Над вымыслом слезами обольюсь

Путь героя - чудовищ фигачить,

Брать сокровища, строить капища

Он герой не потому что качок и боец,

А потому что не может иначе

- Нет, это не дом детства, это, блять, анти-Хогвартс какой-то, - думает Том брезгливо через полчаса после начала встречи с Дурслями. Они сидели на кухне, которая сверкала стерильностью операционной. Здесь пахло свежеприготовленной едой, но не уютом. Белые занавески на окнах, вазы со свежими цветами, чистые блестящие поверхности навевали сходство с домами выставленными на просмотр застройщиком - стильное нежилое пространство. В этом доме окна не открывались для воздуха. Они открывались, чтобы демонстрировать благополучие. Еда не была вкусной — она была достаточной и приличной. Слова не произносились, чтобы что-то сказать, — чтобы подтвердить статус-кво. Это действительно была крепость. Но не от внешних угроз, а от внутренней возможности хоть чего-то настоящего. И её самым главным, самым тщательно охраняемым секретом был тощий мальчик со шрамом на лбу, который спал под лестницей до первого курса Хогвартса. Чулан под лестницей, относительно недавнее предназначение которого он подсмотрел в воспоминаниях Дурслей, просто убил Тома. От неожиданности он не сразу смог подавить возмущение, которое поднялось в нем и замешкался с ответом на очередной бессмысленно-спектакольный вопрос Петуньи. В его голове просто не могло уложиться, что распроклятые магглы хоть в какой-то вселенной могли так обращаться с волшебником! Каким бы он ни был маленьким и беспомощным, он все равно на порядок выше них вместе взятых! Да, блять, даже если бы он был магглом, хоть кем, такое обращение - это жестокость выше его понимания! Спрятали в нежилое помещение как вещь! Как базисный темный властелин Том не мог понять людей, людей, которые творили зло за закрытыми дверьми, но при этом искренне верили, что это благо. А они верили. Вся семья - портрет гиперболизированного среднего класса, мещанство и газон подстриженный по линейке. - Как вам курица, мистер Мейсон? - с журнальной улыбкой осведомилась мать семейства. Тома чуть не передернуло: словами пользуются как бумажками, чтобы подтереть тишину, слова ради слов, какая мерзость. - Божественно, - он постарался как мог убрать тяжесть тона, хотя ему хотелось всем троим разбить бошки об этот полированный стол. Петуния ослепила его улыбкой, словно ее похвалил критик Мишлен. Красивые стесняются, умные сомневаются и только у долбоёбов перманентное чувство собственной невъебенности. Сестра, предавшая свою сестру из-за зависти и обиды. Для неё магия Лили была личным оскорблением, доказательством её собственной никчемности. Хранительница семейного мифа о «нормальности», который построен на лжи. Вернон, растягивая губы в улыбке, начал рассказывать какой-то паршивый анекдот, который, очевидно озвучивал не один раз, ибо выбор его тщательно взвешан. Во всем у него порядок, предсказуемость и статус. Весь он такой же, как его любимые дрели: шумная, агрессивная, тупая сила, создающая иллюзию прогресса. Его страх перед всем необычным - это экзистенциальный ужас перед тем, что может пошатнуть его хрупкую, выстроенную по линейке вселенную. Его гнев на Гарри - это гнев человека, чью систему ценностей атакуют. Рядом с ним с фанатизмом ест сынок. Продукт этой шаблонной пары, король микрокосма дома Дурслей. Временами он смотрит на гостя и в его улыбке ребенка-дебила Том читает лишь моральную неполноценность из-за отсутствия границ в воспитании. Все границы этого дома ушли на Гарри. Чулан под лестницей - это не просто жестокость, это подавление. Всё, что Том увидел в головах этих скучных ограниченных людей: газлайтинг, систематическое унижение, обесценивание, демонстрация силы и власти, дискриминация. Ни одного светлого момента. Для Дурслей быть как все - это высшее благо, Гарри для них, как бельмо на глазу. Том скрипнул зубами. Дамблдор не мог этого не знать. Этот дом - сраная тренировочная площадка для будущего героя. Старик пожертвовал счастливым детством пацана, потерявшего родителей, чтобы вырастить для их убийцы достойного конкурента. Не стоит удивляться силе психики Поттера - его закаляли с младых ногтей. Без устали. Интригует Тома именно то, как пацан не скурвился после такого воспитания, он уже чувствует как изнутри стучится его собственное детство и требует объяснений. Сам Том убил своего отца от личной обиды за то, что отец будучи магглом посмел его зачать и только, амортенцию он оправданием не считал. А тут после всего что Дурсли ему сделали, Гарри пытается с ними сосуществовать, не только не убивая, но даже не делая безобидных пакостей. Ангел во плоти. - Прошу прощения, - Том прерывает словесный понос Вернона о планах продаж и встает из-за стола. - Я могу посетить уборную? - К-конечно, - Вернон от неожиданности заикается. - Не угодно ли будет после бренди? - Разумеется, - Том изображает Петунье признательность за ужин и удаляется в коридор. Самостоятельная экскурсия по дому не дает ничего нового. Глазу не за что зацепиться: та же чистота, неодушевленность и скука. Ни одной фотографии Гарри, ни одной вещи, указывающей на то, что он вообще здесь живет. Если бы Том не исследовал головы хозяев, можно было бы подумать, что он ошибся домом. Обезличенная гостиная с часами над камином, ковром и отсутствием отличительных черт семьи. Коридор выкрашенный в матовый светло-бежевый с парой картин. Кадка с большим цветком на лестнице на второй этаж. Комната Дадли словно памятник извращённой любви, горы игрушек и ненужных вещей - склад родительской тревоги и даже здесь ни единой пылинки. От двери напротив спальни Дадли чуть фонит магией и чем-то чужеродным этому дому. Кем-то. Он нажал на ручку двери, открыл... И будто попал в другой мир. Не комната — последний отсек в космическом корабле нормальности, куда спрессовали всё непонятное. Здесь пахло одиночеством лидера, не знающего, куда вести, уже не ребенка, но еще не взрослого, странного паренька, на которого много наложили. Старая кровать, просторная с цветным лоскутным покрывалом, явно подарком Уизли. Сундук как открытый портал в Хогвартс - мантия, карта Мародёров, фотоальбом Хагрида, письма друзей. Передвижной сейф памяти и надежды на возвращение в свой мир. В комнате неслышно, но узнаваемо пахло табаком, видимо, Гарри украдкой курил. Стены с отслоившимися обоями, на которых угадывались когда-то синие цветы. Неравномерные следы жизни хозяина покрывали их отметками роста, шрамами от стихийной магии, вырезками из «Ежедневного пророка» и гриффиндрской символикой. Главным же в комнате было окно. Не слишком чистое, большое окно, в которое можно было сесть, подтянув колени к груди. Из него открывался вид не на идеальный газон Дурслей, а на мир за забором: крыши других домов, верхушки деревьев, кусок дороги, по которой ехали незнакомые машины в незнакомые места. Гарри сидел на подоконнике. Он не повернулся на звук открывающейся двери, и позволил Тому себя рассмотреть. Время приказывало ему расти, и он выполнял. Длинные пальцы, вечно в царапинах или чернилах. Где-то на них шрам от укуса василиска, мозоли от метлы, следы от схваток. Руки, которые ещё не знали, как держать власть, но уже умели крепко сжимать палочку. Худощавое, жилистое тело, с острыми локтями и коленями - тело того, кто привык быть меньше, чем он есть. Оно не было создано для грубой силы, оно было создано для скорости, реакции, полёта. Густые черные волосы являли собой какой-то гребанный бунт против порядка, но ему подходило. - Прошу прощения, не хотел вас тревожить, - выдал свое присутствие Том хриплым голосом мистера Мейсона. Гарри повернулся к дверному проему. Вероятно, он думал, что к нему пришла Петуния с тарелкой ужина или что-то вроде, потому что его лицо выдало удивление. Узкое лицо, с резкими скулами, на которых слишком рано проступили тени бессонных ночей. Хорошо очерченные губы, с привычкой плотно сжиматься в минуты упрямства или боли, но способные растягиваться в широкую, неожиданно светлую улыбку, преображающую всё лицо. Зеленые глаза того, кто видел слишком много, но отказывался опускать взгляд. Том видел в этих глазах разное выражение, они одинаково впечатляли его каждый раз. Вспышки гнева, лукавость сарказма, хрупкость тоски в этих больших глазах все эти чувства отражались как в зеркале. И, конечно, шрам: Том смотрел на него как на свою личную роспись. Том не увидел ни в лице, ни в позе той расслабленности, которой дышал Гарри, когда был в Норе среди друзей. Здесь он не чувствовал себя дома, только на передержке. Настороженность въевшаяся в него за месяц проведенный у Дурслей резала собеседника. Том подумал о том, что было бы если бы он не принимал сегодня Оборотного, и губы его тронула улыбка. - Здравствуйте, - вежливо ответил Гарри. - Ничего страшного. - Вы сын Вернона? - Племянник, - лицо Гарри чуть тронуло неудовольствие. - Что ж, в любом случае, я всего лишь искал уборную, - Том вновь взялся за ручку двери. - Простите. - Следующая дверь. В глазах Гарри появилось веселье. Должно быть, представил реакцию Вернона на то, как его начальник узнает о его главном секрете - племяннике, запертом в башне. Они с Томом смотрели друг на друга так, словно разделили какую-то шутку. Спустя пару секунд Том кивнул Гарри и закрыл за собой дверь снаружи. Ему предстояло закончить этот странный день. - Изучать этого пацана, как искать дорожные знаки в ебучем лесу, - пробормотал он, спускаясь по лестнице. И, улыбнувшись их странной встрече, воскликнул. - Вернон, где мой бренди?