Любовь до костей.

Холодный, высасывающий жизнь кафель больничного коридора казался Бокову единственной реальностью, за которую еще можно было зацепиться, чтобы не провалиться в липкий ужас. Умом он, сука, всегда знал: смерть Маруси неизбежна. Но всё равно, раз за разом, с каким-то остервенением хватался за любую сраную возможность остаться с ней подольше. Еще хотя бы на час. Ледяная палата уже стала их домом. Боков приползал сюда после работы и сидел часами напролет, врастая в неудобный стул. И ведь, даже в этом аду она смеялась. Маруся была воистину сильной — как бы хуево ей ни было, она находила в себе силы смеяться вместе с ним. Нет, она справится. Она должна выжить. Она сильнее этого дерьма. По крайней мере, Боков в это верил. Но, из-за этого и было по-настоящему больно. Ты стоишь и смотришь, как твой самый любимый человек буквально испаряется, умирая у тебя на глазах, а ты — ничтожество, и никто ничего не может сделать. Лишь ненадолго продлить её жизнь. Ну что же за блядство такое. Почему, сука, именно она? Чем она это заслужила? Боков сидит в коридоре уже больше двух часов, задыхаясь от ожидания. Когда же, сука, они наконец выйдут и скажут, что с ней? И как по велению его воспалённых мыслей, дверь палаты открылась. Только бы не умерла. Блять, пожалуйста... Только бы она жила. Умоляю. Хотя он и сам понимал — уже поздно молиться и надеяться на чудо. Когда врач вышел из палаты и просто кивнул — даже не произнося этого страшного, окончательного, как выстрел в голову слова — мир вокруг Жени схлопнулся до размеров одной-единственной мысли. Маруся мертва. Её больше не было. Вот и  всё. Всё, что составляло смысл его ёбаной жизни, просто испарилось, исчезло вместе с последним ударом её сердца. Теперь он больше никогда не услышит её голоса. Не почувствует прикосновения её теплых рук. Этого больше не случится. Ни-ког-да. Блять, почему она? Почему? Этот вопрос, как зацикленная пластинка, выжигал ему мозг весь последний год. Почему именно его Маруся?

***

Последующие недели превратились в мутное, вязкое марево. Абсолютно все дни после смерти Маруси слились в один цельный, нескончаемый кошмар. Теперь Бокову некуда возвращаться. Дома его никто не ждал ещё очень давно, но тогда он хотя бы знал, что Маруся жива и просто находится в другом месте. А сейчас, он один. Он существовал на автопилоте: курил одну за другой, огрызался на коллег и засыпал в пустой квартире, где каждый запах напоминал о ней. Его агрессия стала щитом. Он просто злился на всех — в особенности на этот мир и на себя. Но это уже и неважно. Уже ничего не сделаешь. Калейдоскоп из по сути одинаковых дней разбавил всего лишь один приказ. Приказ о командировке в соседнюю республику на престижную конференцию «лучших умов сыска». Точно, он же Фишера поймал не так давно. Из-за чего его считают настоящим гением. Блять, ну делать ему нехуй — ещё куда-то ехать. Будто своих дел не хватает. Как раз таки не хватает. Его в этом городе больше ничего и не держит. И он может позволить себе уехать хоть на край света. Уже никто его и не будет ждать. Глаза скользнули ниже по документу, зацепившись за список всех участников: Надежда Райкина и её помощник Иван Злобин, Евгений Боков и ещё несколько неизвестных ему фамилий. Первых двух он знал, хоть и не лично. В газетах писали недавно, что они раскрыли жуткое дело с убийством молодых девушек. Его, по правде, тоже хотели привлечь к расследованию. Но они и сами хорошо справились. Ну так, шо. Пора вещи собирать.

***

Борт небольшого ведомственного самолета напоминал Бокову консервную банку — тесную, дребезжащую и насквозь пропитанную запахом авиационного керосина. Миленькая обстановка, ничего не скажешь. Это не был роскошный бизнес-джет; скорее, рабочая лошадка для перевозки спецгрупп: узкий проход, два ряда потертых кресел и тусклый свет плафонов, которые мелко дрожали от вибрации двигателей. Ну, а хули он ещё ожидал так-то? Боков забился в самый хвост, подальше от всех. Он сидел у иллюминатора, перед этим закинув свой небольшой багаж наверх. Хотя багажом это нельзя было назвать: небольшая спортивная сумка со скудным содержимым. Взглядом он уловил уже знакомые фигуры. Так называемые «коллеги». Злобин и Райкина сидели в середине салона, через три ряда от него. Они оказались рядом по распределению мест, и контраст между ними сразу бросался в глаза. Надежда Райкина сидела прямо, как натянутая струна. Перед ней на откидном столике лежала папка с документами, которую она то и дело перелистывала, хотя по её напряжённым пальцам было видно: мысли её далеко от этого самолёта. Но стоит признать, выглядела она очень собранно. Только, блять, для чего это? Показушница. Злобин сидел рядом, слегка наклонившись в её сторону. Они о чём-то вполголоса переговаривались; Злобин иногда кивал, и его негромкий, обволакивающий голос едва доносился до Бокова, вызывая у того лишь глухое раздражение. Пока Иван не повернулся в его сторону. Блять, ну надо же было ему так открыто пялиться на них. Боков кивнул ему и отвернулся. Такое странное раздражение внутри. Хотя они ни разу не виделись раньше. Но если так подумать, Бокова в данный период жизни раздражали абсолютно все. По остальному борту самолёта уже успели занять места другие пассажиры. Возможно, и не неизвестные — наверняка Боков слышал о них что-то. Например, женщину впереди него он точно видел по телевизору. Анна Петровна, если правильно помнит. Она какой-то медик или что-то вроде этого. И, что удивительно, глубоко религиозный человек. Делать ему нехуй, запоминать всех следователей страны. Но помощника Райкины, он все же запомнил с первой страницы газеты.

***

Тишину надсадного гула моторов разорвал металлический скрежет — резкий, сухой, будто гигантский консервный нож прошелся по фюзеляжу. Самолет содрогнулся всем корпусом, и в ту же секунду левый двигатель захлебнулся, выплюнув облако жирного черного дыма. Ну началось. Боков, до этого пребывавший в полузабытьи, среагировал мгновенно. Смерти он не боялся, но инстинкты опера, привыкшего к внезапным нападениям, сработали раньше, чем сознание успело выдать очередную порцию апатии. Он мертвой хваткой вцепился в подлокотники кресла, ощущая, как пол уходит из-под ног. Весь его мир, до этого ограниченный иллюминатором, начал бешено вращаться. — Группируйтесь! — чей-то голос, кажется, бортпроводника, перекрыл нарастающий визг турбины. Боков старался действовать без паники. Он не пытался вскочить, понимая, что центробежная сила просто размажет его по потолку. Одной рукой он намертво вцепился в ремень безопасности, а другой — инстинктивно прижал голову к коленям, максимально вжимаясь в сиденье. Ахуено слетал в командировку, просто прекрасно. Ничего не скажешь. Его взгляд упал на других пассажиров. Например, Райкина побелела так, что стали видны все жилки на висках. Она не кричала. Она просто зажмурилась, судорожно сжимая в руках папку с документами, будто ей этих бумажки хоть как то помогут. А Злобин рядом ещё сильнее вжался в кресло. За иллюминаторами небо и земля перемешались. Салон наполнился едким запахом гари — топливо из пробитых баков хлынуло на раскаленный металл. Вспышка в хвосте озарила салон мертвенно-оранжевым светом. Самолет, заваливаясь на левое крыло, начал буквально стричь верхушки вековых кедров. Им пизда. Грохот был такой силы, что заложило уши. Удар о землю не был мгновенным — это была серия страшных, калечащих рывков. Металл рвался, как бумага. Бокова подбросило, ремень больно впился в ребра, едва не переламывая их. Сверху посыпались пластиковые панели, посыпались вещи, чьи-то сумки. Одно из крыльев оторвалось, превратившись в огненный шар, который пролетел мимо иллюминатора. Когда основная часть фюзеляжа, перевернувшись, наконец замерла, врывшись носом в глубокий мох и поваленные стволы, наступила оглушительная, ватная тишина. Но длилась она не дольше секунды. — На выход! Живо! — Боков первым пришел в себя. Он не чувствовал боли от ожогов на руках, только бешеный выброс адреналина. И слышал единственную мысль. Ему нужно выжить. Во чтобы то не стало, он должен выжить. В хвосте уже полыхало. Огонь жадно облизывал изуродованные кресла. Женя, рывком расстегнув ремень, повалился на пол, который теперь был потолком. Он видел, как Злобин, тяжело дыша и отплевываясь от пыли и гари, пытается распутать ремни Райкиной, которую зажало в деформированном сиденье. Иван действовал четко, несмотря на то что по его лбу текла густая темная кровь. — Да блять, бросай всё, рванет сейчас! — крикнул Боков, пробираясь к разлому в борту, через который внутрь уже врывался ледяной воздух тайги. Но Иван не бросил. Он буквально выдрал Райкину из капкана металла. Втроём, придерживая друг друга и подхватывая на ходу пару выживших людей из середины салона, они вывалились в лужи и грязь за секунды до того, как остатки керосина в баках сдетонировали, превращая «консервную банку» в погребальный костёр для остальных. Они стояли в сумерках среди поваленных деревьев, глядя, как пламя пожирает их прошлое и их надежду на возвращение. Тайга вокруг молчала, принимая новоиспечённых жертв. Под ногами, точнее перед лицом,  оказалась только сырая, промерзлая земля, которая, по виду, высасывала тепло прямо из костей. Густой лес обволакивал их своей чернотой. Читался четкий намек даже от природы: они обречены. — Сука... блять... — Боков сплюнул густую, перемешанную с гарью слюну и попытался отползти от догорающего хвоста. Ладони впивались в холодную грязь и скользкую хвою. Вокруг начался настоящий ад. Медики, как оказалось,  те самые «лучшие из лучших», сейчас выглядели как тени, вылезшие из преисподней. Горелая одежда в грязи, лица серые, руки ходят ходуном. Кто-то скулил, забившись под вывороченный корень какого-то дерева, кто-то тупо смотрел на догорающий самолет. —  Ебла завалили! — рявкнул Боков, приподнимаясь на локтях. Тело отозвалось такой резкой болью, что в глазах на мгновение потемнело. — Собрались, блять, быстро! Живо к озеру отходим, пока эта хуйня не жахнула так, что нас по соснам размажет! О ебать, зашевелись наконец. Все разом развернулись и побежали прочь от самолёта. Благо, небольшое озеро было рядом. Спасибо, блять. Райкина, с трудом сглатывая рыдания, помогала одной из медсестер тащить тяжелый ящик. Помощница-то какая, сама чуть не сгорела дотла. Когда они наконец отошли к кромке леса, где пахло прелой листвой и застоявшейся водой, паника сменилась тяжелой, невыносимой болью. С каждого ебанного уголка раздавались крики, слезы и молитвы. Он, сука, оказался в чертовом аду. Взгляд невольно упал на Ивана. Злобин, несмотря на то что по его лбу текла почти черная в сумерках кровь, заливая глаз, двигался между людьми. Пытался кому то помочь, но именно, что пытался. Судя по крикам не очень и получилась. Да и как человек может помочь другому, если по виду и сам еле на ногах стоит. Боков сидел, прислонившись спиной к корявой сосне. Его трясло крупной дрожью — адреналин выветривался, оставляя место чистому физическому страданию. Рукава коженной куртки обуглились, прилипнув к обожженной коже предплечий. — Сидите смирно — услышал он над собой этот тихий голос. Ага, конечно, доверит он свою жизнь какому-то пиздюку. — Иди нахуй, Ваня, — Боков дернулся, но тут же зашипел сквозь зубы, когда рука отозвалась пульсирующим огнем. — Займись вон теми... дохляками. Я сам, блядь, справлюсь. Обойдусь. У нас тут целый консилиум медиков так-то. Хотя, какие медики, одна часть передохла ещё в самолёте, а другая еле на ногах стоит. — Не справитесь, тут заразу подхватить легче. Ну, а дальше дорога только в гроб — Он опустился на колени прямо в грязь перед Боковым, вскрывая индивидуальный пакет. Иван начал осторожно обрабатывать края ожогов. Его пальцы двигались с какой-то легкой, почти нежной аккуратностью, которая бесила Бокова и одновременно пугала. Женя смотрел на его затылок, на то, как Иван закусил губу, стараясь не причинить лишней боли, и внутри что-то предательски дрогнуло. — Ай блять! — рявкнул Боков, когда антисептик коснулся открытого мяса. — Извините, — негромко отозвался Злобин. Ещё, блять, смотрит такими глазами виноватыми, будто это из-за него они сейчас в лесу и у Бокова вся рука в ожогах. Злобин был очень сосредоточен, как бы не сделать ему больно. Даже что-то говорил, размеренно и негромко, полностью игнорируя мат и открытую агрессию. — Ты посмотри на него... — пробормотал Боков, глядя, как Иван бережно, сантиметр за сантиметром, закрывает раны чистой марлей. — Весь в говне, в кровище, сам еле дышишь, а всё туда же... спаситель хренов. Хули ты такой правильный, а, Ваня? Что тебе, блядь, больше всех надо? — Просто я хочу, чтобы мы хоть как-то дожили до дома, — ответил Злобин, затягивая узел. Боков хотел было рявкнуть, хоть и ненамеренно, но он открыл кровоточащую рану, которая похлеще всей этой хуйни на руке. Дом то умер. Слова застряли в горле. Но благо отвечать и не пришлось. Он посмотрел на свои забинтованные руки, потом на Злобина, который уже вставал, чтобы идти к Райкиной, которая заботливо предложила ему помочь промыть его раны. Ну и хер с ним.

***

Тьма вокруг лагеря обволакивала абсолютно весь лес. Костер, разведенный на скорую руку из сырого валежника, плевался искрами и ядовитым дымом, едва освещая измученные, перепачканные сажей, грязью и бог знает чем ещё — лица выживших. Снега всё ещё не было, но ночной мороз уже вовсю хозяйничал в лесу, заставляя людей прижиматься друг к другу. Идиллия. Тишину, нарушаемую лишь треском сучьев, разорвал всхлип одной из медсестер. — У меня дочка... — прошептала она, размазывая грязь по щекам. — Ей всего пять. Как она без меня - то... Господи, они же все там с ума сойдут, когда в новостях про самолет скажут. — У меня мать одна осталась, — глухо отозвался ещё один, грея руки над самым пламенем. — Сердце слабое-то у неё... — Кажется, он хотел сказать что-то ещё, но всё же замолк. И Боков понимал это чувство. Когда близкий человек болен, то даже мысли о смерти отгоняешь подальше, что уж там вслух говорить. Надежда Райкина сидела, обхватив колени руками, и смотрела в огонь немигающим взглядом. Её обычно аккуратная прическа растрепалась, на щеке запеклась ссадина. — А у меня сестра... — подала она голос, и он прозвучал странно надтреснуто. — У меня младшая сестра, Саша. Она беременна, срок уже..ну приличный. А мы одни друг у друга. И ведь... она же впечатлительная такая. Если с ней что-то случится из-за стресса, если с ребенком что-то... я себе никогда не прощу, что улетела на эту ебаную блять конференцию. Он что, на исповеди оказался? Даже как-то неловко молчать... Злобин, который до этого, видимо, ушёл в себя: глаза смотрят куда-то сквозь, и не двигается главное. Его руки, всё ещё мелко дрожащие, опустились на колени. Он нервно дёрнул плечом, и его лицо исказилось в какой-то болезненной гримасе. Ну-ка, а что у него за драма? Нет, Бокову не безразличны чужие страдания или переживания. Ему жаль всех, кто тут оказался. Но, сука, надо было раньше о родных жалеть. Уже поздно. — А я с женой — выдохнул он, и в этом слове было столько скопленной истерики, что Бокову стало вдвойне интереснее, о чем тот скажет. Поэтому невольно заострил свой взгляд на Злобина. — Она меня ждет. Мы ведь... мы так глупо поцапались перед моим уходом. Из-за пустяка, понимаете? Я даже «люблю» ей не сказал. Просто дверью хлопнул. Как же я, сука, желаю. — Иван сглотнул, голос сорвался на высокий регистр. — Я ведь её безумно люблю, но никогда этого не показывал толком. Всё работа, дела, протоколы эти чертовы... Не ценил. Думал, она как мебель — всегда будет рядом. А теперь сижу здесь и думаю: а вдруг я больше никогда её не обниму? Вдруг я так и останусь в её памяти мудаком, который не нашел времени на простое «прости»? Боков, до этого молча сидевший, вдруг резко сплюнул в костер. Его лицо в оранжевых сполохах казалось высеченным из камня. — Слышь, ты, Злобин, — хрипло бросил Женя, и все присутствующие переглянулись от его тяжелого, прокуренного голоса. — Посмотри на меня. Иван поднял глаза на него. — Да? — пробормотал он, явно не ожидая, что его захотят прервать. — Хули ты тут сопли на кулак наматываешь? — Боков подался вперед, игнорируя боль в обожженных руках. — Ты, когда отсюда выберешься — а ты, сука, выберешься, я тебя лично из-под земли достану, если надо будет — ты к ней не просто приди. Ты в ноги ей падай прямо с порога. Понял? Жри землю, извиняйся за всё: за каждую минуту, что пропадал, за каждую обиду, за ту дверь ебучую, которой ты хлопнул. Моли о прощении, пока голос не сорвешь. Злобин смотрел на него, не моргая. — Потому что «потом» может и не наступить, Ваня, — уже тише, но с какой-то пугающей тяжестью добавил Боков. — Шанс — он один. Упустишь — и всё, пиздец. Тьма и тишина. У меня жена умерла... — Тут, он на секунду внезапно осекся  — Маруся. Недавно совсем. И я бы сейчас всё отдал, всё, что у меня есть, включая этот гребаный самолет и свою жизнь, чтобы просто посидеть с ней пять минут. Чтобы хоть она на меня поорала, чтобы просто дышала рядом. А я сижу здесь, в этой пизде мира, и даже на её могилу прийти не могу. Так что завали свое нытье, соберись и живи. Слышишь? Ради неё живи. Чтобы было кому в ноги падать. В лагере воцарилась такая тишина, что было слышно, как где-то вдалеке ухает сова. Злобин медленно кивнул, прерывисто выдохнув. — Я понял вас, Евгений Афанасьевич.. — прошептал он. — Спасибо. Я... я обязательно. — Да чё так официально-то, давай просто Женя, — он протянул руку Ване. — Спасибо, Женя. Боков ничего не ответил. Он снова откинулся назад, прячась в тени деревьев, и только огонек его папиросы нервно подергивался в темноте, выдавая то, что творилось у него внутри.

***

Утро встретило их тяжелым, свинцовым небом. Без снега, слава Богу, но иней покрыл пожухлую траву и осклизлые камни колючей серой коркой. После бессонной ночи у костра кости ломило, а каждый вдох обжигал легкие холодом и запахом гари, который, казалось, въелся под кожу навсегда. Утро добрым не бывает. Они вышли к озеру спустя час тяжелого перехода через бурелом. Вода в нем была кристально чистой. Но не вода их порадовала, а на самом берегу, почти сливаясь с серыми скалами, притаился охотничий домик. Выглядел он не как спасение, а как декорация к дурному сну. Это был старый сруб, почерневший от сырости и времени. Стены перекосились, и было ощущение: вот-вот — и он рухнет на землю. Крыша, крытая полусгнившей дранкой, местами провалилась, напоминая разверстую пасть. Окна — маленькие, затянутые мутной бычьей плевой или просто забитые досками, — смотрели на выживших слепо и враждебно. Ну лучше, чем ничего конечно. — Ну и конура... — Прокомментировал Боков, поправляя на плече перевязанную руку. — Выглядит так, будто в ней черти по ночам в карты играют. Шутку его никто не оценил, уставились как истуканы на этот дом. — Шо мы стоим то, пройдемте внутрь. Внутри пахло тленом, старой пылью и чем-то еще — запах столетней сырости и плесени. На столе, покрытом слоем жира и  грязи, валялись обрывки каких-то газет десятилетней давности. В углу, на самодельных нарах, гнило тряпье. Но главное они нашли за камином. Злобин, который, кажется, обшаривающий каждый угол в надежде на консервы или, что то полезное, вдруг вскрикнул. — Гляньте... тут это... ружье! Это была старая двустволка, местами поеденная ржавчиной, но на вид еще крепкая. Рядом, в кожаном патронташе, нашлась горсть патронов. Боков взял оружие в руки, несмотря на боль, привычно проверил затвор. Металл был ледяным. — Хлам, конечно, — буркнул он, но в глазах на секунду мелькнул азарт. — Но если не с осечкой, то жратву мы себе добудем. Буквально в этом же месте были спрятаны и патроны. Их было более чем дохуя — видимо, владелец хижины готовился к апокалипсису. Он посмотрел на Злобина. Тот стоял, прислонившись к косяку, чуть бледный и уставший, но взгляд был решительным. — Я пойду с вами. — он оглянулся на угнетающие стены дома, — я не могу. Меня эта тишина с ума сведет. Пойдемте за дичью. Прямо сейчас. — Пойдем, Ваня, пойдем, — Боков неожиданно для самого себя смягчил тон. — Один хрен тут ловить нечего. Рука, конечно, разрывалась от боли. Но не сидеть же ему на месте. Другие пусть сами тут обживается, щели затыкают. А мы поищем, кто в этом лесу еще дышит, кроме нас. Они вышли из затхлого полумрака избы обратно в холод тайги. Боков впереди, с ружьем наперевес, и Злобин — чуть позади, порывистый, постоянно озирающийся, но готовый идти до конца. — Главное, под ноги смотри, — бросил Боков через плечо. — И не зуди под ухом. Если оленя спугнешь — я тебя самого вместо дичи обгладывать буду, понял? — Понял, Женя — отозвался Злобин, и на его лице впервые промелькнула слабая, но улыбка. Они двинулись вглубь леса, оставляя за спиной гнилую избу. Лес обступал их плотной стеной, шурша под ногами подмороженным мхом. Боков шел впереди, сжимая старую двустволку — металл приятно холодил ладони, возвращая забытое чувство контроля. — Женя, — тихо позвал Иван, когда они продирались через подмороженный валежник. — Можно спросить? — Ты уже спросил, — хмыкнул Боков, пригибаясь под лапой ели. — Валяй. Иван немного помолчал, подбирая слова. — Ты жене своей, когда-нибудь рассказывал… ну, про работу? Про маньяков всяких. Про всё это? Боков замедлил шаг. — Нет, — ответил он коротко. — Совсем? — Совсем. — Он дернул плечом. — Нахрена ей это? Приходишь домой — а там тепло. Чисто. Она смеётся, чайник шумит. И ни одного трупа в радиусе километра. Нахуя я это должен был туда тащить? Чтобы и там воняло этим дерьмом? Иван кивнул, хотя Боков этого не видел. — Понимаю. — Да нихуя ты не понимаешь, — буркнул Женя, но без злости. — Я её… берег. Как мог. Думал, если не рассказывать, то и грязь эта до неё не дотянется. Хотел, чтобы у неё мир был нормальный. В итоге хуйня подкралась откуда не ждали Иван подошёл ближе, поравнялся. И хотел, что-то сказать. Боков хмыкнул, но в голосе уже не было привычной колкости. — А ты? Ты своей рассказывал? Иван выдохнул, глядя под ноги. — Иногда. Не всё, конечно. Но бывало, приходил, садился на кухне… и просто говорил. Без подробностей, конечно. А она все слушала и слушала..Теперь стыдно, что просто так на нее все взваливал. — И что, помогало? — тихо спросил Боков. — Мне — да. А вот ей… — Иван задумался. — Не знаю. Иногда думаю, может, я зря её в это втягивал. Может, поэтому мы и ругались чаще. Я-то приходил разгружаться, а она потом с этим одна оставалась. Они шли молча несколько шагов. Боков наконец повернул голову и посмотрел на Ивана. И ведь тот не играл в исповедь, не выпрашивал сочувствия. Наверное в этом в нем и притягивало, даже сложно описать. Наверное, это честность? — Ты её не травил, — вдруг сказал Женя. — Ты ей доверял. Иван поднял на него глаза. — Думаешь? — Думаю. — Боков пожал плечами. — Ты делился. Не одному же все тащить. Но все равно, сука, не увлекайся. Иван усмехнулся. — А ты всё один тащишь. — Привычка, — буркнул Женя. — Можно и отвыкать. Боков фыркнул. И шо он хочет этим сказать. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Взгляд Ивана был такой спокойный, тёплый. Приятный мужик оказался то. Боков отвёл глаза первым. — Ладно, — пробормотал Женя, возвращая себе привычную хрипловатую жёсткость. — Хорош болтать. А то дичь нас раньше учует, чем мы договорим, кто из нас более хуевей муж. — Я ставлю на себя — усмехнулся Ваня. — Не подлизывайся. — Даже не думал. И Боков вдруг поймал себя на том, что улыбается. Наверное это первый раз, после смерти Маруси. Кстати, за все то время пока они бродили по лесу он уже ни один раз заметил странные символы на деревьях. Хуй знает, что они значат. Но предчувствие было плохое. Они вышли к заросшей низине. Боков резко замер, вскинув руку. Иван застыл как вкопанный, даже дышать перестал кажется. В тридцати метрах от них, за густым малинником, стоял крупный олень. Он был огромным, серым, как сама тайга, и лениво обгладывал кору с поваленного ствола. Боков медленно вскинул ружье. Приклад лег в плечо. Мир сузился до мушки и клочка шерсти на лопатке зверя. Иван стоял за спиной — Боков ощущал на себе его горячее дыхание. Грохнуло. Звук выстрела расколол тишину леса, вспугнув птиц. Олень дернулся, рванул было в сторону, но ноги подкосились, и он грузно рухнул в сухую траву, взметнув облако пыли и старых листьев. — Есть, сука! Прям в яблочко! — Боков выдохнул, опуская ствол. Адреналин ударил в виски, на мгновение вымывая всю скорбь и усталость. — Видал, Ваня? Сегодня нам повезло! Злобин подбежал к туше, тяжело дыша. На его лице отразилось странное выражение — смесь охотничьего азарта и искренней радости. Им удалось найти еду. — Ну ты и снайпер, Жень, — искренне восхитился он, глядя на Бокова снизу вверх. — Я думал, промажешь с такого расстояния из этой кочерги. — Ты за кого меня держишь? — ухмыльнулся Боков. Он посмотрел на Ивана, на его раскрасневшееся от бега лицо, и снова поймал себя на том, что улыбается ему в ответ. — Шо сидишь, давай помогай нам ещё его до «дома» нести. В ту минуту Боков почувствовал: пока рядом этот человек, даже в этой пизде мира можно не просто выживать, а жить. Оленя притащили к избушке уже к сумеркам. Разделывали быстро, пока мясо не схватилось морозом. В тот вечер в хижине впервые пахло не гнилью, а настоящей едой. Остальные тоже оживились, в глазах людей появился какой-то лихорадочный блеск — надежда на то, что раз есть еда, значит, будет и завтрашний день. Поели все жадно, обжигаясь и почти не разговаривая.

***

Спасение казалось делом пары дней: ну не могут же такую группу не искать? Хуй же так просто не забьют. Но дни шли, превращаясь в недели, небо оставалось серым и глухим, а вертолеты так и не появились. В этой застывшей вне времени реальности Боков всё чаще ловил себя на мысли, что ищет глазами Злобина. Тот стал его тенью, его единственным связующим звеном со здравым смыслом. Иван умел вовремя замолчать, когда Женю накрывало черной тоской по Марусе, и умел сказать пару простых слов, от которых узел в груди на мгновение ослабевал. С ним было... комфортно. Так комфортно, как Бокову не было ни с кем из мужиков за всю жизнь. Но и другом он называть его не хотел. Злобин помогал ему перевязывать подживающие ожоги, и Женя замирал, когда теплые пальцы Ивана касались его кожи. В один из таких моментов, когда в хижине все уже спали, а они сидели у печи, Боков вдруг поймал себя на том, что смотрит на профиль Злобина слишком долго. Смотрит на его руки, на то, как тот спокойно подкидывает щепки в огонь. И тут его прошиб холодный пот. Мысль ворвалась в голову, как выстрел в упор. Я — педик, что ли? Совсем поплыл в этом гребанном лесу. Пиздец. Его, потомственного опера, мужика, который всю жизнь мерил мир четкими понятиями: что правильно, а что зашкварно — начало буквально выворачивать от самого себя. Южанин, грубиян, вдовец, который еще месяц назад готов был в гроб лечь за женой — и вдруг чувствует какое-то тягучее, нездоровое восхищение другим мужиком? — Жень, ты чего замер? — тихо спросил Иван, заметив его остекленевший взгляд. — Опять плечо дергает? Давай гляну. Он потянулся к Бокову, но тот резко, почти грубо, отпихнул его руку. — Отъебись, Ваня, — прорычал Боков, вскакивая на ноги так резко, что задел стол. — Занимайся своими делами. Че ты ко мне приклеился, как банный лист? Мерзость. Иван опешил, его лицо вытянулось от непонимания и обиды. — Да я просто помочь хотел... Мы же вроде нормально общались то. — Что «мы»? — Боков навис над ним, выплескивая весь свой внутренний ужас в привычную агрессию. Вот теперь он себя узнает. — Мы коллеги, понял? Соседи по несчастью в этой дыре. Не надо меня тут опекать, я тебе не девка. Вали к Райкиной, с ней сюсюкайся, а ко мне не лезь. Бесишь, сука, до тошноты! Он вышел из избы в ледяную темноту, жадно глотая морозный воздух. Сердце колотилось о ребра. Он ненавидел Злобина в этот момент за то, что тот был слишком… слишком хорошим, учтивым, понимающим, слишком спокойным и выдержанным, слишком правильным в каждом слове и жесте. За эту мягкую улыбку, за внимательный взгляд, за то, что он умел слушать так, будто действительно слышит. Ненавидел за отсутствие резкости, за невозможность зацепиться, за приятную, ненавязчивую вежливость, которая не оставляла места для ссоры. И больше всего — за то, что рядом с ним собственная раздражительность казалась мелочной, даже детской. За то, что в его присутствии трудно было оставаться правым в конфликте. За то, что Злобин, не делая ничего особенного, умудрялся быть тем, кем сам он быть не мог — или не хотел. Какой же ты, сука, идеальный, Ваня. Прям эталон. И как же жить теперь с тобой? Ненавидел за то, что рядом с ним было так тепло, что хотелось остаться в этой тайге навсегда, лишь бы не терять это чувство. «Педик... точно педик», — долбило в висках. Боков сплюнул в черноту леса, пытаясь отогнать образ внимательных глаз Ивана, но тишина вокруг только сильнее давила на плечи, напоминая, что кроме этого Ивана у него во всей вселенной и не осталось. Ваня не пошел за ним, даже блять тут показывая свое блядское понимание.

***

Надя Райкина никогда не считала себя слабой, но сейчас, в поисках хоть чего-то отдаленно съедобного в этом промерзлом царстве, она чувствовала, как внутри неё что-то с тихим хрустом ломается. Холод убивал в ней все живое. Он вгрызался в суставы, высасывал все мысли, оставляя только одну, пульсирующую: Саша. Её младшая сестра, там, в цивилизации, с тяжелым животом и мягкой улыбкой. Интересно, а ей страшно без нее? Если задуматься, они здесь уже больше месяца. Блять. Уже целый месяц они в это дыре. Надя представляла, как Сашенька сидит у окна, смотрит на двор и не знает, что её сестра — «великий следователь», на которую она всегда полагалась — сейчас похожа на затравленного зверя, пытающегося найти хоть, что-нибудь съедобное или полезное. Если подумать, они нормально поели только в первый день их прибывания здесь. Охота больше не спасала. Олень, которого подстрелил Боков, быстро закончился, а лес словно вымер. Звери ушли глубже, испуганные выстрелами или почувствовавшие приближение настоящей, смертной зимы. Найти ягоды или грибы было просто невозможно. Тут, сука, ничего нет. Земля да сухие деревья. — Это не просто лес, Наденька, — раздался за спиной надтреснутый голос. Надя вздрогнула. Рядом с ней присела одна из выживших — Анна Петровна, старшая медсестра, женщина глубоко верующая, которая в первые дни только и делала, что шептала молитвы. Сейчас её лицо, серое от голода, казалось маской мученицы. Надя ее боится. С первых дней Анна рассказывала о «Божьем Промысле». И ведь ей все верили. Буквально за пару ночей, вся их небольшая кучка уверовала в Бога и символизм их нахождения здесь. Кроме Бокова и Злобина. Они вообще сами по себе все время были. С самого первого дня ходят вместе, чуть ли не за ручку по лесу гуляют ища какую-нибудь живность. Вот и не слушали бесконечные проповеди Петровны. Ну, а Надя не хотела в это верить. Но и отрицать ее слова она не осмеливалась. — Вы посмотрите, — Анна Петровна указала костлявым пальцем на ствол старого дерева. Надя подошла ближе. На темной коре были вырезаны символы. Они не были похожи на метки лесничих. Острые углы, переплетенные линии, напоминающие то ли перевернутые кресты, то ли капканы для душ. Свежие затесы сочились смолой, будто дерево плакало густыми янтарными слезами. — Это знаки Его, — выдохнула Анна Петровна, и её глаза расширились от ужаса. — Мы забрели на землю, где Бога нет. Это место проклято. Дьявол нас сюда заманил, чтобы мы друг друга съели. Посмотрите на эти крики по ночам — разве так воет ветер? Нет, это грешники стонут. Надя хотела бы огрызнуться. Хотела сказать, как Боков: «Завалите хлебало со своей мистикой». Её рациональный ум, привыкший к экспертизам, протоколам и логическим цепочкам, отторгал этот бред. Но атмосфера давила. Тишина леса была слишком тяжелой, крики птиц — слишком похожими на человеческие вопли. И голод. Именно он сводил с ума больше всего. А вдруг Петровна и права? Она вспомнила, как легко упал самолет. Как они оказались именно здесь, у этого жуткого домика. Райкина посмотрела на свои обветренные, черные от грязи руки. Если есть высшая справедливость, то почему она здесь, а не рядом с сестрой? Или это и есть Божий промысел? Наказание за всё то, что она видела на работе и не смогла предотвратить? Может, этот лес — это чистилище, где их проверяют на прочность? — Перестаньте, Анна Петровна, — голос Нади дрогнул. — Мы ученые. Мы люди закона. Какие культы? Какие дьяволы? Это просто... просто знак. Не думаю, что нужно придавать значение этой ерунда. Ага, и эта «ерунда» почему-то по всему лесу высечена. Она сама не верила своим словам. Когда Надя переводила взгляд на следующий ствол и видела там точно такой же символ, ей казалось, что лес смыкает вокруг них кольцо. Что деревья наблюдают за ними, ожидая, когда они окончательно сломаются. Голодный обморок подкатывал к горлу, и в этом полубредовом состоянии знаки на деревьях начинали шевелиться, складываясь в послания, которые она боялась прочитать. Боков и Злобин были далеко — там, где была жизнь, где была кровь оленей. А здесь, среди шепчущих женщин и оккультных меток, Райкина чувствовала, как её рассудок медленно, но верно отплывает от берега. Она начала прислушиваться к шорохам. Начала видеть в тенях нечто большее, чем просто ветки. Если спасение не придет, она знала — они начнут искать виноватого. И тогда эти символы станут для них оправданием любого ужаса.

***

Под сапогами хрустел не то иней, не то застывшая насмерть грязь. Боков шел, не разбирая дороги, только бы подальше от этого гнилого дома, от воя Анны Петровны и от этого Злобина. Двустволка уже привычно оттягивала плечо, и уже привычно — лес оказался абсолютно пустым — ни птицы, ни шороха, одна гулкая, ватная тишина, в которой собственные мысли грохотали, как выстрелы его же ружья. После той ночи у камина Боков обрубил всё. Абсолютно. Стал всеми силами отдаляться от него, общался исключительно через «блять» и «пошел нахуй». Злобин порывался было что-то спросить, помочь, подойти — но Боков рявкал так, что даже у матерых оперов в Ростове яйца бы втянулись. Он буквально выставил вокруг себя невидимый забор с колючей проволокой. Ишь, повадился, помощник хренов, — За ручку подержать, в глаза заглянуть... Ты че, Женя, совсем берега попутал? Он мужик. Ты мужик. У него жена, у тебя — память о Марусе. А ты сидишь и млеешь, как девка на первом свидании, когда он тебе бинты меняет. Сама мысль о том, что ему комфортно рядом с Иваном, жгла изнутри сильнее любого ожога. Это было неправильно и мерзко. Это было против природы, против всего, на чем стоял Боков. Ему было проще считать себя последним быдлом и сволочью, чем признать, что в этой ледяной дыре ему нужен был кто-то. Поэтому теперь он ходил на охоту один. Рискованно, тупо, но зато никто не дышит в затылок и не заставляет чувствовать себя «педиком». А в лагере тем временем творился форменный дурдом. Сумасшедший дом на выезде, блядь, Анна Петровна со своими молитвами и «дьявольскими знаками» окончательно перебаламутила всех. Даже Райкина — кремень-баба, следователь, мать твою! — и та начала заглядываться на эти царапины на деревьях с таким видом, будто там шифровка из Ада. Боков видел, как они кучкуются, как шепчутся, как у них глаза начинают поблескивать тем самым нездоровым фанатизмом, за которым всегда идет кровь. Ебаная секта с шизиками. — Знаки им, сука, мерещатся... Лес им не такой... — Женя остановился, прислушиваясь. — Жрать охота, вот и крыша едет. Обычные зарубки, дед какой-нибудь сто лет назад топором махал, а они уже культ развели. Больше всего Бокова бесило, что из-за этой мистической мути он терял опору. Ему нужно было, чтобы хоть кто-то сохранял вменяемость. Он надеялся на Злобина — тот вроде парень с головой, осознанный, — но сам же его и оттолкнул, сам же заставил его вариться в этом общем котле безумия вместе с Райкиной и бабкой-кликушей с сектантами. Надо было его забрать с собой В груди больно кольнула эта мысль. Нет. Путь сидит там. А то опять начнет... душу ворошить. Женя вскинул ружье, поймав в прицел замершую на ветке сойку. Дрянь, а не еда, одни перья и кости, но если он вернется пустой — они там в хижине точно начнут приносить жертвы своим выдуманным богам. Ему нужно было мясо. Ему нужно было остаться человеком. И, самое главное, ему нужно было выбить из головы образ Ивана, который сидит там, в полумраке избы, и, наверное, тоже сходит с ума, не понимая, за что Боков его так ненавидит. — Да потому что люблю я тебя, дебила ты кусок... — вырвалось у Бокова шепотом, и он сам испугался своих слов. — Тьфу, блядь! Совсем ебнулся в этой тайге. Он нажал на спусковой крючок.

***

Боков пинком открыл перекошенную дверь хижины, вваливаясь внутрь вместе с клубами морозного пара. В руках он сжимал за лапы пару тощих, окровавленных соек — вся добыча за день. В нос тут же ударил тяжелый запах застоявшегося пота, копоти и какого-то лихорадочного, явно нездорового возбуждения. В углу, подле мерцающей печи, Анна Петровна стояла на коленях, истово крестясь, а вокруг нее сбились остальные. Райкина сидела рядом, бледная как полотно, и в руках у неё был кусок коры с тем самым вырезанным символом. — Это знак! Это искупление! — завывала старуха. — Лес требует покаяния, иначе никто не выйдет! Кровь за кровь, грехи наши тяжкие… Ну началось блять. Одна и та же песня каждый день. Новое шо ли не могут придумать. — Завалите ебала! — рявкнул Боков так, что песок посыпался с потолка. Он швырнул дохлых птиц на стол. — Вы че, совсем берега попутали? Совсем мозг дерьмом заплыл от голода? Сидят, сука, коряги разглядывают, богов вызывают. Вы долбоёбы или как? — Ты не понимаешь, Женя, — подала голос Райкина, и её пустой, фанатичный взгляд полоснул его по нервам. — Эти знаки… они на всех деревьях вокруг. Это не просто лес. Я в этом уверена. Мы же должны были для чего-то здесь оказаться! Не просто так мы страдаем же... — Это просто деревья, Надя! Ебаные блять деревья. И смысла в них нет, — Боков сделал шаг вперед. — Обычные, сука, палки с корой! А вы — стадо баранов, которое решило сдохнуть под молитвы этой кликуши. Вместо того чтобы дрова рубить и силки ставить, вы тут дьявола вызываете? Тьфу, блядь, позорище… следователи, медики… — Да как ты смеешь! — Анна Петровна вскочила, брызжа слюной. — Ты, убийца, грешник! Из-за таких, как ты, нас Бог здесь и карает! Толпа зашумела, в сторону Бокова полетели злые, ненавидящие взгляды. В этом замкнутом пространстве общая истерия сгустилась до предела. И тут вперед вышел Злобин. — Оставьте его! — Иван встал между Боковым и разъяренными людьми. Он выглядел изможденным, но в голосе была сталь. — Он прав, мы теряем человеческий облик. Хватит этой мистики, нам нужно держаться реальности. Женя единственный, кто делом занят, пока вы… Боков почувствовал, как внутри всё перевернулось. Видеть, как Злобин, которого он ещё недавно облил дерьмом, сейчас подставляется под удар ради него — это было невыносимо несправедливо. Из-за чего кололо в груди хуже любого ожога. — А ты чё вылез, адвокат хренов? — Боков с силой толкнул Злобина в грудь, отталкивая куда подальше. — Тебя кто просил за меня впрягаться? Думаешь, я сам не разберусь с этими психами? Злобин ударился плечом о бревна, в глазах на мгновение вспыхнула боль, а следом — холодное, горькое разочарование. — Я просто хотел… — начал Иван, но Боков перебил его матерным лаем. — Да в жопу засунь своё «хотел»! Тошнит от тебя, Ваня! От твоей правильности, от твоей заботы ебучей! Ты такой же, как они, только в профиль. Злобин медленно выпрямился. Он больше не смотрел на Бокова с пониманием. Его взгляд стал ледяным, отстраненным. — Знаете что, Евгений Афанасьевич… — тихо, с какой-то пугающей четкостью произнес он. — Иди ты на хуй. Я дурак, что пытался увидеть в тебе человека. Иван отвернулся, демонстративно уходя в самый дальний угол хижины, показывая, что Бокова для него больше не существует. Женя стоял посреди избы, чувствуя, как его захлебывает собственная ярость и дикое, невыносимое чувств одиночества. Он посмотрел на перепуганную Райкину, на безумную старуху, на спину Злобина. И на просто сумасшедшие глаза остальных. — Да и идите вы все нахуй! — выкрикнул он, сорвав голос. — Гнитесь тут перед своими корягами, жрите друг друга, молитесь — мне плевать! Сдыхайте, раз так хочется! Он резко развернулся, вышиб дверь и вылетел на мороз. Ледяной воздух ударил в лицо, но внутри всё равно всё горело. Он остался один. Совсем один в черной, замерзающей тайге, и это было именно то, чего он так отчаянно и глупо добивался. Боков шел сквозь чащу, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за обгорелые рукава куртки, но он только рычал, продираясь дальше. Ярость клокотала в горле густой, горькой желчью. — Твари... суки... — выплевывал он в пустоту. — Сектанты ебучие. Корягам молятся... Нахуй всех. Всё равно долго не протянут. Он злился на абсолютно всех их пустой взгляд, на безумную бабку — за её кликушество. Но сильнее всего, до хруста в костях, он злился на себя. И на Ваню. За то, что тот полез защищать. Сидел был в своем уголочке и не вмешивался. Отойдя на приличное расстояние от хижины, туда, где они обычно с Ваней делали перерывы во время охоты, Боков остановился. Руки тряслись. Он набросал каких-то веток, содрал сухую бересту и, ломая ногти, долго щелкал зажигалкой, пока жалкий огонек не вцепился в дерево. Он сел на поваленный ствол, глядя в костер. Тишина тайги давила на уши. Маруся. Че делать-то, а? Ты посмотри, в какое говно я вляпался. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать её образ. Её смех, запах волос, то, как она ворчала на него за курение в квартире. Он так отчаянно за это цеплялся все эти недели, это было его единственным якорем. Но сегодня мысли о его Маруси путались, перемешивались. И словно стена между ним и Марусей вставали мысли о Злобине. Блядский Ваня - следователь. И тут он отвлекся. Сверху посыпалось. Сначала несмело, а потом всё гуще — пошел первый настоящий снегопад. Крупные, тяжелые хлопья белым саваном ложились на черную землю, на костер, на плечи Бокова. Становилось по-настоящему холодно, но он не шевелился. Обратно в ту хижину, к тем психопатам он идти не мог. Боков ссутулился, пряча лицо в ладонях. Перед глазами стояло лицо Ивана. Не того Ивана, которого он видел в хижине. А который бережно бинтовал ему руки. Который слушал про Марусю так, будто сам через это прошел. Который просто был рядом, когда весь мир летел в пизду. И блять, сам ведь виноват, что теперь он остался один. Он сам оттолкнул от себя Ваню. Снег уже засыпал шапку и ресницы. Боков чувствовал, как онемение расползается по телу. В этой тишине, на пороге вечной зимы, врать самому себе стало слишком тяжело. И наверное, даже бессмысленно. Все его убеждения уже были глубоко под слоем снега. — Господи... — выдохнул он, и облачко пара сорвалось с губ. — Ваня... — прошептал он в пустоту, и в этом шепоте не было ни злобы, ни мата. — Наверное... Наверное, я всё-таки любил тебя. Ну, вот так... по-уродски. Слеза скатилась по щеке, оставляя горячую дорожку на морозе. Боков шмыгнул носом, глядя, как снег медленно гасит его костер. Ему было невыносимо стыдно. Не за то, что полюбил мужика, а за то, как он это тепло растоптал. Своими же ногами. В ту самую минуту, когда это тепло было единственным, что у него осталось. — Прости меня, Ваня, — сказал он уже вслух, громче, обращаясь к темным деревьям. — Мне очень... очень жаль. Он сидел, заносимый снегом, совершенно один, и впервые за долгое время ему не хотелось бороться за жизнь. Ему хотелось только одного — чтобы он сейчас вышел из этой тьмы и просто положил руку ему на плечо. Но лес молчал, а снег продолжал падать, пряча Бокова от мира, который он сам же и разрушил.

***

Утро в хижине было мертвенно-тихим. Иван проснулся от того, что в помещении стало невыносимо холодно. Костер в камине давно погас, и иней нарос на щелях между бревнами густой белой бахромой. Злобин сел на пол, растирая затекшее лицо. Вчерашняя ярость испарилась ещё давно, оставив после себя только липкое, позорное чувство вины. Весь вечер он просидел в углу, демонстративно не глядя на дверь, хоть и были мысли потом за ним. Но в итоге, полночи прислушивался к вою ветра, ожидая, что Боков вернется. Ну погорячился он, с кем не бывает. Жена умерла ведь, а тут ещё и я полез. Он повернул голову к окну, забитому досками, и сердце пропустило удар. Сквозь щели не пробивался свет — там была сплошная, плотная белая стена. — Боков... — выдохнул Иван, вскакивая на ноги. — Ребята, вставайте! Там снег! Он первым вылетел на улицу, едва не упав. Мир за ночь переменился. Тайгу завалило снегом по пояс; тяжелые еловые лапы согнулись до земли под белым грузом. Все приметы, все тропы — всё исчезло. — Женя! — кричал Иван, проламываясь сквозь сугробы. — Боков! Горло обжигало до боли морозом. Где же, блять, он? Райкина и пара медиков бежали следом, задыхаясь от ледяного воздуха. Они кружили по лесу почти час, пока Злобин не увидел странный холмик под старым деревом. Если не ошибается, то именно здесь они любили останавливаться во время охоты. Снег там лежал ровной, тихой шапкой, но из-под него торчал черный край обгорелого рукава. — Нет... — Иван бросился вперед, падая на колени. — Нет, нет, Женя, вставай... Он лихорадочно начал разгребать снег голыми руками. Пальцы мгновенно онемели, но он не чувствовал боли. Он откидывал ледяные пласты, пока не показалось лицо. Боков сидел, привалившись спиной к дереву. Голова была опущена, ресницы и борода покрыты инеем. Он выглядел как ледяное изваяние, спокойное и бесконечно далекое. Нет. Пожалуйста, только не это. Злобин схватил его за плечи, пытаясь тряхнуть. Тело было твердым, как дерево. — Вставай, слышишь! — сорвался на крик Иван, и слезы, горячие, брызнули из глаз, мгновенно застывая на щеках. — Ты же говорил — выберемся! Ты обещал, что я в ноги жене упаду! Вставай, скотина ты упрямая! Но Боков молчал. Его единственный шанс на спасение, его единственный «якорь» в этом лесу оборвался здесь, в ебанном сугробе, так и не дождавшись утра. Иван прижался лбом к ледяному плечу Бокова и завыл — как раненый зверь, у которого вырвали кусок сердца. Ему было так плохо, что казалось, будто легкие схлопываются. Как же это все блять тупо случилось. Он не успел. Не сказал, не выслушал, не обнял. К нему подошла Анна Петровна. Она смотрела на мертвого Бокова без страха, с какой-то жуткой покорностью. — Земля его не примет, Ванечка, — тихо проскрипела она, положив руку на дрожащее плечо Злобина. — Промерзла земля-то, как камень. Лопата не возьмет. Иван поднял на нее воспаленные, безумные глаза. — И что? Оставить его здесь? Зверям?! — Зачем зверям... — старуха перекрестилась. — Кремировать надо. Огонь — он очищает. Разведем костер большой, на озере, на камнях. Пускай дымом в небо уходит, к жене своей. Это единственный путь теперь. Злобин смотрел на мирное, застывшее лицо Бокова и понимал, что эта тишина теперь будет преследовать его до конца дней. Последнее тепло, которое было в этой тайге, угасло вместе с этим человеком.

***

Берег озера встретил их безразличием. Снег на время перестал идти, но воздух стал таким густым и колючим, что каждый вдох давался с трудом. Они соорудили здесь подобие погребального костра на плоских прибрежных камнях — стащили всё, что могло гореть: сухие ветки, обломки старых лодок, трухлявые бревна. Злобин делал все механически. Он сам уложил тело Бокова на вершину этой пирамиды. Женя казался пугающе легким, лишенным той грозной силы, что прежде заполняла всё пространство вокруг. Иван дрожащими руками чиркнул спичкой. Пламя неохотно, с шипением вгрызлось в древесину, а затем, подхваченное бензином из уцелевшей канистры, взметнулось вверх, жадно облизывая грубую ткань куртки Бокова. Иван стоял рядом, не отводя глаз. Дым ел глаза, но он не отворачивался, шепча что-то бессвязное, прощальное. Ему казалось, что в этом огне сгорает его собственная душа. Как же мерзко на душе. Но тайга не собиралась отпускать их так легко. Внезапно с озера налетел яростный, почти сверхъестественный порыв ветра. Он ударил в берег с таким воем, что люди инстинктивно пригнулись. Пламя, только-только набравшее силу, прижало к камням, разметало угли и... захлебнулось. Снежный вихрь, поднятый вихрем, засыпал пепелище ледяной крупой. Наступила тишина. Едкий запах гари смешался с запахом паленого мяса. Когда дым рассеялся, все замерли. Костер потух. На обугленных бревнах лежало то, что осталось от Бокова. Тело не сгорело — огонь лишь содрал кожу, обнажив поджаренную, сочащуюся сукровицей плоть. В сумерках это выглядело чудовищно, сюрреалистично и... маняще. Голод, который они подавляли неделями, в этот миг перестал быть чувством. Он стал единственным законом. Анна Петровна первой сделала шаг вперед. Её глаза, пустые и черные, блеснули в полумраке. Она не молилась. Она смотрела на тело как на последний дар, обещанный её безумными богами. — Он сам себя отдал... — прохрипела она. — Причастие... Чтобы мы жили. Райкина всхлипнула, закрыв рот рукой, но не отошла. В её глазах отражалась та же первобытная, звериная жажда. Они все были на грани. Моральные нормы, человеческие законы — всё это осталось там, в упавшем самолете. Здесь была только плоть и потребность дышать дальше. Анна первой вонзила пальцы в податливую, еще теплую плоть. Раздался негромкий, влажный хруст. Злобина вырвало желчью в сторону, но он не отвернулся. Он смотрел, как Райкина, зажмурившись, подносит к губам небольшой кусок. В ее глазах застыл первобытный ужас, но челюсти работали механически, жадно. Иван медленно, как во сне, подошел к телу. Его тошнило от самого себя, от этого леса, от того, что мир всё еще существовал. Он опустился на колени перед тем, что осталось от Жени. Нож в его руке казался тяжелее скалы. — Прости нас, Женя... — прошептал он, и голос его утонул в хрусте разрезаемой плоти. Он сделал первый надрез. Сталь легко вошла в мясо, которое еще хранило тепло жизни. В нос ударил густой, металлический запах крови. Иван видел волокна мышц, видел белую полоску жира — и его рассудок окончательно треснул. Он ел. Мясо было жестким, с привкусом пепла, но для изможденного организма оно стало божественным нектаром. Иван чувствовал, как тепло разливается по его венам, как мозг начинает работать яснее от первой за долгое время настоящей пищи. Это было физическое наслаждение, смешанное с таким глубоким духовным омерзением, что хотелось содрать с себя кожу. Они сидели в кругу, как дикари, вгрызаясь в останки своего товарища. Слышно было только тяжелое дыхание и редкие всхлипы. Каждый из них понимал: в эту минуту они перестали быть людьми. Они стали частью этого леса, частью тех знаков на деревьях, частью самой смерти. Злобин смотрел на лицо Бокова, которое огонь почти не тронул. Оно оставалось спокойным, даже величественным в своем неподвижном покое. Иван чувствовал вкус Жени на своем языке, чувствовал, как его сила, его ярость и его скрытая нежность перетекают в него через это страшное причастие. Они ели молча, в темноте, как тени, собравшиеся на пиршество смерти. Теплое мясо обжигало горло, возвращая силу мышцам, в этом ужасе было странное, извращенное чувство того, что теперь Женя действительно станет частью его. Навсегда. Буквально. Когда всё было кончено, и остальные, пошатываясь, ушли обратно к хижине, Злобин остался один у остывших камней. Он прижал окровавленные ладони к лицу, содрогаясь в беззвучных рыданиях. Небо над озером начало светлеть, предвещая новый день, в котором Бокова больше не будет, но он будет жить в каждой клетке его тела. Иван поднял голову к холодным звездам и едва слышно, одними губами, произнес то, что должен был сказать еще там, у костра, пока сердце Бокова еще билось: — И я тебя люблю, Женя. Очень сильно люблю.