Метим на Оскар

Оскар Пиастри был человеком слова. Даже если это слово было сказано сквозь зубы, в состоянии легкой контузии после бурных празднеств в честь чемпиона McLaren, и звучало как предсмертный хрип. Гримерка была относительно тихим островком в бушующем океане чемпионского торжества. Оскар всхрапнул - он отчаянной нуждался в как минимум шестичасовом сне.  Именно в этот момент дверь с треском распахнулась, впустив вихрь басовой музыки и главное бедствие этого сезона - Ландо Норриса. Тот сиял, как неоновые вывески в Лас-Вегасе, и пах триумфом и цитрусовым одеколоном. Он прилип к Оскару, как репейник. Крайне пьяный репейник. — Оскааар! Ты видел? Ты видел? Я чемпион! Чем-пи-он! We are the champions… — уже в какой (сотый?) раз затянул он. — Видел, — пробурчал Оскар, пытаясь отлепить от себя сгусток радости. — Сквозь залитые шампанским глаза. Поздравляю, а теперь отпусти. Ты воняешь как разбитая «Бехеровка» в Дьюти Фри. — Ни-ког-да! — Ландо повис на нем с упрямством, достойным лучшего применения. — Рыбонька моя, если я тебя отпущу, то тебя кто-нибудь поймает, а ты еще не исполнил мои желания… — Какие ещё, к чёрту, желания? — Ну, помнишь, подарок… Это такая традиция! — Ладно, черт побери, Норрис, выбери что-нибудь. Один подарок. И тут с Ландо произошла метаморфоза. Он мгновенно отстранился, и в его глазах, обычно беспечных и светлых, как летнее небо Сильверстоуна, вспыхнул хищный, сосредоточенный огонек. Сияние на его лице сменилось лукавой, испытующей улыбкой. — Что угодно? — переспросил он, и в его голосе зазвенел колокольчик чистой, неразбавленной проказы. Оскар почувствовал, как ледяная испарина скользнула по его позвоночнику. Ландо, сияющий, как ёлочная гирлянда, и пахнущий шампанским и победой, тут же перестал висеть у него на шее. Его глаза, обычно беспечные, сузились с хищным, сосредоточенным интересом. — Что угодно? — переспросил он, и в его голосе зазвенел колокольчик чистой, неразбавленной проказы. Оскар почувствовал ледяную испарину где-то в районе души. Он уже видел в будущем татуировку «Я люблю Ландо» на лбу или, что еще хуже, необходимость целый год носить носки с лицом Норриса. — Что? Купить тебе тот неоновый жилет-урод, который ты приметил в Милане? — Пф, скучно. — Организовать парад в твою честь в Мельбурне? С барабанами и… кенгуру? — Предсказуемо. — Ландо сделал шаг вперед. Оскар, отступая, нашел спиной холодную стену. Бежать было некуда. — Я хочу нечто… символическое. — Тогда что, ради всего святого? Мою машину? Первенеца? Что? — вздохнул он, смирившись с судьбой. Ландо приблизился, и Оскар инстинктивно отпрянул к стене гримерки. Победитель чемпионата обвел его изучающим взглядом, будто выбирал холст. — Тебя, — торжественно заявил Ландо, тыча пальцем Оскару в район грудины. — Ты мой соперник Самый упрямый, самый назойливый и… черт возьми, талантливый соперник. И я хочу пометить свою территорию. Чтобы все видели, кто тут главный. Как лев. — Ты больше похож на гиперактивного щенка, который пометил все углы в доме,— заметил Оскар. — Если следующий твой вопрос будет «можно ли я тебя пометить», я звоню в ФИА. — Засос, — выдохнул Ландо, и в его глазах вспыхнул священный огонь одержимого художника. — В виде цифры четыре. Прямо здесь. — То есть я правильно понимаю, что ты хочешь отсосать мне… гематому?  Пространство гримерки внезапно съёжилось. Запах шампанского, пота и лавандового геля — черт побери, откуда у Норриса лавандовый гель? — стал гуще. Оскар отступил, чувствуя прохладу стены через тонкую ткань майки, а Ландо приближался, заполняя собой всё — наглой улыбкой, блеском глаз, теплом, исходящим от его кожи. — Да, засос, — выдохнул Ландо, и его глаза загорелись святым восторгом. — В виде цифры четыре. Прямо здесь. Его палец приземлился точно на центр грудной клетки Оскара, чуть ниже ключицы. — Мой номер. Символ моего превосходства в этом сезоне. Чтобы ты каждый день, глядя в зеркало, вспоминал, кто тут победитель. Оскар замер. Из всего богатого ассортимента возможных унижений — это? Реально? — Ландо, это всего-то на один раз… — Зато какой раз! Вот выиграешь в следующем сезоне чемпионат и тогда поговорим и про твой подарок! — Может, все таки что-то другое…? — Поздно отнекиваться! Ты же обещал! Слово джентльмена! Или австралийские джентльмены слова не держат? Это был низкий удар. Оскар стиснул зубы. Он мысленно уже видел, как объясняет это команде, физиотерапевту, а больше всего — как он будет это скрывать от папарацци. Идея была дебильной, унизистельной и максимально по-детски глупой. Но… в глазах Ландо, помимо привычного баловства, было что-то еще. Вызов. И какая-то странная, почти нежная надежда. Как будто это был не просто розыгрыш, а какой-то важный, дурацкий ритуал. — Ладно, — проскрипел Оскар, закрывая глаза. — Делай. Только быстро и без слюней Ландо рассмеялся, и смех его был теплым и очень близким. Оскар почувствовал, как по его коже пробежали мурашки, совершенно не связанные со страхом. — Расслабься, Оск, — бормотал Ландо, нависая над ним. — Это будет шедевр. Я тренировался на персиках. — На персиках?! О, боже… — Я как-то лежал в больнице, и пацаны там говорили, что если ты хочешь научиться доставлять языком радость, то ты должен уметь доставать косточку из персика… — Блять, я не хочу это слышать… — А я все равно продолжу, — дерзко улыбнулся Ландо. — Вот я и научился. Правда никто мне не сказал, что персик надо было сперва порезать… — Ну, удиви? — Тогда смиренно лежи и не дергайся!  Процесс был… своеобразным. Оскар лежал на диванчике, уставившись в потолок, где одинокий паучок вел куда более осмысленную жизнь. Он стоял, уставившись в потолок, Первое прикосновение холодных от шампанского губ заставило Оскара вздрогнуть. Потом они стали теплыми. Горячими. Шершавая щетина щекотала кожу, а само прикосновение было мягким, влажным и невероятно медленным. — Ландо, я передумал, давай я лучше подарю тебе… Мммф! — Тише, я считаю! Первая вертикальная палочка… — Ландо усердно трудился, его дыхание обжигало кожу. — Совсем не больно, правда? — Ты щекочешь! — Это не щекотка, это тонкая работа! Контур должен быть ровным! Четыре — цифра гордая, с характером! Ландо сосредоточенно сопел, его губы были обжигающе горячими на коже Оскара. Это было самое нелепое, самое сюрреалистичное и в то же время самое интимное, что происходило с Оскаром за последние годы.  Это не было поцелуем в привычном смысле. Это было присвоением. Каждое движение оставляло на коже не просто синяк, а незримый шрам на привычной дистанции между «соперниками» и «напарниками». Его глаза, так близко, были темными-темными. Гнев куда-то испарился, сменившись на глупую, растерянную нежность. Он даже не мог рассердиться по-настоящему, когда Ландо, закончив одну часть «четверки», удовлетворенно цокнул языком и принялся за следующую. Через три минуты, которые показались Оскару вечностью, Ландо отстранился. Его глаза сияли гордостью Микеланджело, закончившего Сикстинскую капеллу. — Готово! — наконец провозгласил Ландо, отпрянув, чтобы полюбоваться своим творением.  Оскар подошел к зеркалу и оттянул воротник майки. На молочно-белой коже красовалось аккуратное, темно-бордовое… число «4». Четкое, ровное, с хищным изгибом. Оно выглядело дико, нагло и чертовски смешно. Он фыркнул. Потом хмыкнул. А потом не смог сдержать смех. — Норрис, ты полный идиот. — Но идиот-чемпион! — напомнил Ландо, обнимая его за плечи и любуясь своим «шедевром» в зеркале.  — Вот именно, что чемпион-идиот. Какого хрена тут число «четыре»? Ты нахрена тогда чемпионат выигрывал? — Бля… Ты прав. Ну ладно, зато четыре принадлежала только мне. И ты теперь принадлежишь только мне. И твоя душа, и твоя задница… — Зачем тебе моя душа? Ты ж не дъявол?  — А то есть задница тебя не смутила. — Меня вообще не смущает твоя задница, я просто знаю, что ты озабоченный. — И почему это не дъявол? По-моему, я довольно таки красив и отлично подхожу на эту роль. — Только по-твоему, остальные скажут, что ты максимум на чертёнка канаешь. Оскар поймал его взгляд в отражении. И что-то в этом взгляде заставило его сердце сделать сальто, по сравнению с которым его лучшие обгоны казались детской забавой.