Немая гадалка

— Эу! Пошла! — громко воскликнул кучер, ударив жеребца шпорой в бок. Лошадь заржала, послышался спешный стук копыт и щелчок хлыста, вместе с ним раздавались хлюпающие шаги прохожих по мокрым, размытых непрекращающейся моросью дождя дорогам. Со стороны рынка доносились крики, обрывки фраз и ругани привычные каждому местному горожанину. Где-то гремела музыка бродячего цырка, а вместе с ней доносились звуки рукоплескания и брани толпы и детский непринужденный смех. Небо постепенно приобретало мрачный вид. Не понятно, тучи ли сгущались, солнце ли заходило за горизонт, да только темень постепенно накрывала город, а дождь беспощаднее стучал в окна. В лекарской лавке, находившейся в ряду прочих подобных заведений в каменом безликом здании, было привычно тихо, лишь бормотание хозяина и редкий звон склянок прерывали это безмолвие. Вдоль стен стояли шкафы с ящиками, плетёными корзинами, свертками и банками, наполненными сухих трав и плодов, готовых порошков и смесей. Поперёк помещения от левой стены относительно входной двери почти до самой противоположной расположился прилавок. На нём стояли весы, записная книга, абак и какие-то измерительные и рабочие приборы. За прилавком, поотдаль, на возвышенном полу у левой стены располагался камин, в котором играл огонь, поглощая дрова, перед ним стояло кресло-качалка, укрытое плотной тёплой тканью, дальше завеса из тёмно-синих штор. За прилавком стоял хозяин, подсчитывая выручку. Это был мужчина, относительно молодой, но в его каштановых с рыжеватым отливом волосах уже была заметна седина. Телосложением он был худ, высок, лицо его выражало сосредоточенное спокойствие, проступали едва заметные морщины в уголках карих глаз от привычки щуриться. Рукава его белой накрахмаленной рубашки были закатаны до локтей, открывая вид на испещрённые тонкими шрамами от экспериментов бледные предплечья, безупречно чистый тёмный камзол-безрукавка был застегнут на все позолоченные пуговицы, тёмные брюки были уже немного помяты, а шнуровка поношенной, но под жилетом этого не было видно, ноги в стареньких, но ухоженных кожаных ботинках нервно постукивали по полу. Мужчина явно кого-то ждал, и ждал довольно долго, потому что его обычно безупречное терпение трещало по швам. Похоже, не редкость в лице того господина досаждать ему мучительным бестактным ожиданием. Дверь с лёгким скрипом приоткрылась, давая в полной мере услышать мощь и силу стихии за ней. В лавку зашёл человек, тяжело дыша. Он поправлял свои мокрые вьющиеся волосы. От резкого контраста тепла посещения с холодным воздухом улицы он вздрогнул и выпрямился. Заметив хозяина лавки, что с лёгким недовольством и даже небольшим раздражением смотрел на него через очки, сложив руки на груди, вошедший рассмеялся, оттряхивая воду с костюма, стоя на пороге. — Прости, старик, засмотрелся, — произнёс юноша лет двадцати. Он начал приглаживать мокрые пряди назад, чтобы они не мешали. — На что ты такое засмотрелся, что это важнее нашего договора, Джефф? — вздохнув, спросил хозяин, устало прикрыв глаза. — Ох, а ты и не видел! — продолжая отряхиваться, с долей сарказма произнёс юноша, но не услышав ответа, поднял глаза на лекаря. — Что, действительно не видел? Луи, старик, ты хоть иногда из лавки своей выходишь, кроме того, чтобы сходить на рынок или в лес? — Иногда, но у меня много работы, и ты об этом знаешь, — мужчина задвинул ящик в прилавке и закрыл его на ключ, положив в последствие его в карман камзола. — Знаешь и как всегда тратишь моё время ожиданием. — Но-но-но, не кипишуй, старик! Там табор приехал... Агрх! Черт бы побрал эти сапоги! — буркнул себе под нос юноша, стуча сапогами по полу, словно желал так вытряхнуть из них воду. — Так вот, там цыгане приехали, на окраине такое было! Тебе нужно это просто видеть. — Ну, приехали и приехали, а ты всё на танцы да на улыбчивых дам засматриваешься, как я погляжу, — оттряхивая руки произнёс Луи, спускаясь из-за прилавка к Джеффу. — Ты как всегда: мокрый до нитки, лохматый и неопрятный, сколько можно? Купи зонт, или ты все свои приобретённые потратить успел? — Да есть у меня зонт, чего ты с ним пристал? — нервно развязывая шкуровку сапог буркнул юноша. — Между прочим, — продолжил он, — кроме танцев и песен там были предсказательницы и... — тут он перестал развязывать сапоги, шустро расстёгивая камзол, беспорядочно что-то ища в его внутреннях карманах. — Где... Да где же... А, вот! — Джефф протянул свёрток Луи, который чудом не намок в полах одежды. — Оттуда принёс, думаю, тебе будет интересно, и лишний повод выйти на улицу. — В такую-то погоду, — отрешённо произнёс хозяин, неспешно открывая свёрток. Юноша снял мокрые сапоги и поспешил за прилавок, к камину, оставив мужчину стоять у порога одного. Сняв туго завязанную тесьму, Луи приоткрыл свёрток. От вида содержимого бровь мужчины непроизвольно поползла наверх. — У нас такое не растёт, — неспешно произнёс хозяин, следуя также за прилавок. — У цыган купил. Ироды, торговаться пришлось, а то чуть ли не пол талера с меня содрала старая карга! — сидя перед камином в уже расстёгнутом камзоле, произнёс Джефф, грея руки. — Не удивительно, — изучая принесённое, произнёс Луи, потом с тяжелым вздохом, прикрыв глаза, снял очки, отложив сверток на прилавок. — Иди наверх и переоденься. Заболеешь — лечить тебя не буду. — Да знаю я, — с легкой обидой буркнул юноша, после чего встал с ковра и поспешил за завесу. — Ну, что за ребёнок... — с тяжёлым вздохом произнёс мужчина, подходя к креслу. Джефф был учеником Луи, который спешно учился и даже постепенно превосходил своего учителя. Они делили одну лавку на двоих, хотя неугомонный юноша зачастую пропадал где-то вне этого дома, возможно даже вне города. Так как он давно был не ребёнок, лекарь не особо беспокоился о нём, лишь тогда он мог раздражаться, когда юноша не являлся к уговоренной дате и часу, но только тогда и никогда больше. По возвращению он всегда привозил что-то необычное или крайне нужное, так что Луи махал рукой на его местами безалаберную натуру и позволял ему играть на своих нервах. Сейчас же в подарок своему учителю Джефф приподнёс неясные коричневые бобы, что приятно пахли, но увидеть такое где-то до чего момента лекарю не удавалось. Расспрос о принесённом было решено оставить до завтра. Лениво раскинувшись в своем кресле, Луи приоткрыл глаза, наблюдая за огнём в камине. Треск дров, сливающийся в симфонию спокойствия вместе с ливнем за окном, убаюкивал мужчину после насыщенного дня. Он прикрыл глаза, пальцами слегка поправляя выпавшие пряди, дыхание его стало неспешным, размеренным. Тем временем по улице, еще по-прежнему людной, но тёмной, кто-то бежал вдоль дорог, обскакивая прохожих. Вовсю трудились фонарщики, зажигая свет на улицах. Босые ноги, браслеты и звонкие монеты на полах юбок привлекали внимание к бежавшей, но, кажется, она не обращала на это внимание, только резво и весело продвигалась вперед, прижимая руки к груди, видимо, что-то несла под накидкой. Она стремительно куда-то направлялась, не имея понятия куда, просто чувствуя, что что-то должна где-то сделать, сбежала прочь для выполнения задания, нашёптанного самой судьбой. Вдоль однотипных каменных домов с вывесками и без, с гербами и просто тряпками, девчонка мчалась по лужам босая и воодушевлённая. «Надо бы закрыть дверь, уже поздно», — проскользнула в голове Луи мысль. Он неспешно вновь поднялся с кресла, и вдруг скрип входной двери донёсся до его ушей. Лекарь повернул голову в сторону звука, но увидел лишь размытый силуэт. — Простите, мы уже закрываемся, — произнёс мужчина, подходя к лавке, чтобы надеть очки... и тут силуэт стал чётче. На пороге стояла худая смугловатая девушка. Её тёмные волосы хоть и были мокрыми, но мелкие кудри отчетливо были видны, на лбу была завязана небольшая фиолетовая лента. В полумраке её широко распахнутые возбуждённые долгим бегом карие глаза были похожи на тлеющие в печи угли, мокрые пышные ресницы слегка подрагивали. На ней было узорчатое, цветастое цыганское платье, в котором преобладали фиолетовые оттенки. На полах ее юбок были звонкие монетки и позолоченная бахрома. На руках и ногах поблёскивали золотые браслеты, а на груди висел серебрянный крестик, бусы и камешек с дыркой посередине на простой веревочке. Её грудь лихорадочно вздымалась в попытках отдышаться. Она окинула взглядом помещение, потом хозяина лавки, немного потопталась на месте в смущении, отводя взгляд. Девушка указала за спину, затем ладонью медленно провела вниз, затем показала на себя и вновь на дверь за спиной. Луи нахмурился, пытаясь понять, что она сейчас показала, а потом неожиданно для себя понял: «Похоже, не говорит». В ее жестах он разглядел примерный посыл: «Дождь немного стихнет, и я уйду». Мужчина тяжко вздохнул и махнул рукой. — Хорошо, — кивнул он. — Только не долго. Его немного настораживало присутствие цыганки в лавке. Юная дева, явно незамужняя, в столь поздний для прогулок час сбежала от табора к нему. Почему-то именно к нему, после того, как его ученик принес ему сверток от тамошней ведуньи. Это невольно заставляло Луи напрячься. Цыгане — народ изворотливый, хитрый, во многом нечестный. Мысль о том, что эта девушка может обчистить его лавку или наврюоечь на него беду било в голову настойчивой навязчивой мыслью; но как только он разрешил ей остаться, глаза её загорелись, улыбка расползлась по её смугленькому личику, она благодарно склонилась пополам, а затем вновь выпрямилась, глядя ему в глаза. Она больше была похожа на ребёнка, которому только что очень сильно повезло. Девушка потопталась на пороге прежде чем протянуть руки к Луи. В них была колода карт, не игральных, а каких-то тёмных с пестрстыми узорами. Она неуверенно, смущённо улыбнулась ему, как бы спрашивая: «Хочешь погадаю?». Лекарь, настороженный ее присутствием, прищурился, ища подвох в её по-детски честных глазах. — Я в это не верю, — произнёс он отворачиваясь, чтобы зайти за прилавок, но когда вновь обернулся на неё, увидел её смущенно и в какой-то мере стыдливо опустившую голову, поджавшую губы, прижавшую карты ближе к груди. Почему-то ему вдруг стало как-то слегка совестно, и он с каким-то отеческим теплом произнёс: — Ладно, давай сюда. Девушка у двери приободрилась, на её губах заиграла счастливая, живая улыбка. Она подлетела к прилавку, негромко гремя своим одеянием. Цыганка положила карты на стол, размешала их, затем неуверенно протянула свою хрупкую ладонь Луи, тот слегка приподнял бровь. Девушка вложила в свою руку свою другую ладонь, а затем убрала и вновь протянула ладонь. Лекарь слегка вскинул брови, а затем едва заметно кивнул, как бы извиняясь за свою несообразительность, и протянул ей свою руку. Она перевернула ее ладонью вверх и начала, осторожно водя пальцем по линиям, рассматривать ее. Луи невольно вздрогнул, но не убрал руки. Ощущение мягких холодных пальцев на своей ладони было щекотливым и в какой-то степени интригующим, завораживающим. Потом девушка проделала тоже самое с другой его рукой и лишь потом она протянулась к картам. Она прикрыла глаза, сосредоточившись, размеренно дыша. Луи показалось, что девушка внимательно вслушивается в окружающие их звуки или уходит в себя, ища ответ. Вдруг ее пальцы потянулись к картам. Первой перевернутой стала карта "Башня", второй — "Возлюбленные". Цыганочка открыла глаза, рассматривая карты. Её до этого поджатые губы слегка приоткрылись, а потом вновь сжались. Луи приподнял бровь, поглядывая то на карты, то на девушку перед ним. — И... что это значит?.. — слегка неуверенный в том, что хочет знать ответ, задал он вопрос. Гадалка подняла на него глаза и начала уверенно показывать жестами: сначала указала на него, затем двумя пальцами указала на глаза, провела ими полукруг и приложила руку к сердцу, затем показала указательный палец вверх, выждав паузу, вновь приложила руку к груди и быстро махнула этой же рукой. Луи нахмурился, сосредоточенно пытаясь понять, что она пытается ему сказать. — Я... — неуверенно начал он, смотря куда-то за её спину. — ...найду любовь, но она покинет меня?.. Так?.. — мужчина медленно перевёл взгляд на девушку, и та ему кивнула. — Крепкий... но не долгий... — галалка сжала кулак и тут же его раздала. Ее голос был тихий, спокойный, он и не понял сначала, что это сказала она. Луи вновь удивленно вскинул брови. — Так ты говоришь?.. — немного неуверенно спросил он, пока она собирала карты. Цыганочка подняла на него глаза и робко кивнула показывая щель двумя пальцами. «Немного». — Ты приехала с новым табором, верно? Как тебя зовут? — неожиданно для себя поинтересовался он. Девушка подняла на него свои тёмные глаза, взяла его руку в свою, на этот раз решительно. Она немного получала, прежде чем начала показывать буквы на его ладони, составленных из пальцев одной лишь её руки. «e... f... e... r... — запоминал показанные на руке буквы он. — Эфер. Эфер... Какое странное имя, даже для цыганки оно необычное» — подметил он про себя. — Эфер, — произнёс он задумчиво. — Красивое имя, — кивнул он ей, после чего цыганочка отпряла от него и, наскоро собравшись, поспешила удалиться в ночи, помахав лекарю рукой. «Ну и ну... И что это было, — пронеслось у него в голове. Луи закрыл дверь лавки, вновь вернулся к прилавку и тут заметил те две карты, что она перевернула: Башня и Возлюбленные. — Забыла... Может, еще вернется за ними...» Мужчина тяжко вздохнул, отбросив мысли о том, что ему только что поведала немая гадалка, начал расстёгивать пуговицы камзола, усевшись в кресло-качалку. В камине по-прежнему потрескивали дрова, на улице не прекращая лил дождь, небо заволокло мглой. Так и ворвалась в его жизнь цыганочка по имени Эфер...