Ноктюрн

      По приезде в имение Юджи был немало удивлён тем, что кучером экипажа был не кто иной, как дворецкий, заправляющий поместьем. Он предложил гостю переждать его в зале, пока закончит с лошадьми, а после пообещал провести его в заранее подготовленную комнату. Граф же, лишь выйдя из кареты, накинул отороченный соболиным мехом капюшон и тут же скрылся в особняке. Походя он извинился за то, что не может составить компанию своему гостю, но тот и так уже это понял и, каким бы странным ему это ни казалось, не имел намерений просить хозяина дома менять свой распорядок. Оставшись наедине с собой в этом огромном доме, он ожидаемо испытал чувство дежавю, ведь в последний свой визит он точно так же был предоставлен сам себе до того момента, пока граф не почтил его своим присутствием. Поначалу ему было боязно, что в одиночестве навязчивые тревожные мысли одолеют его, но физические возможности его ума и тела уже были на исходе, потому, кроме как о тёплой постели и еде, он уже ни о чём не мог думать. Вскоре вернувшийся дворецкий провёл его уже в другую комнату с видом на задний двор, а после подал завтрак. После трапезы в одиночестве Юджи поднялся в свою комнату и крепко заснул.       Когда он открыл глаза, яркое зимнее солнце уже вовсю светило в узкое окно слева от его постели. Кажется, он слишком давно не видел такого чистого солнечного света, и наблюдение это так сильно тронуло его сердце, что он, поднявшись с постели, долго смотрел в окно, за которым искрился февральский снег.       На заднем дворе за особняком раскинулся обширный сад с прудами, арочными мостами и ивами. Поодаль располагалась немалых размеров оранжерея, но из-за покрывавшего её снега рассмотреть было практически невозможно. Солнце ярким рыжим светом украсило спящие в снегу деревья и разрисовало землю голубыми тенями их ветвей. Юджи вдруг почувствовал сильное желание выйти на улицу.       — Холодный воздух не сулит ничего хорошего в вашем положении.       Источник голоса будто бы находился в голове Юджи, но он этому нисколько не удивился и даже ответил:       — Я всё ещё чувствую себя превосходно, как это ни странно. Позвольте мне осмотреть ваши владения. Ведь раньше из-за собственной импульсивности у меня не было такой возможности. — Он подошёл ближе к окну и слегка прищурил глаза — даже через стекло столь яркая белизна ослепляла. — И мне кажется, у вас есть любопытная привычка входить в чужие комнаты, когда вам заблагорассудится.       — О, вы заблуждаетесь. — Судя по голосу, граф тоже улыбался, — я отнюдь не в вашей комнате.       — Почему вы предпочитаете спать днём? Значит ли это, что вы бодрствуете ночью?       — Увы, вы правы. Сколько себя помню, я всегда жил по такому распорядку дня. Соглашусь, это может выглядеть странным и неудобным для окружающих, но, как вы могли заметить, я живу в уединении, а дела веду удалённо. Прислуга в моём доме подобрана так, что сей факт не вызывает у них вопросов и пересудов. Надеюсь, и вы к этому привыкнете. Сожалею, но из-за моей привычки, я могу поговорить с вами лишь ночью, или как сейчас, во сне.       — А я гадал, почему же всё так просто! Но я рад, что во сне слышу ваш голос. Чаще всего мне снится один и тот же тревожный сон, и уже долгое время я не могу спокойно спать из-за волка, которого вижу. Вы здесь, друг мой? Почему вы вдруг замолчали?              Юджи осознал, что это был сон, лишь когда проснулся ещё раз. Странно, — подумал он, — всё было настолько реальным, будто я и впрямь проснулся. Солнца за окном уже не было, а не смену ему пришли голубые сумерки. Он переоделся в то, что успел с собой взять, и вышел из комнаты. В этот раз длинный коридор был освещён тусклым светом свечей, и Юджи без труда вышел к лестнице, а затем спустился на первый этаж. Минуя несколько закрытых дверей, он остановился у открытой комнаты, которая, по всей видимости, оказалась просторным гостевым залом. По площади она уступала бальному залу, но всё же здесь могли проводиться приёмы. В конце комнаты, потрескивая и отбрасывая рыжие отблески на паркет, горел камин, а в углу расположился массивный поставец с хрустальными графинами и бокалами, изысканными и весьма дорогими, по всей видимости. Тут же Юджи увидел сервировочный столик, на котором стоял графин с вином и наполненный бокал. Кроме него в комнате никого не было, и ему подумалось, что само поместье проявляет к нему гостеприимство без участия хозяина. Недолго думая, он взял бокал и прошёлся по комнате, осматриваясь. Стены были увешены портретами разных людей, и ощущение при взгляде на них было точно таким же, как тогда. Он отпил вина, рассматривая портрет стройной дамы в чёрном вечернем платье, которая горделиво, но как-то одиноко смотрела на него свысока. У женщины были утончённые черты: узкое лицо, слегка впалые щёки, прямой заострённый нос. Тёмные вьющиеся волосы уложены в сложную причёску.       — Графиня де Клермон.       Юджи обернулся, с облегчением и даже с оттенком странной радости увидел позади себя графа. Тот приветливо улыбнулся и, сложив руки за спиной, поравнялся со своим гостем. Одетый в белую батистовую сорочку с кружевным жабо, он выглядел несколько иначе, чем до этого. Казалось, он впервые предстал не в чёрном одеянии.       — Стало быть, она ваша родственница?       — И да, и нет, — уклончиво ответил граф. — Из Клермонов я знавал многих, да и мой отец был из этой семьи. Правда, он так и остался без титула.       — В таком случае меня разжигает любопытство узнать вашу историю. Хотя отчего-то мне кажется, что вот так запросто вы не поведаете, — Юджи с досадой усмехнулся и вновь перевёл взгляд на картину. — Вы упоминали, что ваша мать из далёкой страны.       — Как и ваши предки. — Граф улыбнулся. — Без преувеличений скажу: я очень рад видеть вас в своём доме, и нынче чувствую себя так хорошо, как никогда раньше. Вы спросите меня о причине, и я отвечу, что теперь у нас достаточно времени, чтобы за разговорами узнать друг о друге больше. И я не солгу, если скажу, что нахожусь в томительном предвкушении часами беседовать с вами обо всём на свете. Так что, молодой господин, спрашивайте, что только хотите.       Отвечая на ваш вопрос, я не долго пребывал рядом со своим отцом, и узнать о нём много мне не довелось. Текла ли в нём кровь Клермонов? Может быть да, а может и нет. Мне только известно, что однажды он по поручению семьи отправился на португальском корабле в Японию, где и встретил мою мать. Позднее я узнал, что матушка была из самурайского рода, гордая и волевая женщина. Лично я её никогда не видел.       — Прошу прощения, если мой вопрос оказался бестактным и заставил вас вспомнить то, чего вы вспоминать не хотели…       — Полно, друг мой! Прошло слишком много лет с тех пор, чтобы я хранил боль утраты в своём сердце. — Граф положил руку на плечо склонившегося в извинительном поклоне Юджи. — Лучше поведайте мне, что за кошмары мучат вас? Вы стонали, пока спали в дороге.       — Ах, это… — Он насторожился, а затем задумался. Внезапно ему вспомнился такой удивительно реальный сон, в котором он рассказал графу о волке. На секунду ему подумалось, что их разговор действительно состоялся во сне — но как такое могло быть? Постойте, — одёрнул себя Юджи, — ведь такое уже однозначно было! — Скажите, вы действительно способны посещать чужие сны?       На лице графа лишь на миг проскользнуло озадаченное выражение, которое тут же сменилось признательной улыбкой.       — Признаться, я думал, вы ещё тогда это поняли.       — Но как?!       — Поймите, у меня нет от вас больше секретов, но скажи я вам сразу всё и вся, вам будет сложно понять и тем более — принять это. Вот почему я сказал о времени, как о драгоценном ресурсе, что мы нынче имеем. Скажем, у меня есть такой дар. Сможете ли вы поверить в это?       — Дар, говорите… — в замешательстве повторил Юджи. — Знаете, я уже много во что поверил. Капля чужой крови вернула меня к жизни, мне пришлось и в это поверить. Думаю, я как-нибудь смогу свыкнуться с мыслью, что с этого момента я буду лишён уединения в своих собственных снах.       — Даю вам слово без нужды там не появляться, — весело парировал граф, и лицо его озарила широкая улыбка. — К слову, завтра прибудет мой личный врач из Парижа, он осмотрит вас и назначит лечение. Но пообещайте мне не покидать поместье, по крайней мере, не уходите так далеко, где я не смогу присматривать за вами.       — Из-за того человека?       — О, едва ли его можно назвать человеком. — Лицо графа помрачнело. — Когда-то давно мы с ним были необычайно близки, но жестокий характер со временем лишил его сердце всякой человечности. Ранее я предупредил вас, но сделаю это ещё раз: не испытывайте судьбу, связываясь с этим созданием. В конечном итоге все, кто имел хоть малейшее отношение к нему, оказались мертвы. Полагаю, что я — единственное исключение.       — Простите мне моё любопытство, но рискну предположить, что у того существа с вами личные счёты?       — Можно сказать и так. Я честно признаюсь вам, в этом месте, в этом доме я чувствую себя лучше всего. Люди, подобные мне, привязаны к одному месту, и там же их силы и здоровье возрастают в разы. Вот почему я прошу вас оставаться здесь. Потому что только здесь я могу защитить вас.       Они на какое-то время замолчали. В камине догорал огонь, а за окном давно уже стемнело. Чем тусклее становились отблески очага, тем мрачнее казались лица, смотревшие на них со стен. Граф заметил задумчивость и напряжённость на лице своего гостя, и снисходительно коснулся его руки, забирая пустой бокал.       — Вам тяжело со всем этим свыкнуться, понимаю. Если бы я мог открыть вам дверь в свой разум, чтобы вы сами всё увидели и поняли, я бы непременно так и сделал, но, увы, подобной силой я не наделён. Но вместе с тем я безгранично рад, что вы таки доверились мне и прибыли сюда, несмотря на всю тяжесть выбора и обстоятельств. В качестве маленькой награды позвольте мне кое-что рассказать о себе. Может быть, это та часть моей истории, о которой вы боитесь спросить. Но поскольку мы с вами одной крови, я хочу доверить вам эту страницу своей жизни. Юджи поднял голову, всматриваясь в лицо графа и ожидая продолжения его мысли:       — Почту за честь.       То была история о мальчике, родившимся далеко от этих мест, в крошечной стране, расположенной на островах на краю света. Мальчик тот не был законорождённым или желанным ребёнком. Он явился на свет летом в небольшой хижине с соломенной крышей, во время дождя, у отчаявшейся измученной женщины. Она не могла разродиться всю ночь, и под утро, когда все уже было решили, что жить этому ребёнку не дано, родился мальчик, с первого взгляда сильно похожий на мать. Отца рядом не было.       Когда женщине дали в руки ребёнка, едва живая, она разрыдалась и всё время спрашивала у кого-то, чем она так разозлила богов.       Торговые суда из Европы начали всё чаще причаливать к их берегам. Увидеть белого человека в портовом городе было в диковинку, но уже и не редкость. Европейцы привозили и продавали всё, что можно: мушкеты, вино, масла, ткани, предметы роскоши и искусства. Столько же они покупали, чтобы продать у себя на родине. На одном из таких кораблей однажды прибыл и отец мальчика.       Не титулованный младший ребёнок графского семейства приехал в экзотическую страну не из праздного любопытства, а по наставлению главы семьи. И хоть он не был заинтересован в торговле как таковой, но хотел получить признание, чтобы однажды унаследовать место отца с его титулом. Всякому, кто имел с ним дело, было понятно, что человек он не великодушный и мелочный, вдобавок ко всему распущенный и жестокий. В графстве ходили слухи, что граф и не отец его вовсе, а сам он — бастард графини бог весть от кого, и лишь чтобы прикрыть уродливую тайну его рождения старый граф принял его как законного. Как бы то ни было, а все пересуды естественным образом отразились и на его характере.       Прибыв в Японию, он вёл разгульный образ жизни, лишь временами вспоминая о цели своего приезда. Рисовое вино, такое необычное на вкус, дурманило его сознание каждую ночь, а местные женщины притягивали своей экзотичностью. Так однажды, поздним вечером возвращаясь из кабака, он попал под дождь и остановился под деревянным навесом, чтобы переждать. Вдруг в полумраке улицы, рассекаемом светом бумажных фонарей, он увидел женщину, отчаянно спешащую укрыться от дождя. Её белые ноги выше щиколоток все были в дорожной грязи. Недолго думая, он вышел из своего укрытия и пошёл следом за ней.       Через несколько недель на торговом судне он вернулся к себе на родину, не узнав имени женщины, лишь запомнив её плачущее лицо и растрёпанные волосы цвета угля. Женщина, спустя время узнав о своей беременности, впала в отчаяние, и с того момента жизнь её бесповоротно изменилась. Каждый день, проведённый с этим ребёнком в своей утробе, был для неё наполнен стыдом и позором. Семья, желая скрыть от общественности сей факт, отселила её в уединенную хижину у подножья высокой горы и приставила пару старух-прислужниц, чтобы помогали по хозяйству. Через несколько месяцев после рождения ребёнка женщина поднялась на ту самую гору и бросилась в море.       Одна местная женщина, которая по счастливой случайности в то время тоже только-только родила, выкормила мальчика, а старухи, что принимали роды, взялись воспитывать его. Однако через пять лет мужчина ещё раз приехал в Японию. До него дошли слухи о женщине и о ребёнке, которого она оставила, не выдержав позора. Ему стало любопытно посмотреть на своего сына, и найти ребёнка смешанной крови не составило труда. В конце концов он решил взять мальчика с собой, сочтя его экзотическую внешность занятным трофеем с востока. В то время европейская знать не ведала преград в своих развлечениях, ища всё более изощрённые и неслыханные поводы удивить окружающих.       — Конечно, меня не представили семье Клермон как рождённого на востоке бастарда. Тот человек привёз меня как чудной сувенир, чтобы иногда можно было показывать гостям в имении. Однако меня оставили жить и работать в поместье в качестве прислуги. Конечно, не могу сказать, что существование моё было весело и беззаботно… О, если видеть изнутри всю тайную жизнь таких вельмож, можно раз и навсегда для себя понять, каким человеком быть и становиться нельзя ни в коей мере. Так… — Граф вдруг замолчал, с утешающей улыбкой посмотрев на своего собеседника. — Не стоит печалиться из-за истории, что я вам поведал. Была она со мной так давно, что я всего и не упомню! А уж меньше всего я хотел видеть печаль на вашем прекрасном лице. Ну же…       — Но ведь… такая чудовищная несправедливость! Слушая вас, я всё ума не приложу, как после всего этого нашли вы в себе силы для такого великодушия и благородства…       — А есть ли в нашем мире эти самые великодушие и благородство? Порой я думаю, есть только время, благодаря которому мы можем мыслить и переосмыслять.       — Но позвольте, как тогда вы очутились на вашем месте? И что стало с вашим отцом?       Вопрос будто бы застыл в воздухе. Граф, прослушав его, отвёл взгляд к окну и не торопился отвечать. Огонь в камине давно догорел, и теперь вместо потрескивания углей в зале стояла абсолютная глубочайшая тишина. Чувствуя, как разговор несколько застопорился, Юджи поспешил сменить тему:       — А бывали ли вы когда-нибудь на родине? Я хоть и вижу в вашем лице знакомые черты, мне абсолютно точно не представить, что это за страна, и каковы люди, живущие там. Моя мать, как и её отец, и её мать родились в Европе, потому у меня никогда и шанса не было побывать в таком далёком месте.       — Бывал, — коротко ответил граф и опять же задумался, по всей видимости предавшись воспоминаниям. Затем, стряхнув с себя задумчивость, он улыбнулся. — И пройди ещё хоть пара веков, я не смогу забыть то путешествие. Там я увидел такие краски, такие горы и такой синевы море, коих тут нигде не сыскать! Вы можете не верить, но такого цвета зелени в горах вы здесь не сможете увидеть. А какие ткани! Весь мир говорит о французских и итальянских нарядах, но вы бы видели тамошних женщин — будто богини цветущих деревьев, в этих своих изысканных кимоно. — Граф увлечённо вещал, пока они медленно двигались по периметру зала, будто прогуливаясь. Вдруг речь его остановилась, и, глянув на лицо графа, Юджи заметил переменившую его тень печали.       — Отпустите печальные воспоминания. — Он коснулся его руки, пытаясь ободряюще улыбнуться. — Расскажите об их обычаях, или о религии. Чему или кому там поклоняются? А если совсем не хотите говорить о том краю, давайте сменим тему. Я не хочу видеть, как вы тоскуете.       — Тоскую? — вопрос этот звучал так, будто бы не требовал ответа. Граф механически повторил за своим спутником и сам себе улыбнулся. — Да, пожалуй. Несмотря на то, сколько лет прошло, воспоминания о том времени так ярки в моём сознании, что всякий раз, думая о той стране, я не могу побороть пожирающую меня меланхолию. — Он помолчал и продолжил: — Пребывая в том краю, я отыскал и женщину, что вскормила меня, как родного сына. Она-то и отвела меня в то место, где матушка моя предалась морю. Стоя там, на горе, я смотрел на эти бушующие сине-зелёные волны, и не мог свыкнуться с мыслью, что где-то среди них, под моими ногами, навек погребена женщина, выносившая меня под сердцем. Всматриваясь в непослушную морскую пену у подножья скал, я будто бы чувствовал, как что-то из самого моего нутра, подобно бечёвке, тянется в морскую бездну. Тогда же я узнал своё происхождение и вспомнил настоящее имя.       — Настоящее имя? — Всё ещё поражённый тем, как без обиняков граф вывернул наружу всю боль и печаль своей личной трагедии, Юджи не нашёлся, что сказать, и быстро перевёл разговор в другое русло.       — Мать была из самурайского рода Оширо и при рождении нарекла меня Гакуто. Говорили даже, что она, хоть и была в отчаянии после моего появления на свет, но имя выбрать никому не позволила. По иронии судьбы я слышал своё имя так давно и так редко, что к тому времени совсем позабыл его. Можете ли вы себе это представить?       — Отнюдь, — с сочувствием отозвался Юджи. — Хоть при рождении отец и дал мне имя, мать всё же зовёт меня именем, которое известно только нам с ней.       — Старый род де Монтрей не смог бы смириться с примесью восточной культуры. Полагаю, даже союз вашего отца с семьёй Камиджо едва ли удовлетворял их ожиданиям. И ни будь ваш отец состоятельным главой семьи, они бы ни за что не допустили кровосмешения. Мне это знакомо, и я как никто другой понимаю вас. Я живу здесь, казалось бы, целую вечность, но никогда не терял невидимую связь с местом, где я родился. Бывает, во снах мне является та пышная, сочная зелень, окружавшая дом, в котором я появился на свет, — и я чувствую, что неразрывно связан с ним, до самого своего последнего вздоха.       Они остановились возле входа в зал.       — Покажете мне поместье? Давным-давно у меня был шанс осмотреть его, но в силу возраста тогда я больше боялся, чем любопытствовал.       Граф согласился и повёл гостя по длинному коридору, вдоль которого, по противоположную от комнат сторону, тянулись широкие высокие окна. Все они выходили на передний двор. Тут же можно было увидеть и исполинскую иву, и лабиринт из живой изгороди. Всё было покрыто снегом и казалось необычайно ярким в свете блестящей луны. Пройдя тускло освещённый коридор, они вышли к вестибюлю. Подняв руку, граф коснулся стены, и тут же помещение наполнил яркий тёплый свет, исходивший от люстры-канделябра под потолком. От неожиданности Юджи распахнул глаза, и лишь потом заметил на стене какой-то предмет, с щелчком подняв который, граф осветил помещение.       — Поразительно, — произнёс он, хоть раньше уже и видел это новшество.       — Через сотню лет это будет доступно каждому, — буднично ответил граф.       Первый этаж представлял собой длинный коридор с комнатами по одну сторону и окнами в передний двор по другую. Здесь располагались залы — подобно тому, где недавно они беседовали, — кабинеты, музыкальный салон, гостиная и столовая. Попутно граф рассказывал, что раньше здесь происходило, какие люди посещали поместье, чем занимались и о чём говорили. Слушая его истории, Юджи живо представлял, как тёмное тихое поместье наполняется звуками и образами прошлого, будто стены, потолки, картины, канделябры и прочая утварь всё ещё хранили в себе тени прошедших лет.       На втором этаже располагались покои и кабинет графа, несколько гостевых салонов и спален, а в конце обширная библиотека.       Оказавшись внутри, Юджи поднял голову и огляделся: массивные шкафы, наполненные книгами, упирались в своды комнаты, а витиеватая лестница вела на второй ярус, так же пестрящий десятками тысяч разных книг. Поднимаясь по ней, можно было остановиться прямо против окна, ведущего в сад с оранжереей и хорошо разглядеть звёздное небо.       — Полагаю, и целой жизни не хватит, чтобы прочесть всё, что здесь есть. — Юджи бросил на графа весёлый взгляд, и тот улыбнулся в ответ:       — Ну, пары сотен лет, я думаю, будет достаточно.       Смеясь, они покинули библиотеку через потайную дверь на втором ярусе, и вышли прямиком на третий этаж особняка. Это место было знакомо юному гостю — именно здесь находилась его комната. Коридор на третьем этаже был более узким, а комнаты располагались по обе его стороны. Среди них преимущественно были гостевые комнаты и спальни — всё же дом был рассчитан на большое семейство с изобилием прислуги. Они дошли до лестницы.       — В мансарде расположены комнаты слуг и подсобные помещения. Едва ли вы найдёте там что-то занятное. Хотите смотреть?       — Я верю вам и думаю, у меня ещё будет время увидеть все уголки вашего особняка, — с улыбкой ответил Юджи и вдруг осёкся. Лишь произнеся эти слова, он внезапно осознал, каким естественным и спокойным стало его пребывание здесь. Ещё день назад он и помыслить не мог, что вернётся сюда, а тем более — останется здесь. И вот он стоит в компании графа Клермона, изучает его особняк, весело беседует с ним на всевозможные темы и даже думать забыл о том, с каким мучением ему далось решение принять приглашение графа. Осознание это посеяло в его душе тревогу и сомнение. Ведь как так получилось, что граф в одночасье стал для него так приятен и притягателен? На мгновенье в его разум даже закралась мысль, что его околдовали. Из оцепенения его вывело холодное прикосновение пальцев к щеке. Граф дотронулся до его лица.       — Ваше настроение изменилось.       — Я вдруг вспомнил всё. Было приятно на время забыть о болезни, о демоне, что охотится за мной, о матери, которую я оставил… Но чем сладостней забвение, тем невыносимей возвращение к реальности.       Казалось, его слова задели графа. На его лице проступили сожаление и сочувствие, а вместе тем будто бы обида.       — Я гарантировал безопасность вам и вашей матери. Вы всё ещё не верите мне?       Юджи посмотрел ему в глаза, с минуту колеблясь с ответом, и всё же ответил:       — Мне сложно. Сложно вам верить. — Он отвёл взгляд. Но граф тут же повернул его лицо обратно, вынуждая смотреть на себя.       — Прошу вас. — Внимательно всматриваясь в его встревоженное лицо, граф понизил голос практически до шёпота: — Всего лишь один раз… Доверься мне. Кроме тебя, мне некого больше желать, некого беречь и некого любить. Если б ты только знал… как мучительно видеть будущее и не иметь возможности его коснуться. Если бы ты видел то, что вижу я, не осталось бы у тебя больше ни вопросов, ни сомнений. Поэтому, прошу тебя, найди в себе смелость довериться мне — и я обещаю быть навсегда тебе верен.       По всей видимости, эти слова дались ему с большим трудом, потому, произнеся их, он опустил руки и отстранился. Видя потрясение в глазах своего гостя, он склонил голову в поклоне и попрощался, так и не дождавшись ответа. Смотря ему вслед, Юджи чувствовал, что какая-то его часть желает остановить графа, в то время как другая всё ещё не могла усвоить только что услышанное. Слова графа звучали как признание или как клятва, и были в них такие сила и отчаяние, что любой, услышав их, поверил бы.