьёзные зелёные глаза. – То есть, ты хочешь сказать, что это всё у нас под носом происходит? – Шибанов присаживается на край стола слева от Юры у стены так, чтобы смотреть на того сверху вниз. Следователь в ответ лишь кивает, не найдя что ответить. – Сволочи.. – Опер провёл рукой по лицу, словно стряхивая с него морок. – Так, ты мне зубы не заговаривай. Юра хотел было возразить, но вместо этого вздохнул и потер переносицу. Признак капитуляции. – Ладно. Просто мы так близко, Миш. Фонарюк – это только ключ. Нужно найти, к какому замку он подходит. – И найдём. Завтра. Со свежей головой. С Бобровым, – Миша говорил уверенно. Он встал, взял со стула синюю куртку Брагина и встряхнул её. – Давай, одевайся. И поздравить велел. От него. Юра, надевая куртку на левую руку первой, нахмурился. – Ты рассказал? – Сам догадался. У него календарь в голове, – Миша усмехнулся, поправляя свою чёрную куртку. – И не хмурься. Никаких ресторанов, гостей и песен. Только я. И тишина. Договорились? Брагин посмотрел на него, и наконец в уголках его усталых глаз обозначились лучики морщинок. – Договорились. – Отлично. Поехали. Когда они вышли на морозный воздух, Юра невольно вздрогнул и глубже закутался в синюю куртку. Снег падал тихо, превращая чёрный асфальт в мягкий белый ковёр. Чёрная Kia K5 стояла у обочины, припорошенная снегом. Миша, открыв машину с брелка, на секунду задержался у багажника. – Закрой глаза. – Миша, серьёзно? – Юра устало поднял бровь. – Приказ, – парировал Шибанов, и в его голосе зазвенела озорная нота. Тот снова вздохнул, театрально, но послушно прикрыл глаза. Услышал щелчок открывающейся задней двери машины, лёгкий шорох. Через мгновение что-то холодное и влажное слегка коснулось его щеки. – Можно смотреть. Перед ним в свете фонаря стоял Миша в своей чёрной куртке, уже припушенной снегом. В правой руке он держал небольшой букет из белых роз, а в левой – коробку с тортом. На его обычно озорном лице было странно-сосредоточенное, почти серьёзное выражение. – С днём рождения, Юр. Хотя бы просто… прожить этот вечер вместе. Без дел. Без органов. Без Фонарюка. Только ты и я. Ладно? Юрий Брагин смотрел то на розы, то на торт, то в голубые, искренние глаза Шибанова. Весь его принципиальный, правильный до невозможности каркас на мгновение дал трещину. Он не любил этот день. Не праздновал. Он молча взял букет левой рукой, прижал его холодные лепестки к ладони. Потом посмотрел на Мишу, который замер в ожидании, и краешек его рта дрогнул. – Спасибо, дурак, – тихо, но отчётливо сказал Юра, и свободной правой рукой потянул Мишу за воротник чёрной куртки, мягко прижавшись лбом к его виску. Миша фыркнул от смеха и облегчения, обняв его одной рукой за плечи, стараясь не помять ни розы, ни торт. – Всегда пожалуйста, идиот.