Before the Sunset Fades

***

Каждый способен причинить боль другому человеку вне зависимости от пола и возраста, но куда больнее ранить того, кто тебе по-настоящему дорог. ​На улице было совсем тепло. Весна заявляла о себе мягкой травой и цветами самых разных оттенков, создающими яркую палитру. Сирень только-только распустилась — нежная, свежая. Руки сами невольно тянулись сорвать веточку, собрать букет под ворчание бабушек из окон старенькой многоэтажки и вручить его со всей любовью дорогому человеку. ​Солнце потихоньку уходило за горизонт, вырисовывая малиновый закат и подсвечивая края облаков. Всё кругом становилось приглушённым, темнело, приобретая фиолетовый подтон. Но почему-то именно сейчас становилось теплее, даже когда ветер трепал каштановые волосы, а глаза слепило последними лучами. Лёша любил вечерние прогулки. Ему нравилось фотографировать закат, который каждый день был разным; нравилось заглядывать в окна, в которых всё еще теплилась жизнь; нравилось рвать сирень для любимого человека. И он любил — по-настоящему любил своего парня Сашу Парадеева, белокурого подростка с веснушками, светлыми кудрями и забавными брекетами. Он любил его всем сердцем. Ради него он готов был стереть все закаты, разбить все окна и вовсе не выходить из дома, лишь бы быть рядом, но… Эмоции часто оказываются сильнее разума, а внезапная злоба — сильнее любых чувств.

***

​Лёша сидел на скамейке совсем один. Рядом лежали свежесорванный букет сирени, наушники и телефон. Он сжался, подтянув колени к груди и утыкаясь в них носом. От прохладного ветра по телу пробегали мурашки — всё же выходить в одних шортах и футболке было плохой идеей. В голове крутились одни и те же мысли, от которых скручивало живот и хотелось исцарапать себе руки. ​Лёня сорвался. Не сдержал эмоций, накричал и, как последний трус, сбежал. Он не понимал, почему так злился. Потому что Парадеев был слишком мил с кем-то другим? Или потому что сам Лёша слишком сильно любил? Да, людей без минусов не существует, были они и у Саши, но совсем несущественные — их можно было вовсе не замечать. Но в тот момент Лёша припомнил всё. Облил грязью с ног до головы, а в конце бросил: — Лучше бы я тебя никогда не встречал! — и захлопнул дверь. ​Кареглазому было мерзко от самого себя. Противно, что он любит этого голубоглазого парня всей душой и готов возвращаться к нему снова и снова, но в ту секунду ярость затмила всё. Хотелось даже ударить Сашу — просто за то, что тот молча слушал. Стоял и впитывал всё как губка, не проронив ни слова. От этого горечь еще сильнее подступала к горлу. ​Да, мы любим, мы ценим, но мы не железные. Однако этим Деревяшкин оправдывать себя не хотел. Стоило успокоиться и нормально поговорить, а он сбежал. И лишь спустя три бессонные ночи, поддавшись тревожным мыслям, он решил прийти к подъезду белокурого. Написать или позвонить было слишком страшно и стыдно. Лёша исходил улицу вдоль и поперёк, нарвал букет, несколько раз подходил к домофону, но так и не решился набрать номер квартиры. Он знал: скоро Саша вернётся с тренировки. Он обязательно заметит одинокую фигуру на скамейке. И тогда, возможно, либо Саша заговорит первым, либо Лёша наберёт в лёгкие побольше воздуха и наконец-то выговорится.

***

​Так и произошло. Высокий парень со светлыми кудрями, в спортивной форме и кепке подошёл к подъезду. Саша на мгновение остановился, заприметив Деревяшкина, но тут же быстрым шагом зашёл внутрь, словно они не были знакомы. Кареглазый не винил его: тот имел право обижаться, игнорировать или вовсе вычеркнуть его из жизни. Возможно, Лёша драматизировал, но он искренне считал, что пощады ждать не стоит — он «профукал» дорогого человека из-за вспышки гнева, хотя мог просто поговорить. ​Лёша то и дело перебирал в руках букет, адресат которого скрылся за дверью. На душе стало еще тоскливее. Он решил, что будет караулить на этой лавочке хоть вечность, пока не наберётся смелости позвонить. ​Из мыслей его выбил звук — кто-то внезапно опустился на скамью так, что та заскрипела. Деревяшкин перевёл ленивый взгляд и, увидев знакомые голубые глаза, тут же встрепенулся. Щёки вспыхнули, а руки затряслись. Кажется, так стыдно ему не было даже во время признания в любви. ​Саша сидел в тех же спортивках, с бутылкой воды в руках. Он сел не слишком близко, но и не отдаляясь, и заговорил первым: — Ты пришёл попросить прощения? Или есть другие причины? Тон был ровным и спокойным — совсем не таким страшным, как Лёша себе представлял. ​— Да... я... я хотел... — Подготовленная речь выветрилась, словно пепел. В этот момент невыносимо захотелось закурить, но Деревяшкин знал, что его парень не выносит табачного дыма. — Саш, я хотел попросить прощения. Знаю, что наговорил лишнего. Мне самому мерзко. Мне жаль, что тебе приходится любить такого человека, как я. Если ты захочешь расстаться — просто скажи, я уйду. ​Деревяшкин спрятал лицо в ладони. Сердце бешено колотилось, а язык заплетался. Саша лишь тихо хмыкнул, пододвигаясь ближе к брюнету. — А мне совсем не стыдно за то, что я тебя люблю. Мы же все люди, мы не желез... — Нет! — воскликнул Лёша, перебивая, злясь на самого себя. — Саш, блин, я просто мудак. Меня не оправдывают никакие цитаты и клише. Я не смог совладать с эмоциями, поступил как идиот... Черт, я даже сейчас повысил на тебя голос. Голос дрогнул, Лёня запустил пальцы в волосы, сильнее сжимая их. ​Белокурый положил руку ему на спину, нежно поглаживая. Это успокаивало, хотя сердце всё еще ныло. — Лёш, я же люблю тебя. Да, ты наговорил много лишнего, но мы ведь можем это обсудить? Ты ведь сам этого хотел, правда? — Парадеев перевёл взгляд на букет сирени, и на его лице невольно появилась улыбка. — Это ты мне нарвал? — Тебе, кому же еще... — Лёша наконец поднял голову. В уголках глаз блестели слезинки. — Мне так стыдно, Саш. Пиздец как стыдно. Прости меня за то, что я такой придурок. ​Он придвинулся ближе и неловко протянул букет. Саша быстро чмокнул его в щёку и осторожно взял цветы. — Прощаю. Пошли ко мне? Попьём чая, поговорим нормально... если хочешь, конечно. — Хочу. ​Никогда не поздно сказать «прости». Главное — найти человека, который поймёт и будет любить вопреки всему.