the blue spurt of a lit match | синее пламя зажженной спички

Гермиона Грейнджер сидела в кабинете директора школы чародейства и волшебства Хогвартс — в той самой комнате, куда она не раз заходила в школьные годы. Дни правления Альбуса Дамблдора остались позади, но помещение все еще хранило следы его влияния, переплетенные с несгибаемым отпечатком Минервы Макгонагалл. Кабинет представлял собой уютное сочетание старого и нового, своеобразную смесь традиций и перемен. Высокие арочные окна впускали золотистый полуденный свет, просачивавшийся сквозь шторы, которые сменили тяжелые бархатные ткани на более легкие и воздушные. Вдоль стен тянулись темные деревянные книжные шкафы, заполненные толстыми фолиантами, магическими приборами и редкими диковинками. Там, где Дамблдор предпочитал серебряные инструменты — странные устройства, жужжащие и щелкающие, — Макгонагалл добавила несколько собственных штрихов: горшечные растения и немного шотландских памятных вещей, придававших комнате теплый, личный характер. Когда Гермиона ранее вошла в комнату, портрет Северуса Снейпа бросил на нее взгляд, полный чистого презрения. Его резкие черты исказились в усмешке, и, не сказав ни слова, он погрузился в приготовление зелья, повернувшись спиной к комнате. Гермиона сдержала желание закатить глаза. За годы после его смерти ее мнение о нем не стало теплее, и его явная неприязнь ее нисколько не беспокоила. В резком контрасте с явным отвращением Снейпа, портрет Дамблдора наблюдал за Гермионой с неослабевающим интересом. Расположенный над столом директрисы, портрет Дамблдора был самым заметным. Этот пристальный взгляд был для Гермионы одновременно утешительным и тревожащим. Его наблюдательные голубые глаза всегда казались способными проникнуть прямо сквозь нее, будто разбирая на части каждую ее мысль и чувство. Даже в виде портрета Альбус Дамблдор оставался загадкой, способной заставить Гермиону чувствовать себя раскрытой книгой. Она поерзала на стуле, потянув за подол мантии, пытаясь избавиться от ощущения собственной прозрачности. Пытаясь снова взять себя в руки, она перевела внимание на вполне живую фигуру, сидевшую перед ней. Директриса Минерва Макгонагалл, воплощение неизменного авторитета, сидела за величественным столом, который когда-то принадлежал Дамблдору. Годы, казалось, коснулись ее, но едва заметно: ее волосы все так же были собраны в тугой пучок, а зеленые мантии оставались безупречными, как и прежде. Ее суровое лицо в обрамлении квадратных очков было для Гермионы столь же привычным, как собственное отражение, но в ее глазах читалась мягкость, противоречащая строгому облику. — Рада видеть тебя дома, Гермиона, — сказала Макгонагалл, и в ее голосе прозвучала та самая четкая строгость, которую Гермиона так хорошо помнила. И все же под этими словами скрывалось необычное тепло, которое застало Гермиону врасплох. Гермиона улыбнулась, ее глаза заблестели. Минерва Макгонагалл была не из тех, кто предается явным проявлениям чувств. Их связь была выкована годами взаимного уважения и выходила далеко за рамки обычных отношений учителя и ученицы. Простое признание ощущалось как теплые объятия, и Гермиону захлестнула волна благодарности. — Спасибо, профессор, — ответила Гермиона, ее голос дрожал от чувств, сердце было переполнено. В комнате воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом портретов и далекими криками птиц за окном. Тяжесть воспоминаний, прошлое, незаметно переплетающееся с настоящим, опустилась вокруг них, словно утешительный плащ. — Я внимательно следила за твоими путешествиями и работой. Мысли Гермионы заметались, когда слова Макгонагалл повисли в комнате, заставляя тяжесть ее прошлых поступков давить на нее. Последние пять лет ее жизни были наполнены моральными серыми зонами: каждое решение тщательно взвешивалось между желанием действительно помочь и собственным выживанием. Многие свои выборы она оправдывала необходимостью, но знание того, что Макгонагалл была в курсе ее действий, добавило слой тревоги, которого она не ожидала. Ее пальцы невольно постукивали по подлокотнику кресла — привычка, выработанная за годы стратегий и уловок. Каждый стук напоминал о похищенном артефакте, сделке в темном переулке или магическом коротком пути, на который она шла. Она помнила азарт погони, восторг от того, как ей удавалось перехитрить врагов, и удовлетворение от достижения целей, даже если для этого приходилось нарушать правила. Она вспоминала возбуждение от расшифровки древних рун в запретных гробницах, прилив адреналина, когда она кралась мимо защит темных волшебников, чтобы заполучить опасные артефакты, и бесчисленные разы, когда она переплетала заклинания и зелья так, как их никогда не задумывали. Слияние маггловской науки и магических знаний дало ей уникальную перспективу, позволив создавать методы, которым не было равных. Однако теперь, сидя в святости кабинета директрисы Хогвартса, эти решения казались уже не столь героическими, а скорее окрашенными в тревожные оттенки серого. Портреты вокруг больше напоминали молчаливых судей, чем знакомые лица. Взгляд Дамблдора, казалось, проникал еще глубже, а размеренный ритм смешивания зелья Снейпом звучал как насмешливое напоминание о ее собственных проступках. Пока Гермиона пыталась собраться с мыслями, чтобы защитить себя, она невольно задавалась вопросом, смотрит ли на нее Макгонагалл с той же гордостью, что и прежде, или теперь видит в ней кого-то, кто сбился с пути. Перспектива разочаровать свою бывшую наставницу оказалась бременем, к которому Гермиона не была готова. Гермиона поерзала на стуле, нервно перебирая пальцами край мантии, словно ища хоть какое-то утешение. Она встретилась взглядом с Макгонагалл, пытаясь уловить намек на грядущий вердикт. Тишина была густой. В ее толще Гермиона ощущала тяжесть своих решений, смесь гордости и вины и желание получить одобрение от единственного человека, чье мнение значило для нее так много. Комната словно посветлела от редкой улыбки Макгонагалл: уголки ее губ едва приподнялись, но этого хватило, чтобы смягчить суровые черты. Гермиону накрыла волна облегчения, тугой узел в животе начал распускаться, когда слова Макгонагалл дошли до нее. — Ваши работы, — начала Макгонагалл, и в ее голосе прозвучала нотка гордости, — мягко говоря, оказались весьма поучительными. Те достижения, которых вы добилась в области магической теории, та новаторская мысль — это поразительно. Вам удалось перекинуть мосты там, куда большинство волшебников и ведьм даже не осмелились бы заглянуть. Гермиона слушала, ее щеки разгорались с каждым словом похвалы. Это признание значило для нее весь мир, особенно исходя от того, кого она так глубоко уважала. Макгонагалл продолжила: — Вы никогда не были из тех, кто просто принимает границы, мисс Грейнджер. В вашей природе всегда было — задавать вопросы, идти дальше, переосмысливать то, что считалось возможным. И хотя были случаи, когда вы ходили по краю, — добавила она, и в ее глазах блеснул огонек, — я всегда верила в вашу честность и сердце. Вы всегда стремились поступить правильно, даже когда перед вами стояли трудные выборы. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком. Этот путь был полон испытаний и моральных дилемм, но слова Макгонагалл заземляли ее, подтверждая ее веру в выбранный ею путь. — Спасибо, профессор, — смогла выговорить Гермиона, ее голос дрожал от эмоций. Макгонагалл кивнула, и на ее губах все еще играла мягкая улыбка. — Просто помните, мисс Грейнджер, — тихо добавила она, — что с большой силой приходит большая ответственность. Продолжайте использовать свои дары мудро. С этими прощальными словами тяжесть момента улеглась, оставив Гермиону с чувством ясности и цели, которого она не ощущала уже давно. Комната, с ее знакомыми деталями и наблюдающими портретами, вновь стала убежищем — местом, где встречались прошлое и настоящее и где ей напоминали, кем она на самом деле является. Тихий скрип кожи раздался в комнате, когда Макгонагалл пошевелилась, устраиваясь глубже в кресле с высокой спинкой. Легкая морщина прорезала ее лоб, и она слегка наклонилась вперед, переплетая пальцы на столе. — Как бы приятно ни было видеть тебя, Гермиона, — начала она, и в ее голосе звучали мягкие материнские нотки, обычно предназначенные для ее самых дорогих учеников, — у меня есть четкое ощущение, что ты вернулась не просто для того, чтобы побродить по коридорам нашего любимого замка. Гермиона на мгновение перевела взгляд к окну, где угасающий дневной свет рисовал умиротворяющую картину замковых земель. Глубоко вдохнув, она вновь встретилась взглядом с Макгонагалл, и в ее карих глазах закружился вихрь чувств. — Вы правы, профессор, — начала она, и формальный титул сам собой сорвался с губ, несмотря на прошедшие годы. — Я здесь от имени одной семьи — семьи, которую глубоко ранила война. Им нужны ответы, завершенность, шанс исцелиться. Обычно невозмутимое лицо Минервы Макгонагалл на мгновение дрогнуло, губы сжались в легком раздражении. — Мисс Грейнджер, — начала она твердым тоном, и школьное обращение прозвучало властно, — вы знаете не хуже меня, что у меня мало терпения к хождению вокруг да около. Пожалуйста, говорите прямо. Гермиона на долю секунды окинула взглядом комнату, замечая наблюдающие портреты, прежде чем снова сосредоточиться на своей бывшей учительнице. Глубоко вдохнув, она заговорила ровнее: — Я хочу узнать правду. Мне нужно знать, действительно ли Беллатрикс Блэк убила Нимфадору Тонкс. В кабинете повисла приглушенная тишина. Атмосфера словно сгустилась, наполнившись тяжестью прошлых событий и общей историей присутствующих. Острые глаза Макгонагалл едва заметно расширились — в ее взгляде ясно читалась смесь удивления и тревоги. Портреты, выстроившиеся вдоль стен, которые еще мгновения назад демонстрировали различные степени притворного безразличия, внезапно обратили все свое внимание на Гермиону с почти осязаемой напряженностью. Те, кто притворялся спящим, зашевелились, и их храп резко оборвался. Самые деятельные оставили свои воображаемые занятия — кисти, перья и книги были тут же забыты. Темная фигура Северуса Снейпа, облаченная в черные мантии, словно еще сильнее выпрямилась в своем кресле; его презрение на мгновение уступило место искреннему интересу. Но именно взгляд Альбуса Дамблдора — голубые глаза, вспыхнувшие чем-то непостижимым и глубоким, — больше всего встревожил Гермиону. Казалось, он предвидел именно этот момент, и глубина его знаний и понимания пробирала ее до дрожи. По мере того, как смысл просьбы Гермионы становился все яснее, комнату окутала напряженная тишина. Глаза Минервы Макгонагалл сузились, свет свечей отбрасывал дрожащие тени на ее строгом лице. — Ваша просьба, мисс Грейнджер, — начала она, чуть сильнее подчеркнув титул Гермионы, — крайне необычна. У меня нет ответа на то, о чем вы просите. Руки Гермионы сжались на коленях, спина оставалась напряженно прямой. — Я и не ожидала, что он у вас будет, — ответила она, и в ее голосе звучали и разочарование, и решимость. — Неделями я вязну в бюрократических трясинах, пытаясь найти ответ на этот вопрос. Я изучила записи о погибших в Хогвартсе, просидела часы над стенограммами суда над Беллатрикс и даже обращалась в отдел магического правопорядка, чтобы узнать, использовали ли они Приори Инкантатем на той палочке, которой Беллатрикс пользовалась во время битвы, — чтобы определить, она ли оборвала жизнь Тонкс. Но каждый раз, — ее голос едва заметно дрогнул, — я либо сталкиваюсь с непреодолимыми препятствиями, либо с прямыми отказами. Она глубоко вдохнула, собираясь с силами. — Поэтому я решила взять все в свои руки. Найти правду, какой бы она ни оказалась. Тяжесть решимости Гермионы ощутимо повисла в воздухе. Прошлое могло быть высечено в камне, но поиск истины был силой, которую невозможно было остановить. Строгий взгляд Макгонагалл встретился со взглядом Гермионы; морщины на ее лице углубились в раздумье. — Я всегда восхищалась твоей решимостью, Гермиона, но все еще пытаюсь понять, чего именно ты от меня хочешь, — сказала она, и в ее голосе слышались искреннее недоумение и тревога. Гермиона кивнула, на мгновение собираясь с мыслями. Она понимала, насколько безумно может звучать ее просьба, но верила в свой подход. — Я много об этом думала, — начала она серьезно, — и пришла к выводу, что единственный по-настоящему верный способ понять, что сделала Беллатрикс во время Битвы за Хогвартс, — это… ну, увидеть ее действия в той самой битве. Макгонагалл приподняла бровь, не отрывая от Гермионы взгляда, побуждая ее продолжить. Гермиона глубоко вдохнула. — Поскольку извлечь воспоминание у Беллатрикс невозможно, а использование Маховика времени исключено, — она сделала паузу для выразительности, — я искала альтернативное решение. Она чувствовала, как на ней сосредоточено внимание всей комнаты, пока объясняла свой план. — Я провела дни за исследованиями, чтением и созданием заклинания. Это заклинание должно определить магическую сигнатуру ядра человека и тем самым позволить воспроизвести важные моменты его жизни, связанные с присутствием этого ядра. Она заметила скепсис на некоторых портретах, но продолжила: — Каждое магическое существо оставляет след, отпечаток в окружающем мире. Это похоже на тени следов на песчаном берегу. Я хорошо знакома с магической сигнатурой Беллатрикс, учитывая наши прошлые… встречи, — сказала Гермиона, и воспоминания резко вспыхнули в ее сознании. — Последний раз она была здесь, в Хогвартсе, во время битвы. Значит, я смогу использовать это заклинание, чтобы воспроизвести события того времени с точки зрения Беллатрикс. Представьте это как маггловскую видеозапись, которая запечатлела те решающие мгновения. Смысл слов Гермионы тяжело осел в комнате; в воздухе витала смесь изумления, сомнений и любопытства. Брови Минервы Макгонагалл постепенно поднимались все выше, пока Гермиона излагала свой план. К тому моменту, как она закончила, они оказались почти комично высоко на лбу пожилой ведьмы. На мгновение кабинет снова погрузился в тяжелую тишину, нарушаемую лишь мягким треском огня в камине. Макгонагалл посмотрела на Гермиону с выражением, в котором смешались недоверие и восхищение. — Мисс Грейнджер, — медленно начала она, взвешивая каждое слово, — ваша способность раздвигать границы магии и открывать новые горизонты всегда была… поразительной. Но то, что вы предлагаете, выходит далеко за пределы даже того, что я считала возможным. Вы хотите подключиться к остаточной магии, оставленной человеком, и… восстановить конкретный момент во времени? Гермиона кивнула. — В сущности, да. Но скорее воспроизвести отпечаток, оставленный его магическим ядром. Так же, как некоторые места хранят травматические или сильные воспоминания и снова и снова проигрывают их. Я думаю, с правильным заклинанием смогу нацелиться на конкретную магическую сигнатуру и получить доступ к оставленным ею отпечаткам. Макгонагалл откинулась назад, сцепив пальцы перед собой. Другие портреты в комнате зашептались, обмениваясь тихими замечаниями. Особенно портрет Дамблдора: в его глазах мелькнул живой, почти озорной блеск. — И вы полагаете, — продолжила Макгонагалл, — что сможете с помощью этого… метода увидеть действия Беллатрикс во время Битвы за Хогвартс? Гермиона глубоко вдохнула. — Это не проверено. И я понимаю риски. Но возможность обрести завершенность, узнать правду… Думаю, это стоит попытки. Долгое время Макгонагалл, казалось, взвешивала риски и возможные выгоды. Смелость плана Гермионы и ее неутомимое стремление к истине были очевидны. Гермиона не питала иллюзий. Она прекрасно понимала, что прорыв, которого ей удалось добиться всего за несколько коротких дней, был поистине революционным. Не было преувеличением думать, что это принесет ей награды, возможно, даже Орден Мерлина первой степени и уж точно карточку от шоколадной лягушки. Но она также знала об этических и юридических ловушках своего открытия. Сама природа ее исследования балансировала на грани допустимого, потенциально нарушая международные законы о исследовании магического ядра. Как раз в тот момент, когда Гермиона собиралась с мыслями, чтобы ответить на неизбежный поток вопросов, мягкий, презрительный голос Северуса Снейпа прорезал тишину в комнате. Он повернулся в своем портрете лицом к Гермионе, его темные глаза сузились с тем же презрительным вниманием, какое она помнила со школьных времен. — И что же, — протянул Снейп с привычным пренебрежением, — такого примечательного в этой конкретной смерти, что мисс Грейнджер считает нужным ворошить старые воспоминания и «исцелять» семью Нимфадоры Тонкс? Неужели у самой блестящей ведьмы своего поколения нет более насущных забот? Спина Гермионы напряглась. Тон его голоса, сочащийся презрением, пробрал ее до дрожи. Хотя она прекрасно знала, что портреты не способны на легилименцию, его слова и манера держаться все равно заставляли ее нервничать. Она глубоко вдохнула, напоминая себе, что настоящий Северус Снейп мертв. Это лишь изображение, тень его прежнего «я», заключенная в раму. И все же его вопрос был справедливым, и она приготовилась к неизбежному разговору. Гермиона выпрямилась, ее лицо вспыхнуло от раздражения, когда она повернулась к профессору Макгонагалл. — Директор, — начала она, демонстративно игнорируя ухмыляющийся портрет Снейпа, — уверяю вас, мои причины заниматься этим делом одновременно личные и глубоко профессиональные. Не вдаваясь в конфиденциальные подробности, сейчас я провожу ментальное исцеление человека, тесно связанного с этой трагедией. Отсутствие ясности в отношении этого конкретного события стало серьезным препятствием для его восстановления. Но, прежде чем Гермиона успела продолжить, маслянистый голос Снейпа снова выскользнул из рамы, сочась злобой. — О, как трогательно. Похоже, наша дорогая Беллатрикс вновь сумела сплести свои темные чары. Как мило, что она обрела себе защитницу в лице мисс Грейнджер, готовую поверить в ее предполагаемую способность к искуплению. Ярость Гермионы вспыхнула. Воспоминания о собственных травматических переживаниях от рук Беллатрикс столкнулись с ее нынешним делом. Это задело за живое, пробудив ту же горячую, страстную решимость, которую она бесчисленное количество раз проявляла в юности. С раздраженным фырканьем, глаза Гермионы вспыхнули гневом, ее палочка уже наполовину выскользнула из кармана. Порыв сбить портрет заклятием со стены был почти непреодолим. Минерва, почувствовав надвигающийся взрыв, быстро вмешалась. — Северус! — резко сказала она тоном, не допускающим возражений. — Довольно! Но вред уже был нанесен. Комната наполнилась напряжением, ярость Гермионы не утихла, и воздух в кабинете стал тяжелым: теперь каждый портрет наблюдал с пристальным вниманием, а нарисованные лица отражали разные степени шока, веселья и тревоги. Голос Гермионы был тихим, каждое слово произносилось с убийственной четкостью: — Я предупреждаю вас, Снейп. Скажете еще хоть слово обо мне или Беллатрикс — и пожалеете, что Нагайна не закончила дело раньше. Комната замерла, тяжесть угрозы Гермионы повисла в воздухе. Бледное лицо Снейпа стало еще холоднее, а в черных глазах вспыхнула ярость от столь откровенного намека на его гибель. Не сказав ни слова, он резко развернулся, и его развевающиеся черные мантии исчезли из поля зрения, когда он вышел. Оставшиеся портреты в комнате обменялись тревожными взглядами: одни перешептывались между собой, другие качали головами в явном неодобрении. Лицо Макгонагалл отражало смешанные чувства, ее брови сошлись в нахмуренном выражении. В этом было и легкое разочарование поведением Гермионы, но также и нотка гордости — такой, какую наставник может испытывать, видя, как ученик отстаивает то, во что верит. Когда отголоски гневной тирады Гермионы стихли, тишину нарушил мудрый, спокойный голос Альбуса Дамблдора. Гермиона подняла взгляд, встретившись с мерцающими голубыми глазами человека, который даже в виде портрета внушал уважение. — Моя дорогая мисс Грейнджер, — начал Дамблдор мягким, но строгим голосом, — ваша яростная преданность — и сила, и уязвимость. Похвально защищать тех, кто нам дорог, но всегда следует быть осторожным, чтобы такая преданность не оказалась направлена не туда. Возмущение Гермионы растаяло под тяжестью слов Дамблдора, заставив ее почувствовать себя школьницей, которой снова делают выговор. Но, опускаясь в кресло, какая-то часть ее признала мудрость его совета, даже если она еще не была полностью готова его принять. Осанка Гермионы всегда была прямой — свидетельство того, какой правильной и уверенной молодой женщиной она стала. Но в тот момент она казалась отягощенной, придавленной знаниями, опытом и решимостью поступать правильно даже в самых мутных водах. Ее глаза, когда-то яркие от юношеского любопытства, теперь хранили ту глубину, что появляется после слишком многого увиденного. — Сэр, — начала она, ее голос оставался ровным, несмотря на усталость, — при всем уважении, я никогда не раздавала свою преданность направо и налево, будто сладости из лавки. Беллатрикс, несмотря на все ее… прошлые проступки, — не чистый лист. В ней есть глубина, слои, которые я научилась понимать. Гермиона встретилась взглядом с Дамблдором, и в ее глазах горел огонь. — Вы как никто другой должны знать, что люди способны меняться. Если исцеление крестража — предмета чистого зла — возможно через искреннее раскаяние, разве не следует дать Беллатрикс, человеку с все еще целой, пусть и поврежденной душой, тот же шанс? Комната, еще недавно наполненная напряжением, теперь погрузилась в задумчивую тишину. Портреты внимательно слушали, осмысливая слова Гермионы. Дамблдор, мудрый и вдумчивый лидер, обдумал ее доводы, его выражение лица оставалось непроницаемым. После паузы, показавшейся вечностью, он медленно улыбнулся — искренней, теплой улыбкой, излучающей понимание и восхищение. — Моя дорогая, — сказал он, изящно кивнув, — из всех присутствующих здесь, возможно, именно ваша мудрость сияет ярче всего. Миру стоило бы многому научиться у вместимости вашего сердца. Жизнь — не только черное и белое; существуют оттенки серого, и порой именно в этих серых зонах происходят самые глубокие превращения. Гермиона сдержала слезы, тронутая признанием одного из величайших волшебников всех времен. Несмотря на все сомнения и испытания, в тот момент она почувствовала, как ее решимость укрепилась. Взгляд нарисованного Дамблдора переместился с Гермионы на Макгонагалл. — Минерва, — начал он задумчиво, — хотя окончательное решение за вами, я бы посоветовал позволить мисс Грейнджер ее затею. Это не только вопрос глубокой личной важности для нее, но и сама природа магии, которую она предлагает, весьма… интригует. Я бы и сам, пожалуй, прошелся по портретам замка, чтобы занять место в первом ряду. Сердце Гермионы забилось быстрее, пока она ждала ответа Минервы. Суровая директриса, сжатые губы которой вытянулись в тонкую линию, обдумывала слова Дамблдора, ее острый взгляд переходил с портрета на молодую ведьму перед ней. — Мисс Грейнджер, — начала Макгонагалл твердым, но не недобрым голосом, — можете ли вы без тени сомнения заверить меня, что ваше заклинание никоим образом не навредит Хогвартсу, его территории или кому-либо из его обитателей? Гермиона сразу кивнула. — Могу, директриса. Я была предельно тщательна в своих исследованиях и подготовке. Я не стала бы рисковать безопасностью Хогвартса. Макгонагалл, казалось, обдумывала уверенность Гермионы, ее взгляд искал на лице молодой ведьмы малейшие признаки сомнения. После мгновения, которое для Гермионы показалось гораздо более долгим, Макгонагалл наконец кивнула. — Хорошо, — уступила она, — когда ученики разойдутся по спальням на ночь, вы сможете приступить. Я предупрежу преподавателей и наших местных духов о вашем предприятии, чтобы вас не беспокоили. Ищите истину, мисс Грейнджер, но ступайте осторожно. Гермиона выдохнула, и ее захлестнуло облегчение. Она и не осознавала, насколько отчаянно нуждалась в одобрении Макгонагалл, пока не получила его. В груди поднялась благодарность. — Спасибо, директор, — искренне сказала она. После кивка Макгонагалл и последней ободряющей улыбки с портрета Дамблдора Гермиона поднялась на ноги. Она вышла, решив привести мысли в порядок прогулкой до Хогсмида и крепким напитком, оставляя за собой обещание судьбоносного вечера.

***

Комната была окутана тьмой; единственным звуком было тихое шуршание простыней, когда Беллатрикс ворочалась, потерянная в глубинах яркого кошмара. Серебристое сияние луны за окном рисовало бледные очертания на каменных стенах ее покоев, отбрасывая зловещие тени, которые, казалось, танцевали и колыхались с каждым ее движением. Во сне Беллатрикс вновь оказалась в холодных, сырых камерах Азкабана. Стены, скользкие от влаги, будто смыкались вокруг нее, даже когда ледяной ветер пробирал до костей. У ее камеры было лишь две стены. Третьей служили решетки, а четвертой вовсе не существовало. Вместо нее был открытый, резко уходящий вниз обрыв к бушующим волнам северного моря. Угроза сорваться вниз, заснуть и скатиться по легкому уклону, чтобы разбиться о бритвенно-острые скалы внизу, была достаточной, чтобы не давать ей покоя. Каждый вдох приносил с собой удушливо затхлый запах разложения, и с каждым выдохом ее дыхание превращалось в видимые клубы в ледяном воздухе. Эхо криков и рыданий, общее отчаяние заключенных, пронзало тишину и звенело в ушах, словно жестокая колыбельная — единственные голоса, сопровождавшие ее все эти долгие годы. Прямо за решетками ее камеры парили дементоры. Их закутанные в плащи фигуры были словно темные пустоты, поглощающие любые остатки света и надежды. Их холодное, липкое присутствие будто высасывало тепло из самых ее костей. Их впалые, бездушные глаза впивались в ее взгляд, само их существование было жутким напоминанием о ее истерзанном прошлом. Тяжесть бесчисленных сожалений давила на грудь Беллатрикс, превращая каждый вдох в тяжелый труд. Отчаяние сковывало ее, пока она пыталась пошевелиться, закричать, сделать хоть что-нибудь, чтобы вырваться из невидимых цепей, удерживавших ее. Но она была парализована, заперта в тюрьме, созданной ею самой. Но затем, так же внезапно, как все началось, картина изменилась. Гнетущие серые стены Азкабана исчезли, уступив место живописной красоте открытого луга. Омытый теплом золотого солнечного света, он разительно отличался от холодных оков ее кошмара. Яркие, сочные цветы всех оттенков усеивали пейзаж, их лепестки танцевали на мягком ветру. Птицы весело щебетали в кронах деревьев, их песни обещали новое начало. На краткий миг Беллатрикс почувствовала прилив надежды. Гнетущее отчаяние, грозившее поглотить ее, отступило перед ошеломляющей красотой окружения. Осторожно сделав шаг вперед, она наслаждалась ощущением мягкой травы под ногами, сладким ароматом цветущих цветов, наполняющим ее чувства. Небо над головой было чистого лазурного цвета, усеянное пушистыми белыми облаками. Птицы порхали вокруг, их мелодии сливались в гармоничную симфонию. Беллатрикс стояла, растерянная, но пораженная внезапным преображением. Тяжесть на груди исчезла, уступив место легкости, которой она не ощущала уже много лет. Осторожно она сделала шаг вперед, ее босые ноги утопали в мягкой траве. Луг казался бесконечным, резко контрастируя с заточением, которое она только что пережила. Здесь была свобода и красота; рай, не тронутый тьмой, омрачавшей ее жизнь. Движение привлекло ее внимание. Неподалеку от нее приближалась фигура. По мере того, как она подходила ближе, силуэт становился знакомым. Это была ее более юная версия, Беллатрикс до Азкабана, до всех решений, которые привели ее на темный путь. У этой версии были яркие, любопытные глаза, полные жизни и надежды. Молодая Беллатрикс остановилась в нескольких шагах, глядя на свою старшую копию со смесью печали и понимания. — Почему ты позволила этому поглотить тебя? — тихо спросила она. Старшая Беллатрикс почувствовала укол сожаления. Слова застряли у нее в горле, на глаза навернулись слезы. Ей хотелось объяснить, оправдаться, но в глубине души она знала, что у нее нет оправдания за принятые решения. Мягкий ветер луга внезапно стал резким, холодный порыв пронесся по открытому полю. Образ ее молодой версии, стоящей неподалеку, начал дрожать. Невинность и живость молодой Беллатрикс стали растворяться в воздухе, ее силуэт становился призрачным, исчезая, будто стираемый беспощадной рукой времени. Сердце Беллатрикс сжалось от этой картины; это было осязаемое воплощение прошлого, которое она уже никогда не сможет вернуть. Собрав все силы, она рванулась вперед, пытаясь схватить ускользающий образ своей юной версии. Но все было напрасно: ее пальцы сомкнулись лишь вокруг холодного воздуха. Сбитая с толку, она резко обернулась, пытаясь найти хоть какие-то следы той девочки, которой когда-то была. И тут, краем глаза, она заметила фигуру. Это была Гермиона, стоящая среди моря цветов, ее силуэт сиял на фоне луга. Ветер играл с подолом ее простого белого платья и перебирал кудрявые пряди, поднимая их, словно нимб. Ее выражение было спокойным, а ореховые глаза наполнены теплом и пониманием, будто манившими Беллатрикс. Словно мотылек на огонь, Беллатрикс осторожно приблизилась, каждый шаг отягощен годами воспоминаний и решений. Когда расстояние между ними сократилось, Гермиона протянула руку — безмолвное приглашение. Беллатрикс, поколебавшись лишь мгновение, приняла ее. В тот миг, когда их пальцы переплелись, от прикосновения разлилось тепло, прогоняя остаточный холод из сна Беллатрикс. Две женщины стояли рядом, на расстоянии всего нескольких сантиметров, их взгляды передавали множество невысказанных слов. Бескрайний луг, сам мир вокруг, будто расплывался и терял значение, оставляя в четком фокусе только их двоих. Поддавшись необъяснимой силе, Гермиона слегка наклонила голову, ее взгляд скользнул к губам Беллатрикс, прежде чем снова встретиться с ее глазами. И тогда, сократив расстояние между ними, их губы встретились в мягком, осторожном поцелуе. Он был нежным, наполненным страстью и тоской, каких Беллатрикс никогда не думала, что способна ощутить. Это была связь, говорившая о принятии, искуплении и возможности иного будущего. Но, как это часто бывает со снами, реальность начала вторгаться. Идиллический луг и тепло объятий Гермионы стали растворяться. С резким вздохом Беллатрикс вскочила в постели, ее сердце колотилось. Эмоции сна все еще цеплялись за нее, оставляя ее без дыхания и в замешательстве. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь прийти в себя, но тяжесть смысла сна и глубина ее новых чувств заставляли ее размышлять о грани между реальностью и фантазией.

***

Гермиона пристально смотрела на Беллатрикс, и даже она сама это понимала. Конечно, ее взгляд всегда был сосредоточенным и непоколебимым во время их сеансов, но сегодня все ощущалось иначе. Казалось, ее глаза буквально прожигают Беллатрикс насквозь — ищут, исследуют, пытаются докопаться до сути. Если бы взгляды могли что-то поджечь, Беллатрикс уже вполне могла бы стоять в огне. «Заклинание Повтора», как Гермиона мысленно его назвала, оказалось грандиозным успехом. Учитывая, что она придумала и разработала его всего за несколько дней, результат был почти чудом. Процедура заняла всю ночь, требуя от нее максимальной сосредоточенности и мастерства. Начало процесса потребовало от Гермионы глубокой медитации — ей нужно было сосредоточиться и настроить свои чувства на какофонию магических сигнатур по всему Хогвартсу. Даже с ее глубоким знакомством с уникальной магической сигнатурой Беллатрикс — результатом их интенсивных лечебных сеансов — задача оказалась далеко не простой. Замок был тканью из многовековой магии, и каждый камень, каждый коридор хранил следы заклинаний, эмоций и воспоминаний. Отличить уникальный отпечаток Беллатрикс среди этого бескрайнего моря магической энергии было все равно что попытаться различить один голос в хоре. А отфильтровать все это и найти одно конкретное событие, один-единственный момент — задача вовсе не из легких. Гермиона уединилась в Большом зале, пытаясь сосредоточиться на характерной магической сигнатуре Беллатрикс. За время их лечебных сеансов она действительно стала досконально знакома с магией старшей ведьмы. У нее была особая резонансность, нечто вроде призрачной мелодии, которую Гермиона уже начала узнавать инстинктивно. После часа глубокой медитации и многослойной концентрации Гермиона наконец сумела найти нить магии Беллатрикс той роковой ночи. Ее последующие действия, и образы, которые возникли, моменты, свидетелем которых она стала, до сих пор плясали у нее перед глазами. Воздух на кухне Андромеды был наполнен знакомым ароматом заваривающегося чая и свежей выпечки. Несочетающиеся стулья и потертая скатерть за годы повидали бесчисленные разговоры и откровения. Но сегодня комната казалась другой. Обычную уютную атмосферу затмевало ощущение тревоги. Беллатрикс, ее иссиня-черные волосы свободно спадали на плечи, казалась погруженной в мысли. Обычные для нее яркие и напряженные выражения лица исчезли, уступив место более сдержанному, но беспокойному настроению. Казалось, она чувствует тяжесть момента, хотя еще не знает его причины. Гермиона, нервно постукивая пальцами по поверхности стола, украдкой поглядывала на Беллатрикс, пытаясь подобрать слова, которые не разозлят ее. Она сделала то, что сделала, без разрешения. Знание, которое она несла в себе, лежало камнем в груди — тяжелым и холодным. Это был ее выбор, продиктованный ненасытным стремлением к ответам, — искать правду. Но теперь ей приходилось разбираться с последствиями своих действий. Беллатрикс ничего не знала, и перед Гермионой зияла пропасть этики и ответственности, через которую ей предстояло пройти. Она все еще задавалась вопросом: если она просто расскажет правду, не сорвется ли Беллатрикс в еще более темную бездну, откуда Гермиона уже не сможет ее вытащить. Неумолкающее тиканье напольных часов в углу с каждой секундой становилось все громче. Их ритмичный звук только усиливал напряжение и неопределенность, повисшие в комнате. Пространство между ними, хоть и небольшое физически, казалось километрами. Пальцы Гермионы сжимали кружку с чаем, но тепло напитка почти не помогало унять тревогу. Она подбирала слова, осторожную фразу, чтобы затронуть тему, повисшую между ними как невысказанная тайна. Но прежде чем она успела сказать хоть слово, резкий голос Беллатрикс прорезал тишину. В ее бурных глазах мелькнуло раздражение, терпение заметно истончалось. Она наклонилась вперед, спина напряженная, словно готовясь к столкновению. — Ты собираешься просто сидеть там или все-таки что-нибудь скажешь? — бросила она вызов. Напряжение на кухне Андромеды достигло предела. Звуки внешнего мира — щебет птиц и далекий шум ветра — казались приглушенными, словно тяжелый занавес отрезал комнату от всего остального. Обычно бледное лицо Беллатрикс стало чуть розовее, глаза сверкали раздражением и легкой злостью. Гермиона, как всегда наблюдательная, заметила, как пальцы Беллы слишком крепко сжимают чашку, так что костяшки побелели. Внутри старшей ведьмы бушевала буря, и было ясно, что она изо всех сил пытается держать ее под контролем. Скрип деревянных половиц под стулом Гермионы на мгновение стал единственным звуком. Она выпрямилась, спина напряженная. Первоначальный шок от вспышки Беллатрикс постепенно сменился беспокойством. Гермиона знала ее, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой, и такая внезапная враждебность была не просто проявлением ее прежней натуры, а признаком более глубокого внутреннего смятения. Больше не было осторожных подходов к обсуждению того, что она обнаружила. Теперь речь шла не о том, что она знала. Речь шла о женщине напротив — ранимой и непредсказуемой. Сработала эмпатичная натура Гермионы, ее врожденное стремление понимать и исцелять подтолкнуло ее вперед. Что бы ни произошло, что бы ни разожгло этот огонь в Беллатрикс, сначала нужно было разобраться именно с этим. В тяжелой атмосфере голос Гермионы прозвучал почти мягко, как перышко, прорезающий густоту воздуха шепот. — Беллатрикс, — начала она, на долю секунды задержавшись, словно тщательно подбирая слова, — ты в порядке? Беллатрикс, чьи темные глаза были сосредоточены на древесном узоре стола, подняла взгляд, и ее лицо приняло непроницаемое выражение. Из ее губ вырвался резкий смех — ломкий и лишенный всякого юмора. Это был совсем не утешительный звук. — В порядке ли я? — повторила она, и в голосе ее сочилась саркастическая насмешка. Но так же быстро, как появилась маска презрения, ее сменило безразличие. — Я в порядке, — сказала она, отмахиваясь, словно желая прогнать эту тему. — Давай просто покончим с этим. У меня сегодня есть дела. Гермиона поджала губы: все внутри подсказывало ей, что, если сейчас давить на Беллатрикс, это вряд ли принесет результат. Между ролью целительницы и уважением к границам пациента, особенно такого нестабильного, как Беллатрикс, существовал тонкий баланс. Поэтому вместо того, чтобы настаивать, она наклонилась, чтобы достать из своей сумки различные магические инструменты, каждый из которых был тщательно ухожен и уложен в строго определенном порядке. — Ладно, — сказала Гермиона ровным голосом. Комнату наполнили звуки щелкающих и настраивающихся магических инструментов. — Пожалуйста, закатай рукава. Инструкция была простой, но несла в себе тяжесть. Этот акт подготовки ознаменовывал начало их сеанса — время, когда стены должны были пасть, а уязвимость выйти наружу. Кухня погрузилась в тяжелую тишину, пока Гермиона ждала ответа Беллатрикс. Колебание старшей ведьмы ощущалось почти физически, и даже не поднимая взгляда, Гермиона чувствовала вес ее тревоги. Однако она ничего не сказала, сосредоточившись на том, чтобы разложить перед собой блестящие инструменты, каждый из которых по-своему ловил свет. Когда Беллатрикс наконец начала закатывать правый рукав, движение было намеренным и размеренным. Но именно левая рука привлекла внимание их обеих. По мере того как ткань медленно поднималась, открывая все больше бледной кожи Беллатрикс, открывшееся зрелище заставило сердце Гермионы ухнуть вниз. То, что когда-то было Темной Меткой — мерзкой татуировкой, символизировавшей преданность Волан-де-Морту, — теперь представляло собой ужасающее зрелище. Кожа уже не была гладким полотном, каким была прежде; вместо этого ее уродовал злобный, закрученный узор гротескных шрамов и черных пятен. Это напоминало последствия сильного кислотного ожога — кожу, пережившую мучительную внутреннюю битву, сражаясь с коварной тьмой. Гермиону невольно пробрала дрожь. Вид изуродованной метки глубоко отозвался в ней, заставив ее собственную отметину, оставленную Беллатрикс во время войны, болезненно пульсировать. На долю секунды она вернулась в то темное место, к боли и ужасу. Казалось, их метки теперь общаются между собой, отзываясь эхом общей мрачной истории, но и нынешнего пути, по которому они шли. Ее собственный шрам теперь действовал как темный компас, реагируя на сильную злобу, оставшуюся в бывшей метке Беллатрикс. Но так же быстро, как возникла эта реакция, Гермиона взяла себя в руки, подавляя всплеск эмоций, воспоминаний и тревоги. Кухня в доме Андромеды была залита мягким, бледным светом, пока Гермиона тщательно готовилась к предстоящему сеансу исцеления. Бутылочки со свежесваренными зельями стояли аккуратными рядами на деревянном столе. Перед ними лежала небольшая изящная фарфоровая чаша, наполненная серебристой смесью слез феникса и чернил. Беллатрикс сидела на стуле неподвижно, ее лицо было напряжено. Воспоминания о тревожных снах прошлой ночи все время вторгались в ее сознание. Ощущение губ Гермионы на своих в залитом солнцем лугу было не тем, что она могла легко забыть, и она не понимала его значения. Когда Гермиона подошла к ней с кистью в руке, взгляд Беллы нервно метнулся к зельям, затем к рунам, которые Гермиона начертила на пергаменте. Каждый взгляд на Гермиону был окрашен свежим воспоминанием о сне. — Не двигайся, — мягко сказала Гермиона, окуная кисть в чашу. Холодная, влажная кисть коснулась кожи Беллы, и как только щетинки начали выводить первую руну, Белла резко дернулась. Гермиона остановилась и подняла взгляд, ее карие глаза встретились с бурными глазами Беллатрикс. Белла, потерянная в послевкусии своего сна, отреагировала защитно. — Зачем ты это делаешь? Играешь в героя? Слова вышли пропитанные ядом — старый щит поднялся в ответ на уязвимость, которую она чувствовала. Брови Гермионы сошлись, ее терпение истончалось. — Я пытаюсь помочь, Белла. Если хочешь, чтобы я остановилась, просто скажи. Глаза Беллы, полные смятения, впились в глаза Гермионы. — Ты ждешь, что я буду благодарна? Что упаду к твоим ногам в знак благодарности? — Нет, — резко ответила Гермиона, и в ее голосе прозвучало раздражение. — Но немного сотрудничества не помешало бы. Напряжение было ощутимым. Каждая эмоция, каждая невысказанная мысль создавали в комнате электрический заряд. Беллатрикс наклонилась вперед, ее лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Гермионы. — Ты думаешь, что понимаешь силу? Думаешь, что можешь спасти меня? Но каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю тот сон, и он пугает меня. Гермиона моргнула, застигнутая врасплох. — Сон? Какой сон? Беллатрикс, осознав, что выдала больше, чем хотела, отпрянула. — Забудь об этом, — прошипела она. Сердце Гермионы забилось быстрее — вихрь растерянности, злости и неопределимого чувства, с которым она не была готова столкнуться. — Я больше не та девушка, Белла. Та, которую ты пытала, которую ты унижала. Я выросла, изменилась. И хочешь ты этого или нет, ты тоже изменилась. Последовавшая тишина была долгой: обе женщины впились друг в друга взглядом, ни одна не желала уступать. Пальцы Гермионы сжались вокруг кисточки, костяшки побелели. Сердце глухо стучало у нее в ушах. Ухмылка Беллатрикс сохранялась, но в глубине ее глаз мелькнула тень неуверенности. Когда атмосфера стала тяжелой, Гермиона глубоко вдохнула, напоминая себе о конечной цели. Ей нужно было помочь Белле, даже если сама женщина часто становилась ее главным препятствием. — Если тебя не интересует исцеление или будущее без всей этой… боли, — начала она, указывая на изуродованную метку на руке Беллы, — тогда зачем ты здесь? Зачем подвергаешь себя этому? Комната будто сжалась, когда напряжение между ними нарастало, каждое слово и жест усиливали электрический заряд в воздухе. Темные, насмешливые глаза Беллатрикс были прикованы к Гермионе, а ее губы изогнулись в жестокой ухмылке. Этот взгляд Гермиона видела и раньше — на полях сражений, в темных коридорах поместья Малфоев. Старая Белла, Пожирательница смерти с сердцем, полным злобы. — Может, ты и изменила внешность, и объездила весь мир, но в глубине души ты все та же испуганная маленькая грязнокровка, не так ли? Она сказала это, чтобы ранить, чтобы разозлить, чтобы сорваться. Это было сказано жестоко и намеренно, потому что сама Беллатрикс кипела от ярости. Мысль о том, что эта глупая девчонка перед ней думает, будто изменилась, задает ей вопросы, погружается в ее мысли и обвивает собой все, что для Беллатрикс было столь мучительно, заставляла ее кричать. Гермиону захлестнул поток эмоций — злость, возмущение и глубоко затаенный страх, который она давно похоронила. Ее дыхание участилось, хватка на кисточке усилилась, пока та не сломалась, и со скоростью, удивившей их обеих, Гермиона вскочила на ноги, схватила Беллатрикс за плечи, почти приподняла ее и с силой прижала поясницей к кухонной столешнице. — Никогда. Не. Называй. Меня. Так. Слова вырывались сквозь стиснутые зубы, ее пальцы болезненно сжимали кожу Беллатрикс, их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. — Если ты еще раз так меня назовешь, я дам тебе сойти с ума, и последнее, что ты запомнишь, будут твои собственные крики. Дыхание Беллатрикс перехватило; она почувствовала что-то вроде страха и нечто куда более глубокое, но столь же первобытное. Она видела это и в глазах Гермионы — пылающее в их карей глубине. Потребность в контроле, желание доминировать и иногда подчиняться. На затянувшееся мгновение все застыло. Две женщины стояли в нескольких дюймах друг от друга, их близость была микрокосмом их переплетенных судеб. Годы бурной истории — воспоминания о войне, боли и неохотном взаимном уважении — висели между ними тяжелым, ощутимым грузом. Их губы столкнулись в пылком, неистовом поцелуе. Это был не поцелуй, рожденный любовью или простым влечением. Скорее, это было кульминацией накопленного гнева, неразрешенных напряжений, отчаянной тоски и вихря чувств, которым они не могли ни дать имя, ни понять их. Сама сила этого момента стала откровением, взрывом ощущений, оставившим их обоих без дыхания. Каждое чувство обострилось — вкус соли от слез, запах смешанного дыхания, звук прерывистых выдохов и ощущение рук, сжимающих с неистовой силой. Они были двумя душами, сталкивающимися друг с другом, ищущими в другом нечто неуловимое. Однако сила этого мгновения не могла длиться вечно. Жесткая реальность произошедшего — того, какие границы они перешли, — вернулась с поразительной ясностью. Гермиона, тяжело дыша, первой отстранилась, отрывая свои губы. Она подняла взгляд на Беллатрикс, и ее обычно собранное лицо стало полотном из шока, смятения и зарождающегося осознания последствий их поступка. Ее глаза — широко раскрытые, ищущие — в последний раз встретились с глазами Беллатрикс, безмолвная мольба о понимании. А затем она отвернулась; ее движения были резкими и несогласованными. Мягкий, ритмичный звук ее удаляющихся шагов заполнил пространство, становясь все тише и тише, пока не осталась лишь тишина и оглушенная Беллатрикс, оставшаяся наедине с тем, что, черт возьми, только что произошло.

***

В самом сердце мрачного закоулка, едва касающегося входа в Косой переулок, захудалый бар жил собственной жизнью. Тусклый свет исходил от свечей, вставленных в старые, вычурные подсвечники, закрепленные на стенах, отбрасывая неровные тени, что плясали, словно призраки, в дымной мгле. Заведение знавало лучшие времена — его изношенное дерево поскрипывало от старости, а пыль оседала в каждом уголке, придавая пространству ауру заброшенности и вне времени. Комната была пропитана тяжелым запахом табака и мускусным отзвуком бесчисленных историй — о разбитых сердцах, драках и тайнах, шепотом рассказанных в полголоса. Время от времени в воздухе вспыхивал пронзительный аромат различных крепких напитков, напоминая о множестве душ, ищущих в них утешение или забвение. Среди разномастной мебели и грубоватой публики устроилась Гермиона, примостившись на старом барном табурете, который, казалось, стонал при каждом ее движении. Ее рука обвивала стакан, который наполняли слишком уж часто; янтарная жидкость внутри мягко золотилась на фоне ее бледных пальцев. Каждый глоток крепкого огневиски приносил сначала жгучую ясность, а затем туман, скрывающий воспоминания, от которых она так отчаянно пыталась убежать. Далекий гул разговоров и звон бокалов поблек, отдалился и стал незначительным, когда одно единственное, жгучее воспоминание заняло главное место в ее мыслях. Неожиданный, кипящий поцелуй с Беллатрикс — встреча, столь же поразительная своей яростью, сколь и самим фактом своего существования. Он вновь и вновь проигрывался перед ее внутренним взором, мучительный цикл страсти и смятения. Как она дошла до этого? Человек, который когда-то наслаждался ее болью, призрак из ее кошмаров, теперь необъяснимо вплелся в саму ткань психики Гермионы. Грань между прошлыми травмами и нынешними чувствами размывалась, оставляя ее запутанной в сложной сети собственных эмоций — загадке, которую она не могла разгадать. Приглушенный гул бара время от времени прерывался более громкими разговорами или выкриком, но один конкретный разговор начал подниматься над остальными. Развязный смех двух волшебников прокатился по залу, достиг ушей Гермионы и потребовал ее внимания. Они наклонились друг к другу — пара фигур в темных мантиях, их голоса сочились насмешкой. Сквозь туман алкоголя она различила их лица, искаженные весельем. Их черты — резкие, насмешливые — излучали высокомерие, напоминавшее Пожирателей смерти из давно минувших дней. Один сделал глубокий глоток, удовлетворенно причмокнул губами, прежде чем разразиться горькой тирадой о «упадке» волшебного мира из-за магглорожденных. Второй подхватил, его голос сочился презрением: — Такие, как они, и те дураки, что с ними якшаются, и портят наше наследие. Сердце Гермионы громко колотилось в груди, каждое уничижительное замечание прорезало ее опьяненный туман, словно острый клинок. Жар возмущения начал подниматься внутри нее, выжигая алкогольную дымку и обостряя ее чувства. Сама того не осознавая, она уставилась на эту парочку. Она моргнула, пытаясь прояснить затуманенное зрение, затем сказала голосом, пропитанным ядом: — Вам бы стоило следить за языками. Не все здесь могут разделять ваши… устаревшие взгляды. Их смех прозвучал как пощечина. — О, смотрите, храбрая маленькая грязнокровка думает, что может играть со взрослыми, — насмешливо произнес один из них, злобно сверкнув глазами. Терпение Гермионы, и без того истонченное из-за эмоциональных качелей этого вечера, полностью испарилось. Она вскочила на ноги прежде, чем успела осознать это, с уже выхваченной и готовой к бою палочкой. Заклинание сорвалось с ее губ скорее по инстинкту, чем по мысли, сбросив насмехавшегося волшебника с его места в толпу зевак. Его сообщник, застигнутый врасплох, закашлялся и попытался контратаковать, но не мог сравниться с отточенной точностью Гермионы. Второе заклинание, на этот раз безмолвное, опрокинуло его напиток, и содержимое вылилось на него, вызвав вокруг серию удивленных возгласов и смешков. Когда суматоха нарастала, бокалы разбивались о деревянный пол, стулья опрокидывались, а тусклый свет ламп беспорядочно мерцал, отбрасывая жуткие тени на стены. Гермиона двигалась с впечатляющей, почти балетной грацией, несмотря на свое опьянение; движения ее палочки были быстрыми и точными. Каждое заклятие и сглаз, которые она бросала, подпитывались не только ее врожденной магической силой, но и грузом лет дискриминации, боли и борьбы. Волшебники были отнюдь не новичками, но они явно оказались не готовы к буре, которой была Гермиона Грейнджер. Искры летели, заклинания рикошетили. Случайное заклятие ударило в зеркало за барной стойкой, и оно пошло трещинами, словно паутиной, отражая хаотичную сцену из множества расколотых углов. Немногие смельчаки, попытавшиеся вмешаться, оказались отброшены защитными чарами; их добрые намерения были тщетны перед самой интенсивностью дуэли. Воздух стал густым от запаха обгоревшего дерева и подпаленной ткани. И затем, так же внезапно, как все началось, все закончилось. Коренастый бармен, повидавший за свою жизнь бесчисленные драки, двинулся с неожиданной скоростью, его мощная рука сомкнулась на тонком запястье Гермионы. Другая его рука была вытянута вперед, ладонь раскрыта, магически подавляя любые дальнейшие попытки колдовать. — Хватит! — взревел он, и его голос эхом отразился от стен. Его взгляд, хоть и жесткий, таил в себе тень жалости. — Ты высказалась, а теперь убирайся! Вытолкнутая за дверь, Гермиона оказалась в прохладном, бодрящем воздухе переулка. Резкий контраст с раскаленным интерьером бара заставил ее чувства закружиться. Она прислонилась к шершавой кирпичной стене, глубоко дыша и пытаясь прийти в себя. Влажная брусчатка под ногами, далекое уханье ночной совы и редкое шуршание ночных созданий возвращали ее к реальности. Недавнее столкновение, вместе с воспоминанием о ее напряженной встрече с Беллатрикс, заставляло сердце бешено колотиться. Проведя пальцами по знакомому шраму на руке, она ощутила, как какофония ее эмоций становится такой же оглушительной, как шум, оставшийся в баре. С тяжелым вздохом она сделала неуверенный шаг вперед, не вполне зная, куда идет, но понимая, что должна двигаться, должна найти утешение где-нибудь еще.

***

Комната, отгороженная от внешнего мира тяжелыми портьерами, приобрела почти вне времени существующее качество, так что течение дней едва ощущалось. Низкий, приглушенный свет окутывал пространство призрачным сиянием, подчеркивая тени и привлекая внимание к фигуре, укрытой в крепости из одеял. Контраст темных волос Беллатрикс с бледными простынями был резким и тревожным, словно ворон, сидящий на снегу. Когда Андромеда шагнула глубже в комнату, каждый ее шаг поглощался мягким ковром, делая ее приближение почти призрачным. Ее глаза, полные родственной тревоги, метались по комнате, замечая наполовину выпитые чашки чая и тарелки с нетронутой едой — свидетельства добровольной изоляции Беллатрикс. — Белла, — начала она, ее голос был тонким сплетением тревоги и утешения. — Прошло уже несколько дней. Тебе нужно поговорить об этом, выпустить это наружу. Долгое молчание, последовавшее за этим, было мучительным. Но когда голос Беллатрикс наконец прорвался, он был таким хрупким, как тончайшее стекло, грозя разбиться от малейшего прикосновения. — Я не хочу об этом говорить. Сердце Андромеды сжалось от этого зрелища. Обычно яростная и непреклонная Беллатрикс теперь была бледной тенью самой себя. С величайшей осторожностью, словно приближаясь к раненому животному, она протянула руку, чтобы коснуться сестры, и ощутила холодный пот на лбу Беллатрикс. Вздох сорвался с губ Андромеды, когда воспоминания об их детстве нахлынули на нее, напоминая о времени, когда у них не было друг от друга секретов. Она могла вспомнить бесчисленные ночи, когда они шептались о тайнах и мечтах под одеялами, утешая друг друга после кошмаров и подростковых сердечных ран. Следующие слова Беллатрикс прозвучали как тихое признание: — Это… Гермиона. Сердце Андромеды замерло на мгновение, мысли закружились. Намек в словах Беллатрикс был очевиден, и все же его было трудно осмыслить. Как ее когда-то безжалостная, темная сестра и светлая, юная Грейнджер пришли к этому? Беллатрикс замялась, ее лицо исказилось, словно само воспоминание причиняло ей боль. — Мы… поцеловались. Ее ресницы дрогнули и сомкнулись, словно защищая ее и от тяжести собственных чувств, и от реакции Андромеды. Мысли Андромеды понеслись вскачь. Она вспомнила, как вошла в кухню после их встречи — беспорядок на столе, пролитые чернила, остывшие остатки чая. Подсказки были там, но она никогда не представляла себе такого. Она попыталась подобрать слова, но удивление на мгновение лишило ее дара речи. Образ Беллатрикс и Гермионы в момент близости ошеломлял. — Но это не просто замешательство», — прошептала Беллатрикс, и тяжесть ее чувств была очевидна. — Я что-то почувствовала, Энди. Что-то, чего не чувствовала очень давно. И это меня пугает. Реакция Андромеды была инстинктивной. Она притянула сестру в утешительные объятия, позволяя теплу их связи склеить разбитые осколки. — Чувствовать — это нормально, Белла. Бояться — это нормально. Но тебе не нужно проходить через это в одиночку. Две женщины, когда-то такие разные и разделенные своими выборами, нашли утешение в общей связи. Слезы Беллатрикс пропитали плечо Андромеды, но это были слезы освобождения. — Почему сейчас, после всего? Почему именно она? Долгая пауза повисла между ними, и Андромеда тщательно обдумала свои следующие слова. — Сердце редко следует разуму, Белла. Оно само себе хозяин и тянет нас к самым неожиданным связям. — Но это… Гермиона, — пробормотала Беллатрикс, ее голос дрожал от недоверия. Та самая юная ведьма, мучить которую ей когда-то доставляло такое удовольствие, сама воплощенная противоположность всему, за что она боролась, теперь стала эпицентром ее эмоционального потрясения. Андромеда замялась, и воспоминания нахлынули — о времени, когда имя ее семьи значило все, до того, как она выбрала любовь вместо родословной. — Ты помнишь, как я влюбилась в Теда, правда? Это не было запланировано, этого никто не ожидал, но это было самое искреннее чувство в моей жизни. Атмосфера в комнате была густой от напряжения. Тусклый свет придавал всему мрачный оттенок, и казалось, будто стены смыкаются вокруг двух сестер. Слеза скатилась по щеке Беллатрикс, когда она прошептала: — Но это другое, Энди. Я сделала кое-что еще. Что-то плохое… Я… я назвала ее грязнокровкой. Слова повисли в воздухе, как темное облако. Андромеда почувствовала себя так, будто ей дали пощечину. Ее глаза расширились, на лице отразилось недоверие. Резко оттолкнув Беллатрикс, она повысила голос, в котором смешались шок и злость: — Ты что сделала?! Беллатрикс, как ты могла быть настолько, блять, тупой. Мерлин! Ты же лучше этого, Беллатрикс, мы обе это знаем. Что, ради Салазара, заставило тебя назвать ее этим мерзким оскорблением, особенно после того, что ты с ней сделала?! Беллатрикс, обычно грозная и гордая фигура, вдруг как будто уменьшилась, сжавшись под тяжестью упрека сестры. Она никогда не слышала, чтобы Андромеда так ругалась; это только подчеркивало, насколько сильно она перешла черту. Разочарование в глазах Андромеды ранило глубже любого проклятия или сглаза. — Я не это имела в виду. Я просто… — запнулась она. Раздражение Андромеды было осязаемым. — Ты просто решила: к черту все, буду куском дерьма? Беллатрикс, ты должна извиниться, и ты должна сделать это искренне. — Я буду искренней. Прости, — прошептала Беллатрикс, ее голос дрогнул. — Но в прошлый раз она сказала, что не хочет об этом говорить». Лицо Андромеды исказилось от недоверия. — Подожди… ты хочешь сказать, что вы до сих пор не поговорили о том, что ты с ней сделала? Что ты даже не извинилась за… за то, что, блять, изуродовала бедную девушку?! Она попросила меня не делать этого! В голосе Андромеды звучало неверие. — Мне плевать! Мерлин, Белла. Для такой умной, твоя постоянная зацикленность на себе ослепляет тебя ко многому. — Я извинюсь, — слабо ответила Беллатрикс. Андромеда посмотрела на сестру, ее выражение стало жестким. — Да. Потому что если бы ты этого не сделала, ты превратила бы себя в еще большую дурочку, чем уже стала. Беллатрикс тяжело сглотнула, ощущая, как на нее давят слова Андромеды. Одно дело было услышать это от Нарциссы, но слова Андромеды жалили особенно. Обычно невозмутимая Беллатрикс выглядела уязвимой и потерянной. — Скажи мне, что ты не поцеловала ее, прежде чем назвать ее так? — голос Андромеды почти умолял. — Нет. Это было потом. И она тоже меня поцеловала. — Честно говоря, я не знаю, лучше ли это, — пробормотала Андромеда, потирая виски. — Энди, мне жаль, — прошептала Беллатрикс, ее голос был полон эмоций. Андромеда вздохнула, и гнев исчез из ее глаз. — Я знаю. Мерлин… Белла. Ты больше никогда так не поступишь. Я серьезно. Мне все равно, насколько ты злишься или расстроена, мне все равно, если ты на грани убийства кого-то. Никогда. Снова. Беллатрикс кивнула. — Да. В комнате на мгновение воцарилась тишина; единственным звуком было тихое шуршание занавесок. Взгляд Андромеды смягчился, когда она посмотрела на сестру. — А как Гермиона отнеслась к поцелую? Беллатрикс опустила взгляд в пол. — Не знаю. Она сразу ушла. Андромеда глубоко вздохнула, понимая всю сложность переплетенных чувств. Сев рядом с Беллатрикс, она позволила мягкому свету комнаты осветить усталость в своих глазах. Две женщины, во многом разные, но связанные общей историей и кровью, смотрели друг на друга. Голос Андромеды был мягким, но твердым, каждое слово подобрано с осторожностью. — Возможно, пришло время пересмотреть то, за что ты стоишь. Возможно, пора понять, что любовь и влечение не признают чистоту крови или прошлые связи. Беллатрикс судорожно вдохнула, ее глаза наполнились слезами — резкий контраст с закаленной воительницей, какой ее знал мир. — Но что, если она меня ненавидит? После всего, что я сделала? Андромеда протянула руку и мягко коснулась щеки сестры. — Ты никогда не узнаешь, если будешь продолжать прятаться. Белла, что бы это ни было, столкнись с этим. Пойми это. А потом решай, что делать дальше. На мгновение тяжесть слов Андромеды повисла в воздухе, наполненная невысказанными сожалениями и упущенными возможностями. Беллатрикс наконец прошептала: «Спасибо», ее голос нарушил напряженную тишину. Ее голова, тяжелая от эмоций и усталости, естественно опустилась на колени Энди. Андромеда осторожно провела пальцами по спутанным прядям, предлагая своей растерянной сестре тихое, осязаемое утешение. Комнату заполнила тяжелая тишина; единственным звуком был мягкий шепот пальцев Андромеды, ритмично скользящих по темным прядям. Воспоминания о детстве нахлынули на нее. Дни, когда мир был проще, когда роли были иными, и Беллатрикс, как старшая, была опорой для своих младших сестер. — Я раньше завидовала твоим волосам, — задумчиво произнесла Андромеда, пытаясь разрядить атмосферу. — Они всегда были гораздо гуще моих. Помнишь, как я пыталась использовать то зелье, чтобы сделать свои такими же, как у тебя? Тень улыбки коснулась губ Беллатрикс, но она была мимолетной, лишь призраком давно ушедших игривых дней. — Думаешь, она вернется? — спросила она, и в ее голосе прозвучала уязвимость, едва слышная шепотом. Андромеда открыла рот, чтобы ответить, но ее мысли прервал неожиданный тихий топот маленьких ножек. Дверь распахнулась шире, и на пороге появился Тедди, залитый мягким светом из коридора. Прижимая к груди потрепанного медвежонка, он стоял с растрепанными бирюзовыми волосами — свидетельством его способностей метаморфомага. Его большие глаза, один голубой и один зеленый, оглядели комнату и, наконец, остановились на Беллатрикс. — Я же сказала тебе оставаться в своей комнате, Тедди, — сказала Андромеда, стараясь звучать строго, но взгляд выдал ее, смягчившись при виде внука. Однако Тедди, со всей решимостью, на которую способен ребенок его возраста, ответил: — Я соскучился по тете Белле. Его маленькие ножки почти не издавали звука, когда он подошел и забрался на кровать, устроившись между двумя сестрами. Протянув Беллатрикс своего медвежонка, он с серьезной искренностью объявил: — Мистер Снаффлс тоже по тебе скучал. Беллатрикс посмотрела на мягкую игрушку, и ее печаль на короткое мгновение растаяла. Затем, со слезами, блестящими в глазах, она приняла мистера Снаффлза и притянула и его, и Тедди в нежное объятие. — Спасибо, — прошептала она хриплым голосом. Комната, наполненная тяжестью прошлых сожалений и надеждой на примирение, словно обволакивала их. Андромеда почувствовала ком в горле, наблюдая за этой открытой вспышкой чувств. Тедди, такой юный и невинный, но такой чуткий, сумел привнести подобие тепла в их надломленные отношения. Притянув их всех в легкое объятие, Андромеда пробормотала: — Жизнь умеет нас удивлять, Белла. Мы можем быть сломлены, но с любовью мы можем исцелиться. Тедди, всегда остававшийся надеждой в их жизни, просто прижался крепче к Беллатрикс и пробормотал: — Все в порядке, тетя Белла. Мы с тобой навсегда.

***

Ровный крик тяжелого металла отдавался эхом в стенах, пока Гермиона работала; яростные тексты песен вторили ее собственным бурным эмоциям. Каждый взмах молотка, каждый поворот отвертки были не просто очередным шагом в ее ремонте — это было терапевтическое освобождение. Она утонула в своих мыслях, в основном сосредоточенных на том неожиданном поцелуе, на тепле губ Беллатрикс, все еще задерживавшемся на ее собственных. Ощущение казалось таким чужим, и в то же время знакомым, и она пыталась утопить эту путаницу в громкой музыке и ручном труде. Внезапный стук в дверь вырвал ее из задумчивости. Раздраженно, она стерла пот, выступивший на лбу. В последнее время ее дверь все чаще становилась объектом непрошеных визитов, в основном от амбициозных ведьмочек Вазды, пытавшихся продать ей хихикающее печенье. Тем не менее, она никого не ждала. Бормоча себе под нос о наглости коммивояжеров, она подумала: в чем вообще смысл покупать дом с дурной славой? Она подошла к входу и распахнула дверь. Последний человек, которого она ожидала увидеть, стоял прямо перед ней. Нарцисса Малфой была, как всегда, холодна и величественна, ее осанка безупречна, а выражение лица непроницаемо. Эти ледяные голубые глаза, которые когда-то смотрели на нее с презрением через просторную гостиную в поместье Малфоев, теперь пристально ее изучали. Сердце Гермионы забилось быстрее, и воспоминания о ее тяжелом времени в плену нахлынули с новой силой. Нарцисса на мгновение задержалась, ее взгляд скользнул вверх и вниз по фигуре Гермионы, отмечая поношенную рабочую одежду, пятна краски и легкую растрепанность. — Миссис Малфой, — начала Гермиона, сохраняя настороженный тон и чувствуя, что ее оценивают, — что привело вас сюда? Глаза Нарциссы на мгновение сместились, она окинула взглядом видимые следы ремонта, недоделанные задачи, заполнявшие прихожую. — Можно войти? — спросила она, ее голос был спокойным, но в нем ощущалась скрытая срочность. Внутренние тревожные колокольчики Гермионы зазвонили во всю силу. Одна ее часть кричала закрыть дверь, отгородиться от этой женщины и болезненного прошлого, которое она олицетворяла. Но другая сторона Гермионы, гриффиндорская, отказывавшаяся отступать, решила стоять на своем. Она коротко кивнула и отступила в сторону, пропуская старшую ведьму внутрь. Атмосфера внутри была густой от напряжения. То, что раньше казалось ярким, живым пространством под ритмы тяжелой музыки, теперь стало неловко тихим — слышно было лишь размеренное дыхание двух женщин. Гермиона на мгновение отвлеклась, выключила радио и обернулась к своей неожиданной гостье. Короткая пауза показалась вечностью: каждая из них оценивала другую, и между ними витали десятки невысказанных слов и чувств. Наконец Нарцисса, всегда воплощение самообладания, заговорила, разрезая густую тишину, окутавшую их. — Я пришла с приглашением, — начала она ровным, спокойным голосом, не выдававшим никаких эмоций. — Завтра в шесть вечера у Андромеды будет семейный ужин. Только семья — я, Андромеда, Тедди, Драко и… Беллатрикс. Мы бы хотели, чтобы вы к нам присоединились. Гермиона слегка раскрыла рот. Из всех возможных вариантов, которые она успела обдумать за время тишины, приглашения на ужин среди них не было. Последняя встреча с Беллатрикс была тем, что она изо всех сил пыталась забыть, а приглашение Нарциссы только еще больше все запутывало. — Почему? — вырвалось у Гермионы, ее любопытство взяло верх над воспитанностью. Взгляд Нарциссы оставался неподвижным, ее ледяные голубые глаза изучали Гермиону. — Потому что, мисс Грейнджер, несмотря на все, что произошло, вы теперь неразрывно связаны с моей семьей, нравится вам это или нет. И, думаю, пришло время нам всем сесть за стол, лицом к лицу, и прояснить ситуацию. Глаза Гермионы расширились, она пыталась осмыслить слова Нарциссы. Это была искренняя попытка примирения? Или какой-то сложный замысел? И где во всем этом Беллатрикс? — Кроме того, — добавила Нарцисса, и в ее голосе прозвучала легкая досада, — моя сестра просила меня передать это. Несмотря на мои неоднократные заверения, что я не простой курьер, она настояла. С этими словами она достала аккуратно сложенное письмо, запечатанное восковой печатью с замысловатым гербом рода Блэк, и протянула его Гермионе. Гермиона замешкалась, ее взгляд метался между письмом и выжидающими глазами Нарциссы. Наконец, чувствуя тяжесть ее взгляда, она взяла письмо и, не придав этому особого значения, сунула его в карман. — Я подумаю насчет ужина, — осторожно ответила она, и в голосе прозвучал внутренний конфликт. Нарцисса лишь кивнула, и ее глаза на мгновение смягчились. — Подумайте. Мы искренне хотели бы вас там видеть. С изящным взмахом мантии и размеренным шагом она развернулась и покинула дом Гермионы. Гермиона смотрела вслед удаляющейся фигуре Нарциссы, и в ней бурлил вихрь чувств. Приглашение, письмо и навязчивое воспоминание о Беллатрикс оставили ее в состоянии глубокой растерянности. Гермиона несколько мгновений стояла неподвижно, глядя на уже закрытую дверь, через которую ушла Нарцисса. Тишина дома окутывала ее, резко контрастируя с вихрем эмоций, бушевавших внутри. С тихим вздохом она обернулась, окидывая взглядом состояние своего дома. Этот дом, символ и ее независимости, и нового начала, медленно, но верно обретал форму. Ремонт продвигался не так быстро, как ей хотелось, но она гордилась тем, что все делает собственными руками. Даже задача внедрить маггловские приемы в преимущественно волшебное жилище приносила ей определенное удовлетворение. В конце концов, она же Гермиона Грейнджер, а где есть воля, там всегда найдется и путь. Проходя через прихожую, она провела взглядом по недавно уложенным половицам. У них был подлинный вид и фактура, и теперь они ждали последних штрихов отделки. Затем ее взгляд переместился к кухне. Воспоминания о борьбе с капризной магической сантехникой вызвали на ее губах легкую усмешку. С этой проблемой она разберется завтра. Но сегодня был день для отдыха, и Гермиону тянуло в гостиную. Она вошла и увидела воплощение собственных вкусов. Прежняя мрачная, тяжелая атмосфера комнаты была полностью преобразована. Она с удовлетворением посмотрела на открытую кирпичную стену — элемент, который ей особенно хотелось оставить на виду. Кирпич в сочетании с книжными полками в индустриальном стиле наполнял комнату теплом и характером. Она подошла к камину, кончиками пальцев проводя по бесчисленным цветным плиткам, выложенным ею в мозаичный узор. Каждый кусочек по-своему рассказывал историю упорства и внимания к деталям. Но больше всего ее манил диван. Она выбрала его специально за идеальный баланс между комфортом и дизайном и теперь опустилась на него с довольным вздохом. Мягкость была именно такой, как нужно — достаточно уютной, чтобы расслабиться после тяжелого дня, но не настолько манящей, чтобы гости задерживались слишком долго. В спокойном убежище своей гостиной Гермиона откинулась назад, стараясь позволить мягким подушкам дивана поглотить ее усталость и тревогу. Тихое гудение комнаты, приглушенные цвета и знакомый запах свежей краски должны были приносить утешение. Но как бы ей ни хотелось раствориться в этой минуте покоя, обжигающее напоминание в кармане не давало этого сделать. Она чувствовала тяжесть запечатанного письма, прижатого к бедру, и это ощущение, казалось, усиливалось с каждой секундой. Будто восковая печать с гербом рода Блэков обладала собственным сердцебиением. Она пульсировала с такой настойчивостью, что у Гермионы почти не оставалось выбора, кроме как признать ее присутствие. В порыве досады ее глаза резко распахнулись, и она тихо пробормотала что-то себе под нос. Вытащив письмо, Гермиона уставилась на него так, будто этим взглядом могла уменьшить власть, которую оно имело над ней. Красный воск насмешливо поблескивал, словно бросая ей вызов — осмелится ли она сломать печать. Она на мгновение замешкалась, но любопытство, ее вечный двигатель, взяло верх. Резким движением она сломала печать, осторожно разворачивая плотный пергамент. Ее глаза слегка расширились, когда они встретились с плавной элегантностью почерка. Это было совсем не то, чего она ожидала от кого-то вроде Беллатрикс. Каждый изгиб и росчерк чернил будто нес собственную историю, отражая глубину и сложность, которых она не предполагала. На несколько затаенных мгновений она забыла обо всем, погрузившись в содержание письма, позволяя внешнему миру расплыться, пока слова занимали все ее внимание. «Гермиона, Обращаться к тебе так неформально может быть нарушением границ, учитывая нашу историю, особенно принимая во внимание неприятные события нашей недавней встречи. Однако я сочла, что, чтобы передать свои искренние чувства, мне необходима эта видимость близости. Я глубоко сожалею и прошу прощения за жестокие слова, которые я бросила в тебя во время нашей последней встречи. Было бы удобно списать их на вспышку гнева, но это было бы нечестным оправданием. Я понимала вес своих слов, их острую, болезненную силу. Я хотела причинить боль, вскрыть раны, которые сама же нанесла, раны, которые желала видеть гноящимися. Мои действия стали проявлением отвратительной старой привычки — отчаянной попытки вернуть себе контроль, даже если для этого нужно унизить другого человека. Это поведение, я признаю, было беспочвенным, и меня переполняет стыд при осознании, что я сделала шаг назад, несмотря на усилия многих, кто пытался помочь мне измениться. Поступить так злобно по отношению к тебе, женщине, которая проявляла ко мне беспримерную доброту несмотря на все, что я натворила, — значит не только опозорить тех, кто поддерживал мой путь к исправлению, но и обесценить ценности, которые я пытаюсь усвоить. Ты, Гермиона, стала источником исцеления не только для меня, но и для всей моей семьи. И все же я понимаю, если ты захочешь отдалиться от меня и той сумятицы, которую я приношу. Тем не менее, я даю тебе это торжественное обещание: я больше никогда не буду использовать подобные оскорбительные выражения ни по отношению к тебе, ни к кому-либо еще. Я буду стремиться каждый день подниматься над злобными наклонностями, которые все еще грозят утянуть меня вниз, даже если на это уйдет вечность. Хотя тебе может быть неприятно, я считаю необходимым вернуться к тому ужасающему дню в гостиной поместья Малфоев. Я часто называла себя чудовищем, не моргнув глазом, но воспоминание о том дне и о моих поступках оставляет меня без дыхания. Я помню каждую секунду, тот ужас и боль, которые причинила. И хотя я не могу изменить прошлое, я всем своим существом желаю, чтобы могла. Это воспоминание преследует меня, я переживаю его снова и снова, мечтая, что могла бы вмешаться и предотвратить мучения. Но теперь я беру себя в руки. Я могу предложить лишь свое глубочайшее раскаяние. Тяжесть того дня будет вечно давить на меня — бремя, которое я по праву заслужила. Ты выдающийся человек, Гермиона, несравненная в уме и благородстве. Моя тень никогда не затмит твоего сияния; твой потенциал огромен и безграничен. Твоя смелость и решимость вдохновляют даже такого сломленного человека, как я. Я искренне надеюсь, хотя и не смею ожидать, что в необъятных просторах твоего сердца однажды найдется уголок для прощения. Навеки твоя и полная сожаления, Беллатрикс» Когда Гермиона читала слова, написанные Беллатрикс, ее карие глаза быстро скользили по пергаменту, и каждое предложение, каждая фраза отзывались внутри нее. Обычно уверенная в себе и собранная ведьма почувствовала неожиданный прилив эмоций. В них были удивление, гнев, скептицизм, но, как ни странно, и легкая тень сострадания. Тяжесть письма, с его неожиданной уязвимостью, заставила ее крепче сжать пергамент. Она ощущала едва заметные вмятины там, где перо Беллатрикс давило слишком сильно, словно выдавая мгновения сильных чувств или колебаний. Края пергамента смялись, когда она невольно сжала пальцы, пытаясь разобраться в вихре ощущений, которые оно в ней вызвало. Она на мгновение закрыла глаза, ее грудь неровно поднималась и опускалась, пока она старалась унять бешеное биение сердца. Когда она снова их открыла, то перечитала некоторые места, хмуря брови в раздумье. Обнаженность признаний Беллатрикс, боль и мольба о понимании казались почти осязаемыми в воздухе вокруг нее. Гермиона была блестящим аналитическим умом, но это была не та загадка, которую можно легко разгадать. Сама мысль о том, что Беллатрикс, ее мучительница из прошлого, обращается к ней таким образом, требовала серьезного осмысления. В ее голове кружился вихрь вопросов. Может ли она доверять искренности этого письма? И самое главное — сможет ли она когда-нибудь найти в себе силы простить? Письмо, со всем своим тяжелым содержанием, на мгновение разрушило привычную стоическую маску Гермионы. Она осторожно положила его на кофейный столик, ее пальцы на секунду задержались на нем, прежде чем она их убрала, погрузившись в глубокие размышления. Пальцы Гермионы невольно коснулись ее губ, ощущение поцелуя все еще оставалось свежим, даже спустя столько времени. Электризующий всплеск чувств, пьянящее сочетание опасности и притяжения, оставили неизгладимый след в ее душе. Она вспомнила ту напряженность, яростное столкновение воль, выраженное в том единственном мгновении, когда слова казались лишними. Это было необузданно и беззащитно — искреннее проявление их пылких натур. Правда заключалась в том, что сама глубина их взаимной вражды делала каждую встречу между ними напряженной и взрывоопасной, но тот момент был иным. Глубокая ненависть, которую она почувствовала, пыл столь мгновенный, что его почти можно было ощутить на вкус, обернулся порывом, удивившим даже саму Гермиону. Непосредственность этого поступка, продиктованного импульсом, а не разумом, была чужда ее привычной аналитичной и сдержанной натуре. Сам по себе поцелуй был загадкой. Две души, укоренившиеся по разные стороны, и все же притянутые друг к другу необъяснимым магнетизмом. Это была связь, бросающая вызов логике. Как между ней, воплощением справедливости и праведности, и Беллатрикс, тьмой и хаосом, могла существовать такая сила? Она снова и снова прокручивала этот момент в голове — прикосновение губ, борьбу за превосходство, безумное биение сердца, которое она чувствовала рядом со своим. Гермиона была женщиной логики, и все же этот поступок, рожденный импульсом и оголенной эмоцией, ускользал от ее понимания. Границы между любовью и ненавистью, наслаждением и болью словно размывались и сливались в одно необъяснимое чувство. Но больше всего ее преследовали те глаза — черные сферы, будто вмещающие целую вселенную тьмы и желания. В них Гермиона увидела нечто, что не могла до конца расшифровать. Уязвимость? Тоску? Она не была уверена. Она знала лишь одно: они звали ее, манили ближе, обещая одновременно опасность и утешение. Гермиона медленно выдохнула, ее пальцы рассеянно проводили по краю пергамента. Она была женщиной логики, всегда гордившейся тем, что понимает тонкости человеческого поведения. И все же тот единственный момент ускользал от понимания. Необъяснимое притяжение, которое она ощущала к Беллатрикс, было запутанным, тревожным и глубоко интригующим. Это была загадка, которую она не была уверена, что готова — или даже хочет — разгадать. Письмо Беллатрикс, каким бы подробным и откровенным оно ни было, не касалось того момента. Это озадачивало Гермиону. Было ли это упущение намеренным? Может, Беллатрикс сама не могла разобраться со сложностью того поцелуя? Или, возможно, считала его несущественным в более широком контексте? Гермиона сделала глубокий, успокаивающий вдох, пытаясь утихомирить бурю эмоций, бушевавших внутри. Тот поцелуй был словно горячий и соблазнительный ящик Пандоры, который она случайно открыла. Теперь все эти подавленные чувства, желания и сомнения вырвались наружу, отказываясь поддаваться укрощению. Она ощущала и страх, и запретное волнение при мысли о том, чтобы столкнуться с этими чувствами и исследовать их дальше. Но пока Гермиона решила разложить все по полочкам, понимая, что рано или поздно ей придется встретиться с этим лицом к лицу. Гермиона тяжело вздохнула, ее пальцы рассеянно водили по краям смятого пергамента. Было время, когда одно лишь упоминание имени Беллатрикс вызывало у всех дрожь, но теперь образ неуравновешенной, опасной Пожирательницы Смерти сравнивался с той, кто заставляла ее смеяться, кто бросала вызов ее мыслям и могла сидеть рядом в тишине, довольная тем, пока Гермиона работала. Эволюция их отношений была столь постепенной, столь тонкой, что Гермиона едва замечала перемены, пока они не стали очевидными. Совесть кольнула ее. Вот она, символ борьбы за равенство и справедливость, все сильнее тянется к женщине, которая когда-то воплощала все, чему она противостояла. Это казалось парадоксом, но именно это противопоставление делало их связь такой захватывающей. При всех ее недостатках — а их было немало — Беллатрикс была настоящей. Она не носила масок и не играла ролей. То, что видишь, то и получаешь, какими бы рваными и темными ни были края. Гермиона откинулась на мягкие подушки дивана, ощущая, как ее давит груз собственных откровений. Письмо служило осязаемым напоминанием о все углубляющейся пропасти между тем, кем Беллатрикс была, и тем, кем она становилась. В нем звучали перемены, раскаяние и надежда на искупление. Однако достаточно ли этого? Разумно ли позволять себе еще сильнее запутываться в отношениях с Беллатрикс? В конце концов, она была печально известной Пожирательницей смерти, ответственной за невообразимые зверства. И все же, размышляя об этом, Гермиона вспомнила взгляд Беллатрикс, когда они делились личными историями, тот намек на уязвимость, оголенность ее чувств. Эти моменты близости делали Беллатрикс в глазах Гермионы более человечной. Она уже не была лишь карикатурой на зло, а представляла собой глубоко несовершенную женщину со множеством слоев сложности. Она вспомнила бесчисленные часы, проведенные вместе, сначала из-за необходимости лечения, но позже переросшие во что-то более личное. Разговоры, начавшиеся как сдержанные и почти клинические, становились все более открытыми, наполненными оттенками и искренним любопытством. Беллатрикс понемногу открывала те стороны себя, которые мало кто видел — свою любовь к литературе, врожденное чувство черного юмора и уязвимости, скрытые под ее вызывающей маской. Гермиона вспомнила один конкретный вечер, когда Беллатрикс довольно небрежно продекламировала стихотворение, которое мысленно сочинила и выучила наизусть во время своего пребывания в Азкабане. Оно было призрачно прекрасным, отражением сломанной души внутри. Гермиону тронули до слез не только сами слова, но и та обнаженная искренность, с которой Беллатрикс их произнесла. Именно такие моменты позволяли Гермионе видеть за образом безумной Пожирательницы смерти сложную женщину под ним. Разум старшей ведьмы был словно лабиринт, полный резких поворотов и скрытых закоулков, всегда в движении, всегда в раздумьях. Беллатрикс не просто мыслила нестандартно; казалось, она вовсе не подозревала о существовании каких-либо рамок. Ее мысли были беспорядочными, порой мрачными, но всегда завораживающими. Гермиона провела бесчисленные часы, споря с ней, бросая ей вызов и пытаясь понять извилистые пути ее разума. У Беллатрикс был уникальный взгляд на мир — совершенно ее собственная перспектива, — и это интриговало Гермиону больше, чем ей хотелось бы признавать. Она была умна, яростно умна. У Беллатрикс был огромный запас знаний, и она не боялась им пользоваться. Она была начитанной, ее разум был словно библиотека, из которой она могла извлечь информацию в любой момент. И у нее была поразительная способность понимать сложные теории и концепции — черта, которую Гермиона находила одновременно впечатляющей и притягательной. При всей своей резкости и язвительном остроумии Беллатрикс слушала Гермиону. По-настоящему слушала. Не только ее слова, но и смысл за ними, эмоции, которые их подпитывали. Гермионе не нужно было упрощать свою речь или разбавлять свои идеи, когда она говорила с Беллатрикс. Она могла быть собой, настоящей, целиком, и знала, что Беллатрикс поймет. Но Беллатрикс было непросто полюбить. Она была резкой, ее слова часто были пропитаны ядом. Она могла быть эгоистичной и безрассудной, часто заботясь лишь о собственных нуждах и желаниях. И все же в ней была преданность, яростная верность тем, кого она считала своими. Это качество Гермиона не могла не уважать, даже восхищаться им. Беллатрикс была сложной, противоречивой. Она была и бурей, и покоем, и огнем, и льдом. Она была всем и ничем одновременно, и именно эта сложность притягивала Гермиону, заставляла ее возвращаться снова и снова. Гермиона поняла, что бравада Беллатрикс часто была маской, скрывающей ее неуверенность. Но что действительно расположило ее к старшей ведьме, так это ее неугасимый дух, ее отказ быть окончательно сломленной, несмотря на все пережитое. Гермиона видела искреннее раскаяние, стремление стать лучше. Путь к искуплению был тернист, но Беллатрикс, с помощью Гермионы, уже ступила на него. Взгляд Гермионы снова задержался на письме, безобидно лежащем на кофейном столике, а мысли бурлили от противоречивых чувств. Прямо сейчас у нее была власть разорвать узы, связывающие ее с Беллатрикс, укрыться в убежище своего дома и своей работы. Она могла бы посвятить себя книге, погрузиться в привычное утешение исследований и письма, оставаясь при этом блаженно одинокой. Она обдумывала эту мысль, позволяя ей накрыть себя, и на краткий миг она показалась соблазнительной. Жизнь в уединении, свободная от хаоса, который Беллатрикс неизменно приносила в ее жизнь. Больше никаких жарких споров, никаких неожиданных визитов, никакого чувства, будто она вечно стоит на пороге чего-то неопределимого и опасного. Но так же быстро, как эта мысль появилась, ее затмила совсем другая волна — глубокий ужас при мысли о мире без Беллатрикс. Образ старшей ведьмы, распадающейся и чахнущей, оставленной наедине со своими демонами, пока они не поглотят ее, наполнил Гермиону тяжелым, тревожным отчаянием. Это была судьба, которой Беллатрикс, при всех своих недостатках, не заслуживала, и это осознание ударило Гермиону, словно физический удар. Беллатрикс, со своими острыми гранями и хаотичным разумом, вплелась в ткань жизни Гермионы, став неотъемлемой частью ее существования. Она бросала ей вызов, заставляла думать и чувствовать глубже, чем когда-либо прежде. Она была катализатором, силой природы, которая необратимо изменила Гермиону — к лучшему или к худшему. И как бы ни было страшно это признать, даже самой себе, Гермиона заботилась о Беллатрикс. Ей было важно ее благополучие, ее счастье. Она хотела увидеть, как та исцеляется, преодолевает тьму, которая так долго ее поглощала. И мысль о том, что Беллатрикс больше не будет в живых, что она больше никогда не увидит этих напряженных темных глаз, не услышит этого колкого остроумия и не станет свидетелем той необузданной страсти, заставляла что-то ломаться в сердце Гермионы. Гермиона не могла отрицать эту связь, это притяжение к Беллатрикс. Возможно, она никогда полностью не поймет и не определит его, но оно было — настоящее. С решительным вздохом Гермиона решила, что прятаться — не вариант. Она пойдет на тот ужин, а что бы ни последовало дальше, она с этим справится.

***

Вечернее солнце окутывало уютный дом Андромеды теплым золотистым сиянием, когда Гермиона подошла к нему, ее сердце трепетало в груди от смеси ожидания и нервозности. Она остановилась у входной двери, на мгновение собираясь с мыслями и делая глубокий, успокаивающий вдох, прежде чем поднять руку, чтобы постучать. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Андромеда с теплой, приветливой улыбкой. — Гермиона, как хорошо, что ты смогла прийти, — сказала она, и в ее голосе звучало искреннее тепло. Не было ни тени напряжения или неловкости, и это немного успокоило Гермиону, хотя она прекрасно понимала, что остальные, вероятно, строили свои догадки о ее внезапном уходе на днях. — Спасибо, что пригласили меня, — ответила Гермиона ровным голосом, переступая порог. Уютные, знакомые запахи дома Андромеды сразу окутали ее — старые книги, отполированное дерево и что-то сладкое, запекающееся в духовке. В гостиной уже сидели Драко и Нарцисса. Взгляд Гермионы встретился со взглядом Драко, и на мгновение в ее памяти вспыхнули воспоминания о школьных соперничествах и ожесточенных спорах. Но Драко превзошел ее ожидания: он поднялся с места с расслабленной осанкой, а на его лице появилась вежливая улыбка. Он был воплощением элегантности — идеальное сочетание материнской грации и резких черт отца, выглядя как настоящий обаятельный молодой человек. — Грейнджер, — поприветствовал он ее дружелюбным тоном, без скрытых колкостей. — - Рад тебя видеть. Могу предложить что-нибудь выпить? Гермиона моргнула, на мгновение ошеломленная его неожиданной любезностью. — Эм… да, спасибо. Просто воды. Пока Драко повернулся, чтобы принести ей напиток, Гермиона почувствовала на себе пронзительный взгляд Нарциссы. Он был оценивающим, но не недобрым, когда та произнесла: — Мисс Грейнджер, — слегка кивнув в знак признания. Гермиона на мгновение не могла избавиться от ощущения, будто ее мысленно прощупывают, но отмахнулась от этого, решив, что воображение играет с ней шутки. — Миссис Малфой, — ответила она, повторив кивок Нарциссы. Начальная скованность в комнате ощущалась почти физически, но Андромеда, как всегда радушная хозяйка, казалось, была полна решимости развеять ее. — Ужин будет готов буквально через минуту, — объявила она, направляясь на кухню. — Пожалуйста, чувствуй себя как дома. Гермиона присела на один из диванов, ее мысли метались. Вежливость этого вечера одновременно удивляла и немного тревожила. Она сделала глоток воды, скользя взглядом по комнате и готовясь ко всему, что может принести ночь. Тихие перешептывания и мягкий смех наполняли комнату, пока Драко и Нарцисса углублялись в обсуждение последних событий в семейном бизнесе Малфоев. Гермиона сидела среди них молчаливым наблюдателем, ее мысли блуждали, а взгляд беспокойно скользил по комнате. Она ощущала странную смесь ожидания и тревоги, прекрасно понимая, что ей еще предстоит встретиться с Беллатрикс. Ее ищущий взгляд наконец нашел то, что искал, когда остановился на больших окнах, из которых открывался вид на пышный сад Андромеды, залитый мягким золотистым светом заходящего солнца. Там, среди ярких красок и длинных теней, была Беллатрикс — живая и сияющая так, как Гермиона никогда прежде ее не видела. Старшая ведьма игриво кружила Тедди, и его заразительный смех наполнял воздух, создавая мелодию радости. Сердце Гермионы сжалось, когда она стала свидетелем этого беззащитного, нежного мгновения. Она увидела женщину, растворившуюся в простой радости, ее темные волосы сияли в солнечном свете, словно ореол, а лицо было озарено искренним счастьем. Одежда Беллатрикс была мягкой и непритязательной — простая блузка в паре с струящейся юбкой. Застигнутая врасплох, Гермиона судорожно вдохнула, ее тело отреагировало раньше, чем разум успел все осмыслить. Воспоминания об их недавней бурной встрече, наполненной напряжением и неожиданным поцелуем, на мгновение померкли, пока она впитывала согревающую душу сцену перед собой. Однако мгновение разбилось, когда взгляд Беллатрикс поднялся и встретился со взглядом Гермионы. Казалось, время остановилось. Выражение лица Беллатрикс было маской — нечитаемой и напряженной. Она удерживала взгляд Гермионы, и на короткий миг мир вокруг них словно исчез. Но это напряжение оказалось слишком сильным для Гермионы, и, чувствуя, как щеки заливает теплый румянец, она отвела глаза, пытаясь вернуть себе самообладание. Ее внимание насильно вернулось в настоящее — в комнату, наполненную тихим гулом разговоров. И все же образ Беллатрикс, игривой и радостной, не покидал ее мыслей, ставя под сомнение все, что она считала правдой, и оставляя ее еще более озадаченной, чем прежде. Аромат хорошо приготовленного ужина начал наполнять дом Андромеды, давая понять, что еда готова. Когда Драко и Нарцисса грациозно поднялись, Гермиона последовала их примеру, и ее ноги понесли ее в сторону столовой, сквозь нарастающий шум оживленной беседы и звон столовых приборов. В этот момент задняя дверь открылась, и Беллатрикс вошла внутрь, держа маленькую руку Тедди в своей. Их щеки были раскрасневшимися от игры, а светлые волосы Тедди растрепались — явное свидетельство их веселья. Когда они вошли, в дом просочился тонкий запах свежей травы и прохладного вечернего воздуха — трогательное напоминание о нежной сцене, которую только что наблюдала Гермиона. Комната словно замерла, когда взгляды Беллатрикс и Гермионы вновь встретились. В воздухе ощущался несомненный электрический заряд, осязаемое напряжение, наполненное невысказанными словами и неразрешенными чувствами. Воспоминания об их последней встрече тяжело повисли между ними. И все же в этот миг ни одна из них не хотела отвести взгляд первой, обе оказались во власти притяжения чужих глаз. Момент разрушил Тедди, не замечавший напряжения. Он дернул Беллу за руку, нарушая тишину. — Тетя Белла, я хочу есть! — заявил он с типичным детским нетерпением. Белла рассмеялась и ответила на его нетерпеливое заявление: — Хорошо, маленький волчонок, сейчас тебя накормим. Ее голос звучал мягко, и напряжение между ней и Гермионой рассеялось. В словах Беллы, обращенных к ребенку, появилась теплота и нежность, и Гермиона не могла не наблюдать за этим с чувством растерянности и восхищения. Та забота, с которой Белла относилась к Тедди, никак не вязалась с образом старшей ведьмы, сложившимся у Гермионы. Это сбивало с толку и в то же время странным образом радовало. После легкого подталкивания со стороны Нарциссы все начали занимать свои места за столом. Гермиона, чувствуя легкую дезориентацию, села и заметила, что Белла, убедившись, что Тедди устроился рядом с ней, заняла место прямо напротив. Их взгляды вновь на короткое мгновение встретились, между ними промелькнул целый поток невысказанных слов и чувств, после чего обе обратили внимание на еду перед собой. Стол ломился от угощений, демонстрируя кулинарное мастерство Андромеды в разнообразии аппетитных блюд. Атмосфера постепенно становилась легче. Все принялись за еду, и комнату наполнили непринужденные разговоры и смех. Несмотря на это оживление, скрытое напряжение между Беллой и Гермионой никуда не исчезло и оставалось ощутимым присутствием за столом. Драко, вероятно почувствовав необходимость разрядить обстановку, пустился в забавный рассказ о случае на работе. — Вы бы не поверили, что сегодня творилось в министерстве», начал он с усмешкой, активно жестикулируя. «Фоули, представьте себе, устроил целое представление на брифинге МКМ, заявив, что его «революционная» политика спасет нас от надвигающегося кризиса из-за вмешательства немагических технологий». Он рассказывал живо и увлеченно, и абсурдность истории быстро вызвала смех за столом. Гермиона почувствовала благодарность за это отвлечение, хотя ее взгляд то и дело непроизвольно возвращался к Белле. Полностью освободиться от притяжения ее присутствия она не могла. Нарцисса, как всегда проницательная, заметила отстраненность Гермионы и решила напрямую вовлечь ее в разговор. — Гермиона, ваше недавнее приобретение в Лондоне, кажется, старое владение Розье?» спросила она непринужденно, с легкой ноткой любопытства. Гермиона кивнула, оценив попытку Нарциссы вернуть беседе ощущение нормальности. — Это непросто. У дома… много слоев истории, если выразиться мягко. Но работа идет. Медленно. Нарцисса с насмешливым блеском в глазах ответила: — Мы все знаем склонность Розье к темным искусствам. Семья моей матери была довольно одержимой, даже по меркам Священных Двадцати Восьми. Я удивлена, что вы взялись за такой проект. Гермиона встретила ее взгляд прямо, с искрой решимости в глазах. — Я никогда не отступала перед трудностями. В этот момент Гермиона почувствовала на себе пристальный взгляд Беллы. Она слегка повернулась, чтобы встретиться с ним, и в глазах Беллы мелькнуло что-то темное и опьяняющее, от чего по спине Гермионы пробежала дрожь. Прежде чем разговор успел зайти дальше, вмешался Тедди, который слушал с наивным интересом. — Мисс Миона, вы все еще помогаете тете Белле чувствовать себя лучше? За столом воцарилась тишина. Все взгляды обратились к Гермионе. Она прочистила горло, внезапно ощутив, что оказалась в центре внимания. — Да, Тедди. Я стараюсь помочь твоей тете Беллатрикс. Лицо Тедди озарилось широкой улыбкой, его невинность разрядила напряжение в комнате. — Это хорошо! Тетя Белла лучше всех играет со мной. Я хочу, чтобы она была счастливой. Гермиона улыбнулась в ответ, тронутая искренней заботой Тедди о своей двоюродной бабушке. — Я сделаю все, что смогу, Тедди. Через стол глаза Беллатрикс заблестели. Слова Тедди явно тронули ее. Она протянула руку и мягко сжала его ладонь. — Спасибо, маленький волчонок. По мере того как вечер продолжался, атмосфера за столом постепенно смягчалась. Откровенные слова Тедди стали неожиданным мостом, напомнив всем присутствующим о любви и заботе, которые их объединяли. Это был не Нора, это точно. Здесь не было хаотичного бросания едой и перекрикивающих друг друга голосов. Вместо этого царили безупречные манеры, даже у Тедди, и элегантная беседа, в которой вопросы и ответы следовали друг за другом. Но Гермиона видела это в их взглядах и языке тела. Эта семья глубоко заботилась друг о друге, и каждый из них так или иначе пережил или оказался затронут ужасом. Наверное, именно это и создавало между ними особую связь выживания. Что бы ни случилось, как бы ни сохранялся в той или иной форме Древний Дом Блэков. Когда подали последний курс, Андромеда вынесла десерт, выглядевший так, словно его сотворили сами боги. Аромат казался божественным, подача безупречной. Гермиона невольно вспомнила печально известные десерты миссис Уизли в Норе и вынуждена была признать, что это творение, возможно, превосходило даже лучшие старания Молли. Десерт имел оглушительный успех. За столом раздавались довольные вздохи и комплименты в адрес Андромеды. Гермиона позволила себе насладиться изысканным вкусом, на короткое время забыв обо всех сложностях вечера. Однако, когда тарелки из-под десерта убрали, Драко с такой стратегической непринужденностью, которую Гермиона не могла не заметить, подхватил Тедди на руки и объявил, что пришло время купания и сна. Тедди, сытый сладостями и уставший после игр в саду, не стал возражать, и они вдвоем скрылись наверху. Андромеда и Нарцисса, идеально скоординировавшись в роли хозяек, несколькими взмахами палочек убрали со стола. Переглянувшись, они извинились и ушли в кабинет, по всей видимости, для личного разговора за бокалом хереса. Гермиона осталась стоять одна в столовой, когда дверь тихо закрылась за ними. И тогда она поняла, что осталась наедине с Беллатрикс. Комната словно изменилась, воздух стал тяжелее, когда осознание ситуации накрыло ее. Сердце Гермионы забилось быстрее, чувства обострились. Прошла неделя с их последней встречи. Неделя, наполненная растерянностью, неразрешенными эмоциями и вопросами без ответов. Беллатрикс стояла по другую сторону комнаты, не сводя взгляда с Гермионы. Между ними словно натянулась опасная струна, электрическое напряжение потрескивало в воздухе. Тишина затягивалась, и ни одна из них не решалась нарушить ее первой. Гермиона глубоко вдохнула, стараясь взять себя в руки. Вот он, тот самый момент, которого она одновременно боялась и ждала с той секунды, как переступила порог дома. Тишина давила, и Гермиона поняла, что если когда-либо и существовало подходящее время заговорить, разобраться с вихрем эмоций и неотвеченных вопросов, то это было сейчас. Медленно, с решимостью, о существовании которой она и не подозревала, она подняла подбородок и встретила взгляд Беллатрикс. Гермиона уже готовилась разорвать молчание потоком вопросов и, возможно, упреков, но застыла на месте, когда Беллатрикс улыбнулась ей. Улыбка оказалась такой мягкой, трогательной и красивой, что у Гермионы перехватило дыхание. На мгновение она перенеслась в мир грез, где видела бы эту улыбку каждое утро, просыпаясь, и каждый вечер перед сном. Беллатрикс заговорила тихо, и в ее голосе звучало понимание, удивившее Гермиону. — Я знаю, нам нужно поговорить, — сказала она, — но сначала я хочу кое-что тебе показать. Не дожидаясь ответа, Беллатрикс развернулась и направилась по коридору вверх по лестнице, ее шаги были уверенными и в то же время изящными. Гермиона, заинтригованная и все еще ощущавшая бешеный стук сердца после неожиданного проявления тепла, пошла следом. Мысли и чувства смешались в голове в сплошной водоворот. Они прошли мимо нескольких дверей, и из-за одной доносились хихиканье Тедди и плеск воды, свидетельствуя о том, что Драко продвигается в подготовке мальчика ко сну. Гермиона невольно улыбнулась этим радостным звукам. Наконец они дошли до конца коридора. Беллатрикс остановилась, ее рука замерла над дверной ручкой. Она оглянулась на Гермиону, и в ее глазах мелькнуло взволнованное нетерпение, смешанное с нервозностью, которого Гермиона прежде никогда у нее не видела. Гермиона замерла, дыхание застряло в горле, когда Беллатрикс открыла дверь. Внутри открылось помещение, залитое мягким золотистым светом заходящего солнца. Это была художественная мастерская, заполненная холстами, кистями и красками, все вокруг купалось в теплом сиянии. Взгляд Гермионы скользил по стенам, разглядывая картины. Коллекция оказалась эклектичной. Темные, абстрактные вихри красок, передающие хаос и боль, соседствовали с умиротворенными пейзажами и тонкими портретами, в которых чувствовалась нежность, никак не ассоциировавшаяся у нее с Беллатрикс. Подойдя ближе к мольберту в центре комнаты, Гермиона остановилась у незавершенной работы. На холсте бушевало штормовое море, волны яростно разбивались о скалистые утесы. На краю стояла одинокая фигура, смотрящая буре прямо в лицо. Эмоции, заключенные в картине, были настолько сильными, что у Гермионы болезненно сжалось сердце. — Я не знала, что ты рисуешь, — тихо произнесла Гермиона, продолжая рассматривать работы. Беллатрикс, вошедшая следом, слегка пожала плечами. В ее глазах мелькнула уязвимость. — Я начала после Святого Мунго, — призналась она. — Целители решили, что это поможет мне разобраться… со всем. И в каком-то смысле так и вышло. Гермиона повернулась к ней, и в ее взгляде читалось искреннее восхищение. — Твои работы невероятны, Белла. Они… трогают. Беллатрикс явно смутилась от комплимента, отвела взгляд, а щеки слегка порозовели. — Спасибо, пробормотала она почти шепотом. На мгновение между ними повисла неловкая пауза, затем Беллатрикс прочистила горло, словно собираясь затронуть неизбежную тему. — Насчет того дня… Гермиона готовилась к этому разговору, собираясь разобрать по частям каждую секунду их ссоры и последовавшее письмо. Но, стоя здесь, среди картин Беллатрикс, она вдруг поняла, что не хочет возвращаться к прошлому. — Все в порядке, Белла. Мы обе увлеклись. Это осталось позади, — мягко сказала она, осторожно перебивая ее. Беллатрикс кивнула, глубоко вдохнув, принимая слова Гермионы. — Я просто хотела еще раз извиниться. Мне не следовало… ну, с учетом всего, что между нами произошло… Гермиона улыбнулась, ее выражение стало теплым и понимающим. — Все хорошо. Мы обе сейчас в странном состоянии, осваиваем незнакомую территорию. Давай просто оставим это в прошлом. Беллатрикс заметно расслабилась, плечи опустились, и она тихо прошептала: — Спасибо. Желая сменить настроение и глубже понять новое увлечение Беллатрикс, Гермиона жестом указала на картины и наброски, разбросанные по комнате. С мягкой, ободряющей улыбкой она спросила: — Расскажи мне о своем искусстве. Что тебя вдохновляет? Беллатрикс на мгновение растерялась, словно никто прежде не проявлял интереса к этой стороне ее жизни. Но постепенно она начала раскрываться, говоря с такой страстью и уязвимостью, каких Гермиона у нее никогда не видела. Она рассказывала о чувствах, которые выплескивала на холст, о том, как живопись стала выходом для всего внутреннего хаоса, и как каждый мазок помогал распутывать сложный клубок мыслей и эмоций. Слушая ее, Гермиона снова убедилась, что у каждого есть слои и скрытые глубины, истории, которые ждут, чтобы их услышали. Ее внимание привлек один из набросков. Пальцы легко коснулись строгих, жестких линий мужского лица. Мужчина выглядел молодо, но холодный, пронзительный взгляд невозможно было не узнать. — Это твой отец, — тихо сказала Гермиона, в ее голосе смешались понимание и сочувствие. Подтверждения ей не требовалось, но она хотела дать Беллатрикс возможность рассказать самой. Беллатрикс напряглась и глубоко вдохнула, готовясь коснуться той части своего прошлого, о которой говорила редко. — Да. Сигнус Блэк, — пробормотала она, и в ее голосе переплелись эмоции, которые трудно было разобрать. Гермиона осторожно положила набросок обратно на стол, не сводя взгляда с Беллатрикс, и мягко произнесла: — Он причинил тебе боль, правда? Беллатрикс заколебалась, опустив взгляд в пол, борясь с воспоминаниями, которые всколыхнул вопрос. Через мгновение она подняла глаза и встретила взгляд Гермионы, открытый и незащищенный. — Он был строгим человеком, — начала она ровным, лишенным тепла голосом. — Превыше всего ставил чистоту крови. Любое отклонение от его ожиданий каралось… дисциплиной. Гермиона слышала невысказанную боль в ее словах и понимала, что это решающий момент. Момент, который мог либо сблизить их, либо окончательно оттолкнуть друг от друга. Она тщательно подбирала слова, желая показать Беллатрикс, что она рядом и готова слушать без осуждения. Несмотря на все усилия, мысли Гермионы вернулись к записям в деле Беллатрикс, к тревожным намекам на возможное сексуальное насилие. От одной этой мысли внутри все сжималось от ярости и жалости. Ей не хотелось в это верить, но боль в глазах Беллатрикс отрицать было невозможно. Стремясь выразить поддержку и понимание, Гермиона снова взглянула на суровый портрет Сигнуса Блэка. Она всмотрелась в глаза человека, причинившего столько страданий, и вдруг сказала: — Ты защищала Андромеду, да? Глаза Беллатрикс резко поднялись, в них вспыхнуло удивление. — Откуда ты…? — начала она, но Гермиона мягко перебила ее. — Я читала о вашей семье, — тихо призналась Гермиона, и в ее взгляде было сочувствие. — И я видела, как ты с ней общаешься. То, как вы держитесь друг с другом… говорит о том, что ты принимала его гнев на себя, чтобы защитить ее. Беллатрикс на мгновение словно окаменела, будто Гермиона задела болезненную точку. Затем ее губ коснулась горькая, печальная улыбка, и она кивнула. — Пока он был сосредоточен на мне, он оставлял Энди в покое. Таков был уговор. Негласный, но понятный. В те первые два года, когда я училась в Хогвартсе без нее, я жила в постоянном страхе. Я была уверена, что он переключится на нее, но он так ни разу к ней и не прикоснулся. Сердце Гермионы сжалось, когда она слушала, представляя себе юную Беллатрикс, взявшую на себя непосильную ношу защиты сестры такой ценой. Ей трудно было вообразить, какая сила требовалась ребенку для подобной жертвы. — А Нарцисса? — осторожно спросила Гермиона, ее голос звучал мягко. Выражение лица Беллатрикс потемнело. В ее ответе смешались презрение и горечь. — Цисси была золотым ребенком матери. Отец никогда бы не посмел поднять на нее руку. Ее всегда защищали, даже чрезмерно опекали. Гермиона слышала сложный сплав чувств в голосе Беллатрикс. Обида, боль и, возможно, слабый оттенок зависти. Она нерешительно протянула руку и легко коснулась плеча Беллатрикс, молчаливо показывая, что она рядом, готова слушать и понимать, каким бы мрачным ни было прошлое. — Ты была всего лишь ребенком, — тихо сказала Гермиона. В ее голосе звучали и гнев, и печаль за маленькую Беллатрикс, вынужденную пережить такой ужас. — Никто не должен был через это проходить. Беллатрикс подняла голову, встретив взгляд Гермионы с обнаженной, почти болезненной интенсивностью. — Я сделала то, что должна была сделать, чтобы защитить Энди, — сказала она. Теперь ее голос звучал тверже, словно сами слова возвращали ей часть утраченной силы. Гермиона кивнула, чувствуя, как сжимается сердце. — И ты справилась. Она безумно тебя любит, Белла. Ты спасла ее. В тишине художественной мастерской, среди холстов, говоривших о внутреннем смятении Беллатрикс больше любых слов, обе женщины молчали. Воздух между ними был наэлектризован, тяжел от невысказанного и общей боли. Беллатрикс выглядела так, будто боролась с чем-то внутри себя. Ее взгляд метался по комнате, словно она искала путь к бегству. Через несколько напряженных мгновений она все же заговорила. Ее голос едва слышался. — Это единственная… единственная причина, по которой она приняла меня. По которой она билась как львица, чтобы устроить меня в Святого Мунго. Мы были вместе на сеансе ментального исцеления на втором году моего пребывания в больнице. Сеанс вышел неудачным. Мы поссорились, и она призналась. Сказала, что она мне должна. Гермиона опешила. Сердце болезненно сжалось, когда она слушала. В голосе Беллатрикс звучали боль и убежденность. Она действительно верила, что в глазах Андромеды ее ценность держится лишь на долге благодарности. — Даже если бы это было так, а я сомневаюсь, что это единственная причина, я обещаю тебе, что не поэтому она хочет, чтобы ты была здесь сейчас, — искренне сказала Гермиона, глядя Беллатрикс прямо в глаза и стараясь передать всю серьезность своих слов. Беллатрикс покачала головой. Ее лицо выражало глубоко укоренившуюся боль и неуверенность в себе. — А как может быть иначе? Это единственное объяснение тому, как она вообще могла позволить мне находиться рядом с Тедди после того, как я убила ее дочь. Воздух в комнате словно сгустился. У Гермионы перехватило дыхание. Прошлое с его темными, запутанными тайнами всегда находило способ напомнить о себе в самый неожиданный момент. Гермиона поняла, что это переломная точка. Момент, который мог либо разрушить, либо укрепить хрупкий мост между ними. — Беллатрикс. Мне нужно тебе кое-что сказать, — произнесла Гермиона. Ее голос оставался ровным, несмотря на бурю чувств внутри. — Что? — спросила Беллатрикс, пристально вглядываясь в ее лицо. Гермиона глубоко вдохнула, подбирая слова. — Это долгая история о том, как я это сделала. Честно говоря, проще было бы просто отправить тебе записи, чтобы ты сама прочитала и поняла, как именно я сделала то, что я— — Мерлин, Грейнджер. Вдохни. Просто скажи, — перебила ее Беллатрикс. В ее голосе слышалось нетерпение, но и слабая нотка беспокойства. Гермиона поняла, что сейчас не время для длинных объяснений и технических деталей. Ей нужно было говорить прямо и ясно, предложить Беллатрикс правду, какой бы невероятной она ни казалась. Она снова глубоко вдохнула, посмотрела Беллатрикс прямо в глаза и заговорила. — Я изобрела способ запечатлевать моменты твоего прошлого во времени. Я сама отправилась в Хогвартс и следовала за тобой, наблюдала за всем, что ты делала во время Битвы. Я знаю, что произошло с Тонкс. Глаза Беллатрикс широко распахнулись. На ее лице отразились шок и недоверие. — Я… ты… как?» выдохнула она, не в силах осмыслить услышанное. — Как я сказала, я пришлю тебе записи, — мягко ответила Гермиона. Беллатрикс боролась с собственными мыслями. Ее лицо выражало внутренний разлад. — Значит, ты знаешь? Знаешь, что произошло…? Если бы я… если бы я… — Ее голос сорвался и затих. — Да, — тихо подтвердила Гермиона. — И я думаю… думаю, у тебя есть несколько вариантов. Я могу рассказать тебе все прямо сейчас, ответить на любые вопросы. Могу не рассказывать, и ты продолжишь гадать или подумаешь о том, чего хочешь. Или я могу… мы можем извлечь это воспоминание из моего разума. У меня дома есть Омут памяти. Я могу принести его сюда. Мы сможем войти туда вместе, и ты увидишь все своими глазами. Беллатрикс выглядела подавленной. Ее дыхание стало прерывистым, неровным. — Я не знаю, что сказать. Я никогда не думала… даже не мечтала, что такое возможно. Я думаю… думаю, я хочу увидеть это сама. Но не сейчас. Я не могу. Мне нужно подготовиться. Гермиона кивнула, понимая ее потребность во времени и пространстве, чтобы осмыслить масштаб услышанного. Сердце ее было переполнено сочувствием. — Хорошо, — мягко сказала она. Беллатрикс посмотрела на нее. В ее глазах смешались благодарность и уязвимость. — Но я думаю, тебе нужно рассказать Андромеде о том, что ты узнала, что бы это ни было. Она имеет на это право даже больше, чем я. И она имеет право сказать Тедди правду, какой бы она ни оказалась. Между двумя женщинами повисла тяжелая тишина, наполненная невысказанными чувствами и призраками прошлого. Несмотря на свою историю с Беллатрикс, Гермиона не могла не почувствовать укол сочувствия к старшей ведьме. Шрамы прошлого уходили глубоко, и поступки Беллатрикс, какими бы непростительными они ни были, сформировались под давлением целой жизни боли и насилия. Осторожно Гермиона протянула руку и положила ее на предплечье Беллатрикс. Прикосновение оказалось легким, нерешительным, словно она проверяла границы между ними. — Ты больше не одна, Белла. У тебя есть люди, которым ты небезразлична, которые хотят помочь», тихо сказала Гермиона, и в ее голосе звучала искренность. Беллатрикс будто застыла под ее рукой, затем подняла взгляд, и в нем мелькнула уязвимость, которую почти никто никогда не видел. — Спасибо, — прошептала она так тихо, что слова почти унес легкий ветер из открытого окна. Невыплаканные слезы в ее глазах блестели, отражая последние лучи заходящего солнца. Гермиона заметила, как Беллатрикс отреагировала на прикосновение. Легкая дрожь пробежала по ее телу, взгляд смягчился. Гермиона отдернула руку, внезапно осознав близость этого жеста. — Белла… — начала она, голос слегка дрогнул. — Прости, я не хотела перейти границу. Просто… твое имя звучит так более лично, более по-человечески. Беллатрикс продолжала пристально смотреть на нее, ее взгляд оставался напряженным и ищущим. — Никто вне семьи так меня не называл, тихо сказала она, и в голосе смешались удивление и задумчивость. — Для всех остальных я всегда была «Беллатрикс». Титул, которого боятся, а не имя человека. Брови Гермионы нахмурились, мысли стремительно закружились. — Тогда почему ты позволяешь мне так тебя называть? — спросила она с искренним любопытством. С губ Беллатрикс сорвался задумчивый вздох, она отвела взгляд, словно погружаясь в воспоминания. — Есть что-то в том, как ты это произносишь, — начала она почти шепотом. — Это не звучит как приказ или ярлык. Это звучит… по-доброму. Словно ты действительно видишь во мне человека. Гермиона опешила, сердце на мгновение сбилось с ритма. — Это не было осознанным выбором, — тихо призналась она. — Но, наверное, я старалась увидеть человека за именем, женщину за поступками. Белла — это та, кем ты являешься сейчас, а не Беллатрикс. На мгновение уголки губ Беллатрикс дрогнули в легкой улыбке, взгляд стал еще мягче. — Спасибо, Грейнджер. Это… это много для меня значит, — прошептала она. Тишина в комнате сгустилась, наполненная ощутимой энергией, пока Гермиона и Беллатрикс продолжали смотреть друг на друга. В этом взгляде скрывались тысячи слов, момент словно завис во времени. Глаза Гермионы, почти без ее воли, скользнули к губам Беллатрикс. В памяти вспыхнуло воспоминание об их украденном, горячем поцелуе. Она поймала себя на опасных мыслях и резко отступила, лицо залилось густым румянцем. Беллатрикс тоже казалась задетой этим моментом. Ее щеки окрасились легкой розой, и она внимательно наблюдала за Гермионой, во взгляде мелькало что-то трудно читаемое. Прочистив горло, Гермиона сделала шаг назад, отдаляясь и физически, и мысленно от напряженного момента. Она перевела взгляд на один из пейзажей Беллатрикс, делая вид, что внимательно его изучает. Картина, полная ярких красок и тонких деталей, стала спасительным отвлечением. Через мгновение Гермиона снова повернулась к Беллатрикс, ее лицо стало серьезным. — Есть еще кое-что, что я должна тебе сказать, — начала она ровно. — Я связалась со старой знакомой. Она специалист по темным существам. Она считает, что может найти зацепку о том, как воздействие дементоров влияет на магические ядра. Она оставила фразу незаконченной, позволяя Беллатрикс осмыслить услышанное, и мысленно облегченно вздохнула, радуясь смене темы. Собравшись с мыслями, она продолжила: — Моя знакомая живет в Канаде. Она отслеживает мигрирующее гнездо дементоров и считает, что близка к прорыву. Но чтобы получить нужные данные, мне придется отправиться туда. Гермиона наблюдала, как слова подействовали на Беллатрикс. В ее глазах мелькнули шок и разочарование. Сердце Гермионы болезненно сжалось от этой очевидной тоски. Она не ожидала, что между ними возникнет такая связь, и теперь предстоящая разлука тяжело повисла в воздухе. — Как долго тебя не будет? — почти шепотом спросила Беллатрикс, и в ее голосе прозвучала уязвимость. Гермиона глубоко вдохнула. — Я точно не знаю. Несколько недель, может дольше. Она заметила, как Беллатрикс вздрогнула, и поспешно добавила: — Но перед отъездом я должна убедиться, что твое магическое ядро достаточно стабильно. Я не уеду, пока не буду уверена, что ты в порядке. Комнату снова заполнила тяжелая тишина. Гермиона знала, что у нее есть обязанности, но не могла игнорировать укол вины и печали от мысли, что она оставит Беллатрикс именно сейчас, когда между ними только начала появляться настоящая связь. Она понимала и реакцию Беллатрикс. После долгих лет одиночества и боли Гермиона стала для нее постоянным присутствием, лучом надежды. Гермиона сделала шаг ближе, взгляд смягчился. — Белла, я обещаю, что вернусь, как только смогу. И я буду писать тебе, держать в курсе всего. — Она протянула руку и мягко коснулась ее плеча, пытаясь утешить. Беллатрикс кивнула, опустив взгляд. — Я знаю. Просто… не ожидала, что буду так себя чувствовать. Гермиона почувствовала легкое облегчение, когда осознала реальность предстоящей поездки в Канаду. Ее главная цель заключалась в помощи Белле, но она не могла отрицать, что часть ее ждала этой дистанции от сложной и запутанной ситуации между ними. В тишине комнаты Гермиона позволила себе короткое размышление, признавая бурю чувств, которую вызывало в ней присутствие Беллы. Она надеялась, что время вдали поможет ей прояснить мысли. Возможно, расстояние поможет укрепить профессиональные границы, которые с каждым днем становились все более размытыми. Гермиона знала, что она — целитель Беллы, а Белла — ее пациентка. Такова была реальность. Граница, которую нельзя было переступать. Она пыталась убедить себя, что несколько недель разлуки пойдут им обеим на пользу. Это даст Гермионе пространство, чтобы разобраться в чувствах и вернуться с ясной головой. Но глубоко внутри она сомневалась, что время или расстояние смогут стереть из памяти завораживающую красоту Беллатрикс и ту уязвимость, которую она ей показала. Тихо вздохнув, Гермиона заставила себя отогнать эти мысли и сосредоточиться на деле. У нее была работа, и она собиралась довести ее до конца, какими бы сложными ни оказались ее чувства к Белле. Беллатрикс выдохнула длинно и устало. Казалось, ее тело сникло под тяжестью ситуации. Она подняла взгляд на Гермиону, и в ее глазах читалась усталость. — Будь осторожна с письмами. Любая почта, которую я отправляю или получаю, контролируется Министерством. Это условие моего домашнего ареста. Глаза Гермионы расширились от удивления, а внутри поднялась волна гнева, когда она осознала реальность положения Беллатрикс. Ее возмутило не только явное вторжение в личную жизнь, но и мысль о том, что их переписку будут постоянно читать. — Поэтому я и попросила Цисси передать тебе письмо лично, — добавила Беллатрикс усталым голосом. Раздражение Гермионы только усилилось. Чрезмерный контроль Министерства не был для нее новостью, но мысль о том, что они читают личные письма пациентки, приводила в ярость. — Это… это просто неправильно, — пробормотала она. — Они не имеют права так вторгаться в твою личную жизнь. Она глубоко вдохнула, стараясь успокоиться и мыслить рационально. Им нужен был способ общаться так, чтобы не вызывать подозрений. Что-то надежное и личное. Но в тот момент Гермиона могла думать только о несправедливости ситуации и о том, какую преграду она создает между ней и Беллатрикс. Белла ответила печальной, чуть насмешливой улыбкой. — Увы, некоторые в Министерстве все еще считают, что я могу устроить грандиозное возрождение Пожирателей Смерти, пока резвлюсь с Тедди в саду. Гермиона нахмурилась, решимость снова вспыхнула в ее глазах. — Я разберусь с этим, — твердо сказала она. — Я буду отправлять письма Гарри, а он будет передавать их тебе. Беллатрикс искренне удивилась. — Поттер согласится на это? Гермиона не смогла сдержать самодовольную улыбку. — Нет. Но ради меня — да. Когда Белла заметила эту улыбку, в ней что-то дрогнуло. Сердце забилось быстрее, и в ней вспыхнуло неожиданное, почти первобытное желание притянуть Гермиону к себе и укусить эту насмешливую губу. Сила этого чувства ошеломила ее, и на мгновение защита дала трещину, обнажив настоящие эмоции. Она поспешно взяла себя в руки. Погруженная в разговор и очарованная присутствием Беллы, Гермиона потеряла счет времени. Лишь взглянув на часы, она поняла, как поздно стало. Ночь уже опустилась, и мастерская погрузилась в тени. Удивленная тем, как быстро пролетели часы, Гермиона поднялась. — Уже поздно. Мне пора идти. Она медленно повернулась к двери, но едва сделала полшага, как почувствовала легкое прикосновение к локтю. Вздрогнув, она обернулась и встретилась взглядом с Беллой. Прикосновение было теплым, и Гермиона не отстранилась, хотя каждый нерв в ее теле вдруг ожил. Сердце громко стучало в груди, и Белла наконец набралась смелости задать вопрос, который преследовал ее с того самого неожиданного момента близости. — Мы разве не поговорим об этом? — тихо спросила она. Она имела в виду их поцелуй, воспоминание о котором висело между ними, невыраженное и неразрешенное. Гермиона растерялась, дыхание перехватило, и тяжесть момента навалилась на нее. Глаза Беллы на мгновение опустились к ее губам. Она бессознательно провела по ним языком и сделала шаг ближе. Ее взгляд стал полуприкрытым, наполненным явным желанием. Впервые Белла по-настоящему заметила разницу в росте между ними. Гермиона, обычно такая уверенная и властная, теперь казалась меньше, не только ростом, но и той уязвимостью, которую Белла в ней ощущала. При своих почти метре восьмидесяти Белла возвышалась над Гермионой, ростом около ста шестидесяти пяти сантиметров. Лунный свет, льющийся через окна мастерской, окутывал их мягким сиянием, подчеркивая напряжение в их взглядах. Глядя на Гермиону сквозь ресницы, Белла почувствовала почти неодолимое желание прижать ее к стене, заявить на нее права, сделать своей. Это было первобытное, грубое чувство, которое она до этого момента не позволяла себе полностью осознать. Она видела искру желания в глазах Гермионы. Та тоже хотела ее. Почти ощущала быстрый ритм ее сердца. Горло Гермионы дрогнуло, когда она тяжело сглотнула. Воздух между ними искрил, и Белла не сомневалась, что Гермиона ее хочет. Пространство между ними было насыщено невысказанным желанием и призраком их поцелуя. Осознание опьяняло, кружило голову, и на мгновение Белла едва не поддалась чувству, грозившему поглотить их обеих. Но она сдержалась. Ее взгляд оставался напряженным, пока она ждала ответа Гермионы, а тишина между ними была тяжела от несказанных слов и несбывшихся желаний. Пальцы Беллы скользнули от неуверенного прикосновения к мягкой ласке на руке Гермионы. Она заметила, как Гермиона пытается вдохнуть, и ее слова срываются: — Тот поцелуй… это была ошибка. Белла должна была почувствовать укол отвержения, но, глядя на Гермиону, она заметила сомнение в ее глазах, то, как взгляд уходит в сторону, будто она пытается убедить саму себя. С тихим вздохом Белла шагнула вперед, сокращая расстояние, и Гермиона инстинктивно отступила. Ее голос стал низким, насыщенным завораживающей напряженностью. — Ошибка? Да. Но теперь ты уезжаешь, возможно, на недели. Мы вполне можем позволить себе еще одну ошибку. Белла заметила, как зрачки Гермионы расширились, выдавая желание, которое та не могла скрыть. Голод в собственном взгляде Беллы усилился, когда она сделала еще шаг вперед, вынуждая Гермиону снова отступить. Медленно, с выверенным терпением, давая Гермионе любую возможность ее остановить, Белла приблизилась вплотную, прижав ее к стене. Ее руки образовали барьер по обе стороны от тела Гермионы, и она наклонилась, мягко прижавшись лбом к лбу молодой ведьмы. Чувствуя теплое дыхание Гермионы на своей коже, Белла прошептала голосом, полным жажды и тоски: — Мы можем совершить еще одну ошибку, Гермиона? Воздух между ними искрил от напряжения. Весь мир за пределами их маленького пузыря словно исчез, пока они стояли, захваченные силой этого момента. Гермиона тихо застонала, звук прошел через все тело Беллатрикс, посылая дрожь вдоль позвоночника. Впервые Беллатрикс назвала ее по имени, и Гермиона вдруг поняла, как сильно ей нравится, как эти слоги звучат, срываясь с темного, чувственного языка Беллатрикс. В этот миг вся осторожность исчезла. Гермиона потянулась вперед, ее губы искали губы Беллатрикс, в отчаянной потребности ощутить их. Поцелуй начался мягко, осторожно, словно обе ведьмы хотели насладиться им, запомнить его на долгие одинокие ночи впереди. Руки Гермионы легли на талию Беллатрикс, крепко, но нежно. Одна из рук Беллатрикс поднялась к щеке Гермионы. Большой палец мягко провел по скуле, затем пальцы скользнули в мягкие пряди у основания ее шеи. Прикосновение руки Беллатрикс к ее волосам вызвало новую волну желания, и из груди Гермионы вырвался еще один тихий стон. Голод, который Беллатрикс уже не могла сдержать, заставил ее углубить поцелуй, и они обе утонули в вихре страсти и тоски. Беллатрикс отстранилась с глубоким, хриплым стоном, ее дыхание обжигало раскрасневшуюся кожу Гермионы. Она придвинулась ближе, прижимаясь телом, и ее губы скользнули к шее Гермионы, оставляя влажные поцелуи на нежной коже. Гермиона, потерявшись в ощущениях, инстинктивно отклонила голову в сторону, открывая ей полный доступ. — Я хочу попробовать на вкус каждую частичку тебя, — прошептала Беллатрикс между поцелуями, ее голос звучал низко и хрипло от желания. От этих слов по спине Гермионы пробежала дрожь, сердце бешено заколотилось в груди. Ее пальцы сильнее сжали талию Беллатрикс, словно она держалась за нее изо всех сил. Гермиона чувствовала жар, срочность, всю неистовую силу момента и понимала, что они стоят на грани чего-то, что может изменить все. Она судорожно вдохнула и почти шепотом сказала: — Нам нужно остановиться, пока это не зашло слишком далеко. Беллатрикс замедлилась, ее движения стали осторожнее. Она слегка отстранилась, чтобы посмотреть на Гермиону. Глаза ее затуманились, кожа пылала от их жаркой близости. Несколько секунд она просто смотрела на нее, будто запоминая каждую деталь ее раскрасневшегося лица. Наконец она кивнула, молча принимая слова Гермионы. Она наклонилась и подарила ей еще один поцелуй — долгий, мягкий и полный сладкой тоски. В нем смешались прощание, обещание и сокровище. Затем, в последний раз коснувшись губами ее губ, она отступила, полностью разрывая контакт. Обе стояли, тяжело дыша. Воздух между ними дрожал от невысказанных слов и неутоленного напряжения. Момент закончился, но его отзвук остался, словно навязчивая мелодия в наступившей тишине. С изящной грацией, выдающей аристократическое воспитание, Беллатрикс мягко взяла руку Гермионы в свою. Их взгляды оставались сцепленными, между ними шел молчаливый разговор, полный напряжения и несказанных обещаний. С неожиданной нежностью Беллатрикс поднесла руку Гермионы к губам и оставила на костяшках мягкий, долгий поцелуй. Она медленно отпустила ее руку, словно расставалась с чем-то драгоценным, не отрывая взгляда. — До новой встречи, — прошептала она голосом, в котором смешались желание и уважение. Слегка склонив голову, словно отдавая дань их общему моменту, она повернулась и вышла из мастерской, оставив Гермиону одну среди ярких картин и следов их близости. Гермиона еще мгновение стояла неподвижно, пытаясь осмыслить бурю ощущений и чувств. Комната словно пульсировала энергией их встречи, и куда бы она ни посмотрела, всюду была Белла. Белла в картинах. Белла в напряженном воздухе вокруг. Она глубоко вдохнула, пытаясь собраться с мыслями, но это оказалось почти невозможным. Интенсивность их близости, жар поцелуев, ощущение тела Беллы рядом — все это оказалось слишком сильным. Ее мысли путались, превращаясь в хаотический вихрь чувств. Гермиона поняла, что ей нужно уйти, отдалиться от места, пропитанного присутствием Беллы. Только так, решила она, сможет мыслить ясно и разобраться в клубке эмоций, в который оказалась втянута. С дрожащим выдохом она повернулась, вышла из мастерской, спустилась по лестнице, прошла к двери и шагнула в прохладный ночной воздух, оставляя мир Беллы позади. Пока что.