Ноктюрн

      С того момента, как он покинул имение графа К., у него нарушился сон. Со странной постоянностью стал он просыпаться по ночам, мучимый кошмарными снами. Проснувшись, он подолгу сидел на кровати, в насквозь промокшей от пота рубахе, и пустым взглядом смотрел в окно. Дышать ему становилось трудно, сердце болезненно стучалось в груди, какая-то тяжесть скапливалась в ногах, а к горлу подступала тошнота.       Из раза в раз ему снилось одно и то же: будто он бредёт по белому снегу в неизвестном лесу, и ноги его с каждым шагом всё сильнее утопают в сугробах. Каждое движение даётся ему тяжелее, чем предыдущее, а когда он оглядывается по сторонам, лес видится ему пугающе тихим, точно мёртвым. И вот когда он не в силах более сделать и шага, среди чёрных стволов деревьев он замечает движение. Он подаёт голос, просит о помощи, но вместо человека из белой пустоты на него смотрит чёрная волчья морда. Волк тот колоссальных для своего вида размеров, показывает ему свою ярко-красную пасть, истекающую слюной, и частокол жёлтых зубов, а в следующий момент срывается со своего места. Когда волк вгрызался ему в шею, он резко заставлял себя проснуться. И чувство беспомощности, испытываемое им в этот момент, он не мог бы сравнить ни с каким другим. Он просыпался с полной уверенностью в том, что если бы не проснулся, то погиб бы и во сне, и наяву.       Изредка сюжет сна менялся, и волк просто подолгу смотрел на него из чащи леса.       Он часто вспоминал этот сон, по вечерам при свете свечей склонившись над столом в полном одиночестве.       Со смертью отца их с матерью жизнь превратилась в череду испытаний. Даже родившись в этой стране, Марии —  такое христианское имя носила мать, — было сложно прижиться в европейской среде, где её восточная внешность удивляла людей, а чаще даже являлась предметом пересудов. Без мужа и его семьи путь в светское общество был ей заказан, и в конце концов вся её роль свелась к содержанию оставленного имения и управлению хозяйством. Братья супруга, до этого бывшие не у дел, были убеждены, что у приезжей семьи едва ли было право претендовать на долю в их фамильном предприятии, однако закон по-прежнему защищал главного наследника по линии отца, и попросту списать его со счетов у них никак не получалось. Поэтому с упорной периодичностью кто-то из семьи навещал имение, надеясь решить всё разговором или браком по расчёту, но Мария всякий раз уклонялась от прямого ответа. В конце концов, терпению родственников пришёл конец, и они бросили мирные уговоры. Будучи подкупленным или предвзятым, суд постановил передать виноградники и винодельню братьям покойного, сославшись на то, что и до заключения брака всё это принадлежало их семье. Матери и сыну позволили остаться в имении, но забрали большую часть прилегающей к поместью территории. Казалось, все эти события могли бы подкосить их, но они изо всех сил старались стоически переносить невзгоды.       — Юджи Камиджо, не забывай, кто ты есть, — часто говорила мать ему, обращаясь по имени, данному при рождении. — Ты потомок этой семьи, кто бы что о тебе ни говорил. Твоё место здесь, ты здесь родился. Смешанная кровь не делает тебя слабым, ибо в тебе есть мудрость нашего народа и сила, которую ты унаследовал от отца.       И хоть он с благодарностью внимал словам матери и не собирался искать милости у кого бы то ни было из семьи отца, сила, о которой он слышал, будто бы постепенно покидала его.       Общество не было так благосклонно к нему, как мог он ожидать. Найти работу в городе, где всем заправляла старая знать, во многом хорошо знакомая семье де Монтрей, оказалось неожиданно трудно. Кем он только себя ни пробовал, но ни на одном месте долго не задерживался.       Оставленные отцом деньги таяли, а вместе с ними и уверенность в том, что они с матерью смогут спокойно жить в этом месте. Он готов был браться за любую работу, но всё это приносило лишь гроши. С каждым днём он чувствовал, будто бы этот город не даёт ему дышать, и словно растущая тень отчаяние начало подкрадываться к нему. В конце концов, как бы больно ему ни было от этой мысли, было принято решение продать имение и перебраться в скромный дом на окраине города близ леса.       Заканчивался первый год после смерти отца, зима выдалась холодной. В одну из таких зимних ночей ветер бушевал особенно остервенело, и от его порывов стены дома дрожали, а стёкла в окнах будто бы вот-вот норовили потрескаться. Отопленная камином комната быстро остывала, и Юджи, мучимый то ли холодом, то ли дурным сном, беспокойно ворочался в постели.       Он открыл глаза и увидел на потолке перед собой пляшущие чёрные тени в свете затухающего в камине огня. Последние языки пламени ещё недолго тянулись вверх, но, становясь всё меньше и меньше, в конце концов утонули в груде золы. Как будто бы вместе с затуханием огня пришло ощущение мертвецкого холода во всём теле. Он сжался в комок, глубже зарываясь в одеяло и стараясь сохранить тепло, однако ощущение ледяных конечностей уже не позволяло заснуть. Темнота и холод окутали его со всех сторон, и только ветер не позволял о себе забыть, ломясь в окна всё сильнее и сильнее, да луна на безоблачном небе проливала свой тусклый свет в комнату.       Отец его тоже в последнее время мучился бессонницей, и часто посреди ночи его можно было увидеть за столом с бокалом в руке. Юджи запомнил это, и потому в его комнате на столе поодаль от кровати всегда стоял графин с вином. Часто пробуждающийся от кошмарного сновидения, он, как и отец, привык топить бессонницу в вине, потому и сейчас не преминул налить себе бокал. Однако вино не согрело его тело. Уже покинув кровать, он почувствовал слабость и головокружение, и после бокала облегчение не пришло к нему. Более того, он явно ощутил, как по телу его струится пот, и был он тем необычен, что выступил и на лбу, и на шее, и на груди, несмотря на холод. Новый бокал наполнился вином.       Пламя свечей на столе подрагивало с каждым ударом ветра по стеклам, холодный воздух сквозил из оконных щелей и заставлял языки пламени извиваться. Юджи смотрел на их отражение в чёрном окне, как вдруг чернота в ответ посмотрела на него. Он выронил бокал, и тёмно-красное вино вмиг расползлось по столу, закапав на его белую рубашку.       — Прочь! — крикнул он и не узнал свой голос. Сперва решив, что это лишь пьяная шутка затуманенного вином сознания, он сделал шаг к окну, но чем ближе подходил, тем явней видел в темноте за окном чьё-то лицо. Белки глаз, налитые кровью, не моргая смотрели на него. Черты лица являли ему совсем незнакомого человека. Но несмотря на человеческий образ, назвать существо человеком он не мог: было в этом сером лице что-то не естественное, не присущее людям.       «Она ждёт», — произнёс открывшийся на том лице рот, и Юджи, отшатнувшись, рухнул на стул. Ветер завывал так громко, что он не смог бы услышать свою мать, даже вздумай она сейчас позвать его из своей комнаты, но как смог он услышать эти слова? Рот широко улыбнулся, а глаза сощурились, и тотчас этот образ испарился так же незаметно, как и возник. Смотря в пустоту за окном, где только что бесновалось неведомое существо, Юджи не мог отвести взгляда, и часто моргал, хватая ртом воздух. Разлитое вино застыло на его животе как кровавая рана.       С того дня сон его стал невыносимым. Каждый раз с приходом ночи он насиловал себя, не позволяя сну окутать разум, и подолгу сидел за столом, читая книги, ведя дневники или находя ещё какое дело, лишь бы не спать. В конце концов перед рассветом тело его не выдерживало, и он падал в постель, всегда надеясь, что сон будет коротким и пустым. Но неизменно серое лицо, с улыбкой шепчущее предзнаменование смерти, возникало перед ним в темноте, и неизменно он с криком заставлял себя проснуться. Ослабленный и вспотевший, он подолгу лежал в постели, не находя в себе сил, чтобы подняться. И на протяжении всего последующего дня это состояние не покидало его.       У него начал портится аппетит, а вес стал стремительно снижаться. Когда-то красивое молодое лицо за два месяца зимы осунулось, щёки впали, под глазами залегли тёмные круги. Даже его светлые вьющиеся волосы стали казаться ему тусклыми и ломкими, словно солома в стойле. Мать беспокоилась, пыталась кормить и лечить его, даже вызывала местного лекаря, но лечение отварами и кровопусканием не возымело результатов. Он был уверен в одном — всё это началось с той ночи, когда его посетило то неизвестное существо. И было это не иначе как проклятие.       — Проклятие или нет, ты должен бороться за свою жизнь, — сказала ему мать, когда в очередной раз увидела нетронутую еду на столе. — Подумай, что будет со мной, если ты сдашься недугу? Давай отправимся в город, посетим нашего семейного лекаря. Медицина этой страны, кажется, не так сильна, как мы думали. Я попрошу отвезти нас.       У него не было ни малейшего желания покидать постель, но и спорить с матерью он не хотел, поскольку начал осознавать серьёзность своей болезни. Когда конюх, служивший в их доме ещё при отце, подготовил дилижанс, он вместе с матерью забрался в кабину и тут же привалился к стене, закутавшись в тёплый сюртук. От холодного воздуха его как будто бы знобило, а ощущение липкого пота по всему телу никуда не девалось. С лёгким потряхиванием они двинулись вперёд по дороге, и тогда же он подумал, что в пути он сможет хоть немного поспать. Однако, как только веки опускались, заставляя сознание проваливаться в темноту, в этой темноте неизменно возникало серое улыбающееся лицо, которое произносило одни и те же слова.       «Она ждёт». Не было нужды спрашивать у лица, кто именно мог его ждать, — он чувствовал это всем своим нутром, каждым дюймом кожи, и осознание этого до сих пор не укладывалось у него в голове. Более того, каждый раз, когда он думал о смерти, в памяти против его воли всплывали слова графа К. о том, что он умирает, и единственное его спасение — остаться в имение.       — Что за вздор… — пробормотал он сквозь ненавистную полудрёму. Он всё ещё был в сознании: перед глазами в мутном окне мелькали голые стволы деревьев на белом снегу, а сухая гладкая рука матери мягко сжимала его холодную ладонь. Он не хотел признаваться себе, но в моменты, когда тело взаправду не слушалось его, а удушающий кашель не давал подняться с постели, он на доли секунд надеялся, что слова графа — правда, и в конце для него всё же есть спасение. А когда приступ проходил, он и думать не смел о подобной чепухе.       Дорога до города занимала по меньшей мере около полутора часа. За это время он успел задремать, но сон этот не приносил облегчения, ведь заснуть по-настоящему он себе не позволял. Когда экипаж остановился, Юджи почувствовал, как мать наклоняется к нему.       — Подожди немного здесь, — произнесла она обеспокоенно. — У меня не было времени предупредить брата о том, что мы приедем. Я приду за тобой сразу, как всё улажу. — И её рука погладила его по волосам. Затуманенным сонным взглядом он видел, как мать закуталась в толстую серую шаль и спешно выскользнула наружу. Порывы ветра подхватили подол её темно-зелёного платья, а скромно собранные в прическу волосы тут же растрепались. Образ матери всё ещё стоял перед его глазами. Такая маленькая тонкая женщина — как ей выжить без него в этой недоброй стране? К счастью, у неё ещё остались родственники в родительском доме, но будут ли они ей опорой, если его не станет?       От этих мыслей как будто бы стало тяжелее дышать, и, вытянув шею, он ослабил повязанный на неё шёлковый платок. А когда поднял глаза к окну, то резко отпрянул, подавившись воздухом. В собственном отражении на стекле на него смотрело мертвецки серое лицо. Он резко обернулся, и увидел обладателя этого жуткого выражения прямо рядом с собой. На лице была всё та же улыбка, белки глаз были покрасневшими, а в центре — пожелтевшими. Лицо обрамляли то ли спутавшиеся, то ли вьющиеся чёрные волосы. И это было всё, что он успел рассмотреть. Не помня себя от страха, Юджи выскочил из кабины на улицу, но ноги не слушались его, и он тут же упал на заснеженную, местами скользкую дорогу. Дверь дилижанса с тихим скрипом притворилась.       — Там! Внутри кто-то есть! — закричал он, но вдруг обнаружил что за вожжами никого нет. Всё ещё сидя на земле, он сглотнул ставшую вязкой слюну, и всеми силами пытался заставить себя заглянуть в кабину через оставшуюся между стенкой и дверью щель. Страх парализовал всё его тело, он не мог — или не хотел, — даже оглядываться по сторонам. За дилижансом виднелся дом, где жила семья его матери, но даже это расстояние вдруг показалось ему непреодолимо далёким.       — Поднимайся, Юджи, — вдруг раздался голос прямо над его головой. Он помнил и это ощущение, и этот тембр. Голос заставил его обернуться, на секунду забыв о сером лице. Поодаль, за голыми стволами деревьев вдоль обочины он заметил стройную чёрную фигуру. На фоне белого снега она была подобно чёрной свече, и только белое лицо было похоже на этот снег вокруг. «Граф!» — вдруг пронеслось у него в голове, и в ногах откуда-то появилась сила. В этот момент совершенно не имело значения, откуда он здесь взялся, наоборот — появление странного графа в этих странных обстоятельствах показалось ему естественным и даже долгожданным. Как будто только ему он мог поведать об этом существе, которое преследовало его во сне, а теперь и наяву.       На шатающихся ногах он поднялся и устремился в сторону Господина К., и тут же почувствовал, как ступни проваливаются в ледяной сугроб. Фигура графа оставалась неподвижной, но даже с расстояния он чувствовал, как пристально смотрят эти чёрные глаза за каждым его шагом, как будто контролируя или призывая. Увязая в плотном снегу, он с упорством продвигался в сторону деревьев, то ли боясь оборачиваться назад, то ли ища спасения у этого мужчины.       Резкий порыв ветра начал сметать лежавший на ветках снег, Юджи уткнулся лицом в рукав, когда снег этот начал застилать ему глаза.       — Где вы?! — крикнул он, но, убрав руку от лица, увидел, что не приблизился к Господину К. и на десять футов. Он вдруг почувствовал такую сильную усталость в ногах, что застыл на месте не в силах продвигаться через эти сугробы дальше. Холод сковал мышцы ног до самых коленей, и теперь, стоя посреди заснеженного поля, он чувствовал, как дрожит всё его тело, продуваемое со всех сторон ледяным ветром. Только в этот момент он задался вопросом: а стоило ли стремглав бежать к графу? И почему он решил, что тот странный мужчина безопасней, чем то существо, что он видел минуту назад? Точно, существо! — казалось, он совсем забыл о жутком лице, что смотрело на него сквозь стекло. Лишь сейчас вспомнив о нём, он обернулся к дилижансу и оторопел. За его спиной не оказалось ни дороги, ни дома, ни экипажа. Лишь белый снег и чёрные стволы деревьев, точно прутья клетки.       Когда он вспомнил сон, страх в ту же секунду завладел всем его телом, а из желудка к горлу подступил привкус желчи. Ведь в том сне…       — Я умираю.