Над вымыслом слезами обольюсь

Я б навеки пошел за тобой Хоть в свои, хоть в чужие дали В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить

Том сидел в своем кабинете и пытался думать. Если к душевному раздраю он как-то приспособился, то сейчас ему мешал еще и какой-то неясный энергетический гул в пространстве — в мэноре происходил какой-то движ. Это было совершенно недопустимо, Том не мог вспомнить, чтобы его слуги как-то мешали его уединению. Но сейчас они собрались где-то этажом ниже вместе и нагло отвлекали его процессом своей жизни. Нервно докурив сигарету, Том сначала хотел послать им неслабый импульс своего недовольства через Черную Метку, но передумал и понял, что хочет видеть эти охреневшие моськи лично, поэтому он резко поднялся с кресла, опрокидывая его, и вылетел прочь из кабинета. Пора напомнить друзьям, кто здесь святой пизды центральный волос. — А он мне сказал в прошлый раз что это ты не пришел, Макнейр… — Да пошел он нахуй сам! — Ну, доброе утро, пизда, блять, из гнезда! А ты в курсе, что нельзя у братанов запасы крысить?.. — Чё реально так и сказал?.. Воздух густ от невысказанного этого коллективного разума. Какие-то суетливые действия, пустые разговоры, чтобы не думать о главном. О том, что за стеной решаются их судьбы. О том, что любая их ошибка может стоить жизни. Они не знают, что происходит с их повелителем, а неизвестность, как известно, пугает сильнее. Этот веселящий, истеричный гул просто громкое молчание перед возможной казнью, они думают, что это они провинились в чем-то, что Лорда заботит ставка и их планы, поэтому он в последнее время так сильно отдалился от них. Они похожи на гипертрофированных детей, запертых в комнате в ожидании строгого отца, готовых на всё, лишь бы гнев обошёл их стороной. Их строгий отец приближается по коридорам, развевая за собой мантию. — Ты сказал, что ты шаришь в этой теме! — Фу, Сивый, не стой рядом со мной, от тебя кровью пасёт, ты вообще моешься хоть иногда? Иди в фонтане искупайся! — Да чё-то не получается всё: то он устал, то хуй не встал… — Да чтО тЫ, мИлАя МоЯ! — Значит так, Барти, чтобы было всё красиво… — Если хотя бы еще одна сука ёбаная скажет мне что я в этом виновата… — Ты вообще нахуй с ним общаешься, Люц… Залитый солнечным светом холл, где все они собрались, осветила белая вспышка. Раздался жуткий грохот и с высокого свода потолка упала огромная хрустальная люстра, рассыпаясь миллионами бриллиантов-осколков. Гойл упал на пол, спасаясь от ее смертельной тяжести, тогда как Рабастан всего лишь сделал один выверенный шаг в сторону. Долохов обнял свое черноволосое счастье, инстинктивно спасая его от града осколков широкой спиной. Игривый, истеричный шум в гостиной не стих — он умер, словно перерезанный ножом. Воздух стал вязким и тяжёлым. По лестнице к ним спускался Темный Лорд. — Я извиняюсь, а есть какие-то варианты не ебать голову вашему повелителю в тяжелые для него времена? — его взгляд скользнул по лицам, не задерживаясь. Казалось, он не видит людей, лишь скопление раздражающего биоматериала, который вот-вот перестанет дышать. — Весь Малфой-мэнор провонял вашей суетой. Я вас уверяю, если бы я хотел еще больше засрать себе голову, я бы уже что нибудь вымутил. Ваша преданность измеряется не громкостью клятв, а глубиной тишины, в которой вы способны ждать. Ваша сила — не в умении жечь, а в умении успокоиться, пока я не прикажу. Я хочу видеть идеальный, беззвучный механизм. Вы мои пальцы на руке судьбы. А я чувствую дрожь в этих пальцах. Надоело отдавать честь, и вы решили её выбросить? Он не повысил голос. Но последняя фраза прозвучала так, будто её вырезали ножом на костях. Не Пожиратели Смерти — а группа провинившихся школьников, пойманных на мелком, постыдном воровстве. Пытки оставили бы шрамы на теле. Но это… — Я понимаю, душа тянет вас ко мне, бедолаги мои, любите своего повелителя, жить без него не можете, но блять! Можно мне времени немного личного, свободного? — громкость его голоса немного увеличилась, а взгляд переходил с одного лица на другое, заставляя опускать глаза. — Понимаю, непривычно, но, господа и господессы, представляю вашему вниманию новую версию милорда! Милорда, у которого теперь есть личная жизнь! А если вы не перестанете вести себя как умственно отсталые дети, я вас в маггловский детдом сдам. Последняя фраза прозвучала уже с долей веселья в голосе и парочка смельчаков подняли глаза и попробовали улыбнуться. Том последний раз обвел взглядом соратников и остановился на Долохове и Снейпе. — Вы — за мной. Волан-де-Морт повернулся на каблуках и начал подниматься по лестнице обратно. Тишина после веселого гомона вдруг вовсе не обрадовала его, и он чертыхнулся про себя. Идти в терапию, разбираться с причинами своих состояний, решать проблемы — нихуя. Напихать всем хуев за воротник, орать как воздушная сирена — дохуя. Меняться так меняться. Человечность для всех. Он обернулся через плечо, остановившись на верхней ступеньке — Долохов едва успел затормозить, чтобы не наступить на его лежащую мантию. — Люди, я вам говорю короче, не балуйтесь. Не кляните меня, братья сограждане, — на этот раз месседж звучал предупреждающе, но уже мягче. — Я вас люблю, но вы бесите. Он повернулся и скрылся в глубинах коридоров при шокированной тишине. Улыбаясь сам себе, он шел к своему кабинету, чувствуя как его догоняют волны признательности от его людей. Его пожиратели сердечек словно дети радовались неожиданному признанию бати. Было приятно. Оказавшись в кабинете, Том махнул ТониСевам на диван и прошел к мини-бару. — Мне послышалось, Милорд, или вы сказали что любите нас? — довольный Долохов плюхнулся на диван. — Если это кликбейт, я вас ненавижу. — Это всё чувства к Поттеру — мозг сушит капитально, — сказал Том будто между прочим, отправляя гостям бокалы с выпивкой. — Чего?! — Тони упустил бокал, и тот врезался в стену позади него, обдав Северуса брызгами. Том закатил глаза, мол, а ты совсем меня не слышишь, это делаешь ты зря. — Я влюбился в Гарри Поттера, — произнес он механическим голосом перечисления фактов. — Я ходил к врачу, у меня справка есть. — Если это кликбейт, я вас ненавижу, — Северус выглядел так, будто сбылась его мечта. Сын чертового Поттера в объятьях Милорда — Джеймс на небесах вырывает себе лобковые волосы пинцетом. Долохов, оторвав взгляд от узора из брызг на стене, медленно повернулся к Тому. — Вы… Ты… В смысле, влюбился? — он произнёс это слово так, будто это было заклинание на парселтанге. — Тот самый мальчик, который… наш вечный многоразовый неубиваемый артефакт номер один? Тот, чей лоб ты лично пытался расколдовать на части? — Однажды это приходит и к лучшим из нас, — философски протянул Том, смакуя вино. — Однажды смотришь на него, когда он в сотый раз срывает твой гениальный план, весь в грязи, пылающий праведным гневом, с разбитыми очками… И понимаешь: я хочу это разобрать на винтики. Медленно. Очень внимательно. И, желательно, ни с кем не делясь. Потом я начал собирать воспоминания, анализировать. И засмотрелся. Теперь вот пытаюсь проникнуться человеческими закономерностями. Тяжело дается. — Так вот значит, кто виноват в порыве сантиментов, а я уж думал, ты наконец-то заметил, что завоевываешь мир не один, — вздохнул Долохов, подпирая кулаком подбородок. — Кстати, что с миром? — Не переживай, Тони, — Том сделал успокаивающий жест. — План никто не отменял. Просто теперь в него добавлен подпункт. «Завоевать мир, а потом устроить пикник на развалинах Министерства с тем парнем со шрамом». Снейп, который за это время успел мысленно пережить несколько альтернативных реальностей, наконец обрёл дар речи. Его голос был тихим и полным ледяного сарказма. — Например, анонимно оплатить восстановление его команды по квиддичу после следующего саботажа Драко? Или подкинуть ему через домовика исправленный учебник по Защите с язвительными комментариями на полях. Типа «Твой таинственный поклонник, который знает, что экспеллиармус ты ставишь как девочка». — Я хочу завоевать его тем, в чем я гениален, — поправил Том. — Сложными планами, психологическим прессингом и атмосферой неизбежной роковой связи. Цель — его внимание. И, в перспективе, завтрак в одной постели. Представляешь, Северус? Ты войдёшь с утренним зельем от головной боли, а мы будем есть тосты и спорить о морали. Он будет кричать, что я монстр. А я буду наливать ему апельсиновый сок. Лицо Снейпа исказилось в гримасе, в которой брезгливость боролась с чёрным, всепоглощающим любопытством. — Лучше поручить это Нарциссе, — выдавил он. Долохов сиял как главный шиппер. Хлопнув ладонями, он поднял свой новый бокал. — За твоё психическое здоровье, босс. За то, чтобы Поттер-младший когда-нибудь назвал тебя «Томми» при всех. За апокалипсис, окрашенный в розовый цвет. Том чокнулся с ним, а потом протянул бокал к Снейпу. Тот несколько секунд смотрел на него, будто на предложение выпить жидкого огня. Потом медленно, с таким видом, будто подписывает себе смертный приговор, придвинул свой. — За месть, — хрипло произнёс Снейп, и в его чёрных глазах вспыхнул тот самый мрачный огонёк. — За то, чтобы Джеймс Поттер вертелся в своем раю, как вертолёт. — Звучит как музыка, — удовлетворённо улыбнулся Том, откинувшись в кресле, когда они опустошили бокалы. — Мозговой штурм. Какой подарок на день рождения говорит «я пытался тебя убить, но передумал, теперь давай встречаться»? — Но при этом не выглядит откровенной угрозой? — уточнил Долохов. — Да с чего ему меня бояться? — фыркнул Том. — Да ты посмотри на меня, что я могу ему сделать, кроме минета? — Бля, ну даже не знаю, — Северус сделал вид, что задумался. — Может убить его, как убил его семью и миллион других людей? — Это всё пиздеж в пользу бедных, — отмахнулся Лорд. — Я семимильными шагами иду к своему преображению. Вы бы знали как это сложно. Сука, почему я должен бороться со своим гениальным мозгом? Я не для этого умнел всю жизнь, чтобы сейчас обходить эту вычислительную машину для убийств! Он увидел как переглядываются Северус и Тони и позавидовал их химии. Один тревожно-избегающий, второй спокойно-догоняющий. Он не раз видел, как Тони, не задумываясь, поправляет на лице Северуса мешающую прядь, а тот, не отводя взгляда от книги, делает едва заметное движение, словно подставляясь под это прикосновение. Никакой драмы. Никаких монологов. Полная синергия. Тони был реакцией без рефлексии. Его энергия была физической, почти животной: широкий жест, опрометчивый поступок, громкий смех, который мог в следующую секунду смениться яростью. Его внимание к Северусу было таким же очевидным и неоспоримым, как факт собственного существования: он был здесь, он хотел этого, и он это получал. Просто. Без сложных схем. Северус же был рефлексией без реакции. Глубокий, чёрный водоём, поглощающий свет и звук. Он был «тревожно-избегающим» не из-за слабости, а из-за гипертрофированной осторожности, привычки жить в осадном положении собственной души. Каждый его взгляд, каждый намёк на ответ был взвешен, проанализирован и выдан дозированно, как сильнодействующий газ. Он отступал не потому, что боялся, а чтобы изучить траекторию падения своего или Тони. Они не дополняли друг друга. Они исправляли крайности друг друга до состояния функциональной гармонии. Тони был действием, Северус смыслом этого действия. Тони — взрывом, Северус — его направленной ударной волной. Том завидовал этой гармонии. Его собственные чувства были титаническим, одиноким проектом. Он должен был всё просчитывать, конструировать, подбирать ключи к чужим замкам. То что все эти усилия могли вовсе в финале оказаться напрасными до сих пор кидало его в дрожь. Он закрыл глаза, чтобы не видеть их. В голову словно прокралось сомнение, а в сердце — грусть. Тони вдруг встал с дивана и двинулся к нему. Северус широко раскрытыми глазами смотрел на то, как его парень берет повелителя за мантию и встряхивает. — А ну хватит! Том даже не успел вспыхнуть от ярости. Тони впился в него взглядом, в котором не было ни подобострастия, ни страха, лишь яростное нетерпение к его бездействию. — Ты построил армию. Ты перехитрил смерть. Ты заставил трепетать целый мир! — Каждое слово Тони бил ладонью по спинке кресла, в котором сидел Том. Бам. Бам. Бам. — И теперь ты что? Ты бог этого мира или нет? Тони отступил на шаг, его жесты стали шире, яростнее, он очерчивал в воздухе будущее, которое Том отказывался видеть. — Ты явишься к нему лично и скажешь, что он твой! К чёрту твой контроль! Контроль — для слабаков, которые боятся, что всё рассыплется. У тебя всё уже рассыпалось, когда ты это понял! Внезапно Тони схватил со стола изящную, закрученную магическую ручку Тома — ту, которой тот выписывал сложнейшие руны. Взглянул на неё с презрением и сломал пополам с сухим щелчком. — Вот твои сомнения! Вот твоя ебаная осторожность! Пригласи. Прикажи. Соблазни. Испугай. Сделай что угодно! Но сделай. Потому что эта твоя вечная игра в прятки с самим собой, она не для таких, как мы. Мы либо берём, либо сжигаем дотла. Третьего не дано. Том посмотрел на Северуса, который лишь качал головой, давая понять, что ему не нравится этот план, точнее, его отсутствие. Том был с ним согласен. То, что предлагал Тони — не по-слизерински. Но русский что-то всколыхнул в нем своей дерзостью прикоснуться руками к святыне. Он медленно поднялся. Его глаза, лишённые прежней томной муки, вновь обрели то самое холодное, хищное сверкание, которое когда-то заставляло трепетать континенты. Тони лишь усмехнулся, увидев в его взгляде знакомый огонь. — Вот. Теперь ты выглядишь как мой босс. Иди и напугай своего Поттера до взаимности.

***

Он стоял в тени старых вязов, на другом конце Тисовой улицы, невидимый и прекрасный шпион. Всё его грандиозное намерение, вся ярость, вдохновлённая Тони, замерла и рассыпалась в прах в один миг. Гарри выходил из углового магазина, нагруженный пакетами. Он шёл прямо, ничуть не согнувшись под их тяжестью, а Том, затаив дыхание, наблюдал. Это была не встреча. Том любовался. Он ненавидел эту беспомощность и обожал её, потому что она была настоящей. Он любовался игривой прядью волос, которая выбилась из беспорядка. Он мысленно, с хирургической точностью, проследил её изгиб. Он хотел прикоснуться только к этой одной пряди, хотя бы к ней, отвести её от зеленых глаз, оглаживая щеку. Он любовался линией его шеи, напряжённой под тяжестью, хрупкой и выносливой одновременно. Он видел, как бьётся пульс в яремной впадине — быстрый, живой. Этот пульс был важнее любого магического артефакта. Это был ритм того, что он хотел называть своим. И выражение лица… Гарри был погружён в свои мысли, губы плотно сжаты, брови чуть нахмурены. В этом не было ни страха, ни бдительности — лишь обыденная усталость и легкое раздражение. Он не ждал засады. Он думал о содержимом пакетов, о надоедливом Дадли, о чём угодно, но не о Нём. Он боялся не сопротивления. Он боялся исчезновения этой картины. Боялся, что эта сосредоточенная гримаса сменится ужасом, что живой румянец сбежит со щёк, что глаза, которые сейчас видели перед собой только дорогу домой, наполнятся тем самым ненавистным, ослепляющим отражением его самого. Лорда Волан-де-Морта. Он боялся стать для Гарри снова только этим: тёмной легендой, кошмаром, угрозой. Он был коллекционером мгновений, в которых его не было. И когда Гарри, споткнувшись о край тротуара, едва не уронил пакет, а потом фыркнул и пошёл дальше, Том почувствовал приступ такой нежности, что грудь физически заболела. Нежность, смешанная с леденящим ужасом от собственного бессилия. Он не хотел его пугать. Он хотел хранить. Хотя бы на сегодня оставить его таким — каким он его узнал. Неосведомленным о том, что с ним хочет жестко дружить всемирное зло. И потому, когда Гарри скрылся за дверью дома номер четыре, Том не сделал ни шага вперёд. Он остался в тени, разоружённый собственной одержимостью. Его решимость испарилась, оставив после себя только горький, сладкий осадок на губах. Он развернулся и растворился в сумерках, унося с собой один безупречный, украденный кадр: мальчик с пакетами, который даже не подозревал, что только что своей обыденностью разгромил величайшего тёмного волшебника всех времён. Снова.