Второй шанс Сириуса Блэка

      Ночь была безлунной, словно само небо в ужасе отвернулось от того, чему суждено было свершиться. По мощеным улочкам Годриковой впадины стелился тяжелый, осязаемый туман, кутая старинные дома в саван тревожного предчувствия. Редкие фонари мерцали тусклым, болезненным светом, отбрасывая причудливые изломанные тени на камни, влажные от мелкого осеннего дождя.       Дом Поттеров всегда выделялся среди прочих. Не размером и не броской роскошью, а той особой, почти физически ощутимой аурой тепла и защищённости, что окутывала его невидимым коконом. Заклятие Фиделиус, возведённое совсем недавно, должно было превратить этот дом в неприступную крепость, скрытую от глаз всего мира.       Оно делало его невидимым для зла, для врагов, для самой смерти.       Но магия бессильна перед предательством.       Сергей замер, чувствуя, как пространство перед ним болезненно искажается.       Невидимая завеса, державшаяся на честном слове труса, не просто исчезла — она осыпалась пеплом, обнажая страшную правду. Реальность перед глазами дрогнула, словно марево над раскалённым асфальтом, и явила миру зияющую рану: часть второго этажа была снесена чудовищным ударом, а из разбитых окон, точно дух уходящей жизни, лениво выплывал сизый дым.       Сердце в груди Сергея — чужое, бешено колотящееся сердце — пропустило удар.       Вместе с чужими воспоминаниями, которые ледяным крошевом обрушились на сознание, пришло инстинктивное, звериное понимание: там, среди этих дымящихся обломков, только что оборвались жизни тех, кто был этому телу дороже всего.       Мираж уютного прошлого рассыпался, не выдержав столкновения с реальностью. Не было больше ни рыжих волос, светящихся у камина, ни запаха старых книг. Остался только едкий дым, щекочущий ноздри, и мёртвая, противоестественная тишина, которая бывает только на месте катастроф.       Сергей сделал шаг за калитку. Его движения были странными: он ощущал пугающую, почти звериную лёгкость, к которой разум не был готов. Каждое сокращение мышц, каждый поворот головы происходили с такой точностью и быстротой, что это казалось чудом и проклятием одновременно. Он словно управлял чужим, идеально тренированным хищником, который знал, что делать, ещё до того, как хозяин отдавал осознанный приказ.       Реакции этого тела опережали мысль, заставляя Сергея чувствовать себя пассажиром, пытающимся укротить шторм.       У порога, раскинув руки, лежал мужчина.       Сергей замер. В памяти, точно вспышка магниевой лампы, отозвалось имя: Джеймс. В горле встал ком. Он не знал этого человека, но нервные окончания Сириуса предательски отозвались острой, режущей болью где-то под рёбрами. Остекленевшие глаза Поттера смотрели в пустоту, а очки в тонкой оправе нелепо съехали на переносицу. В этой позе не было героического пафоса — только внезапная, несправедливая конечность бытия.       Байкер внутри Сергея видел смерть слишком часто. Он знал её в лицо: видел тех, чьи жизни обрывались на крутых поворотах под скрежет кромсаемого металла, видел пустые, угасающие взгляды на обочинах, куда не успевала «скорая». Но здесь всё было иначе.       Воздух в доме не пах бензином или горелой резиной — он был пропитан озоном и едкой, медной горечью. На теле погибшего не обнаружилось ни единой царапины, ни капли крови, ни следов борьбы.       Казалось, из человека просто выдернули саму его суть, оставив лишь пустую, нелепо замершую оболочку.       — Чёрт... — выдохнул Сергей, переступая через порог.       Он заставил себя не смотреть вниз, на неподвижную фигуру друга, которого никогда не знал, но чью потерю оплакивало его новое сердце. Сейчас его вёл только слух. Сверху, из-под обрушенных перекрытий второго этажа, донёсся звук, заставивший его собственное дыхание перехватить. Это не был грохот или эхо недавнего взрыва.       Это был тонкий, надрывный детский плач.       Сергей занёс ногу над первой ступенью лестницы, и в этот момент реальность вокруг него дрогнула. Звук его собственного тяжелого дыхания внезапно перекрыло призрачное эхо — тихий треск поленьев в камине и приглушенный, мягкий голос. Чужая память, не спрашивая разрешения, развернула перед глазами панораму, пропитанную теплом и светом, от которых теперь не осталось и следа.       Он словно наяву увидел этот же дом, но живым.       В просторной детской на втором этаже, залитой уютным сиянием ночника, мирно спал маленький ребёнок. Мальчик казался воплощением безмятежности: непослушные угольно-чёрные вихры разметались по подушке, пухлые младенческие щёки розовели в свете лампы, а крошечные кулачки были решительно сжаты даже во сне. Он выглядел таким беззащитным в своей деревянной кроватке, что у Сергея, видевшего в жизни немало дерьма, на мгновение перехватило горло.       Судьба уже занесла над этим домом свою косу, но в том застывшем мгновении воспоминания Гарри ещё был просто ребёнком, окруженным любовью.       Внизу, в гостиной, Лили Поттер сидела в кресле, отрешенно глядя в книгу. Её волосы, отливавшие полированной медью, тяжелым шелком рассыпались по плечам, ловя отблески живого пламени. Изумрудные глаза — те самые, что когда-то заставляли болезненно сжиматься сердце одного угрюмого слизеринца, — бесцельно скользили по строчкам.       Тревога, липкая и тягучая, точно патока, поселилась в её груди ещё с рассвета, отравляя каждый вдох.       — Лили, милая, не стоит так изводить себя, — в комнату вошёл Джеймс.       Он привычным жестом взлохматил и без того всклокоченные волосы. Его глаза за круглыми стеклами очков светились той самой искренней, почти детской беззаботностью, которая была его единственным щитом против ужасов войны.       — Всё будет хорошо.       Картина в сознании Сергея дрогнула, подернувшись серой дымкой, и внезапно осыпалась колючим пеплом. Тепло камина в мгновение ока вытеснил ледяной сквозняк, гуляющий по руинам, а уютный свет лампы сменился мертвенно-бледным сиянием луны, пробивающимся сквозь дыры в потолке. В ноздри вновь ударил едкий, химический запах гари, возвращая его в реальность, где от счастливой семьи остались лишь воспоминания и руины.       Сергей тряхнул головой, прогоняя наваждение. В его прежней жизни галлюцинации обычно означали сотрясение мозга или избыток дрянного виски, но здесь это было нечто иное — глубокое, физическое сращивание с чужой душой.       Он заставил себя сделать последний шаг и вошел в детскую.       Дверь, сорванная с одной петли, сиротливо покачивалась, издавая надсадный скрип. В центре комнаты, на пестром ковре, лежала Лили. Её рыжие волосы ярким пятном выделялись на фоне серой пыли и обломков штукатурки. Она выглядела так, будто просто упала в обморок, если бы не этот застывший, пустой взгляд, направленный в никуда.       А в кроватке, вцепившись крошечными пальцами в перила, захлебывался плачем мальчик.       Сергей подошел ближе. Под ботинками Сергея хрустело стекло и обломки штукатурки.       Каждый звук в этой мёртвой тишине казался грохотом обвала.       Он подошел к кроватке. Маленький Гарри, вцепившись крошечными пальцами в деревянные перила, внезапно затих. Мальчик уставился на человека перед собой огромными, мокрыми от слез глазами. На его лбу, прямо над бровью, багровел уродливый, сочащийся кровью шрам в форме молнии.       Сергей посмотрел на свои руки — длинные, тонкие пальцы аристократа, сейчас испачканные в саже и пыли. Эти руки, очевидно, никогда не знали тяжелых гаечных ключей или грубого труда, но в них ощущалась сила, которую он чувствовал каждой клеткой нового тела.       — Ну чего ты, пацан... — хрипло произнёс Сергей.       Голос был чужим, но интонация — его собственная: спокойная, приземлённая, лишенная пафоса. Он медленно протянул руки к ребёнку. Для сурового мужика, привыкшего к законам дороги, всё было предельно просто: есть живой, которого нужно забирать, и есть мёртвые, которым уже не поможешь.       Сергей потянулся к ребёнку, но в бедре что-то неудобно кольнуло. Он сунул руку в глубокий карман тяжелого кожаного пальто и пальцы нащупали длинный, гладкий кусок дерева.       Он вытащил его и недоуменно нахмурился. Обычная ветка. Тонкая, идеально отполированная, похожая на дирижерскую палочку или какую-то странную заточку. Но стоило сжать её покрепче, как по ладони прошел короткий, колючий разряд статического электричества, а в висках отозвалось коротким пульсирующим гулом.       Сергей чертыхнулся и едва не отшвырнул деревяшку. Всё это дерьмо — от странной легкости в ногах до зуда в пальцах — никак не укладывалось в голове.       Последнее, что он помнил из своей настоящей жизни, не имело ничего общего с фокусами. Это был запах масла, визг колодок и ослепительный свет фар фуры, вылетевшей на встречку из густого подмосковного тумана. Короткий удар, выбивший воздух из легких, скрежет металла и мгновенный, беспощадный финал, когда мир просто перестал существовать. Там, под Тверью, Сергей остался лежать на обочине, и шансов выжить у него не было.       А теперь он стоит здесь. Целый, в чужих шмотках, с какой-то бьющейся током щепкой в руках.       — Бред какой-то… — прохрипел он, пряча палочку обратно в карман.       Разбираться с тем, отчего эта деревяшка бьет током, времени не было. Пацан в кроватке снова начал всхлипывать, и этот звук резал по нервам сильнее, чем визг тормозов в ту туманную ночь.       Он осторожно, стараяся не напугать ребёнка своими неловкими, ещё не привыкшими к этой новой силе руками, подхватил его. Мальчишка оказался совсем крошечным. Он инстинктивно вцепился в отворот кожаной куртки Сергея и внезапно затих, уткнувшись мокрым носом в его плечо.       — Ну вот и всё, малый. Двинули отсюда, — Сергей прижал его к себе, прикрывая полой пальто от ночного холода.       Прежде чем выйти из детской, Сергей огляделся в поисках чего-то, во что можно было бы завернуть пацана. Его взгляд упал на мягкое шерстяное одеяло, наполовину свисавшее из кроватки.       Действуя быстро и на удивление ловко, он обернул Гарри в плотный кокон, оставив снаружи только личико. Этот самодельный сверток не только согревал ребенка, но и позволял Сергею надежнее прижать его к груди, освобождая правую руку для защиты.       Сергей прижал ребёнка к себе, чувствуя, как его собственное сердце постепенно выравнивает ритм, подстраиваясь под быстрое дыхание мальчика.       Он был здесь один. Вокруг не было ни полиции, ни спасателей, ни случайных прохожих — только мёртвая тишина Годриковой впадины, избитая ветром. Тело Сириуса, ведомое каким-то звериным чутьем, вынесло его к этим руинам раньше, чем кто-либо другой смог осознать масштаб катастрофы.       — Похоже, мы сами по себе, малый, — пробормотал он, осторожно пробираясь к выходу из детской, стараясь не задеть плечом покосившуюся дверную раму.       Сергей миновал калитку и направился к обочине, где в неверном свете уличного фонаря темным хищным силуэтом замер мотоцикл. Вид знакомого металла и кожаного седла на мгновение придал ему сил, но дойти он не успел.       Воздух прямо перед ним внезапно сгустился, закручиваясь в тугую воронку, и в следующее мгновение пространство взорвалось сухим, хлёстким хлопком. Из ниоткуда на середину дороги вывалилась массивная, бесформенная громада.       Асфальт содрогнулся под невероятным весом, и по ногам Сергея прошла отчётливая вибрация, словно рядом рухнула бетонная плита.       Из облака взметнувшейся пыли и ночного тумана выросла фигура, чьи пропорции не укладывались в голове. Это был не просто человек, а настоящая лавина из спутанной бороды и тяжелой кротовой шкуры. Великан выпрямился, едва не задевая головой ветви деревьев, и его тень полностью накрыла и Сергея, и припаркованный байк.       — Сириус! — проревел гигант, и его голос ударил в грудь не хуже звуковой волны. — Хорошо, что ты здесь! Я уж думал… Ох, Лили… Джеймс…       Он размазал слёзы по лицу кулаком величиной с добрую пивную кегу. Его взгляд, полный почти детского горя, сфокусировался на свертке в руках Сергея.       — Отдай его мне, Сириус, — пробасил он, делая тяжелый шаг вперед. — У меня приказ от Дамблдора. Я должен забрать Гарри прямо сейчас.       Сергей инстинктивно сжал сверток с ребенком левой рукой, а правую всунул в карман пальто, обхватив ту самую «щепку». Он не знал, что это за прибор и как он работает, но дерево снова отозвалось в ладонь едва заметной, предупреждающей вибрацией. В его мире, если к тебе подходил трехметровый амбал и начинал качать права, аргумент в кармане был единственным способом уравнять шансы.       — Назад, — процедил Сергей, и его голос, низкий и хриплый, прорезал рокот приближающегося тумана. — Я не знаю, кто такой этот твой Дамблдор, и мне плевать на его приказы. Мальчик остаётся со мной.       Хагрид замер. Его глаза-бусинки удивлённо округлились, а на широком лице отразилось полное непонимание. Он привык к Сириусу Блэку — шумному, дерзкому парню, который сначала смеялся, а потом думал. Но человек, стоявший перед ним сейчас, не имел с тем Сириусом ничего общего. В нем не осталось ни капли прежнего азарта.       Сергей смотрел на великана так, как смотрят на внезапное препятствие на ночной трассе: без ненависти, но с абсолютной готовностью идти на таран, если оно не сдвинется с места. Это был взгляд человека, который уже один раз видел финал и больше ничего не боялся.       — Да ты чего, Сириус? — Хагрид всплеснул руками, и этот жест был похож на взмах крыльев огромной мельницы. — Это же я, Хагрид! Ты ж его сам любил… Альбус сказал, что здесь ему небезопасно. Отдай мальчика, не дури!       Великан сделал ещё один тяжелый шаг, и асфальт под его сапогом снова отозвался глухим стоном.       Сергей выхватил палочку из кармана. Он понятия не имел, как работают эти штуки, но он отлично знал, что такое предельная концентрация. В его памяти всплыл тот самый последний миг перед ударом: ледяное спокойствие и всё усилие воли, вложенное в одну единственную цель.       Он направил деревяшку прямо в широкую грудь великана.       — Я сказал — отвали. Второго предупреждения не будет.       Хагрид сделал ещё один шаг, и его огромная тень окончательно поглотила Сергея.       Великан протянул руку — ладонь, способную раздавить человеческий череп, как спелый арбуз.       — Отдай его, Сириус... Не заставляй меня...       В этот момент в голове Сергея, как помеха на радиоволне, вспыхнул чужой обрывок воспоминания. Гулкий зал, свет свечей и чей-то голос, выкрикивающий короткое, хлесткое слово. Вместе с этим словом пришло ощущение — не магии, а отдачи от хорошего калибра.       Сергей не раздумывал. Он проговорил это слово сквозь зубы, вкладывая в него всю свою ярость за разбитую жизнь и за этот чертов холод.       — Экспеллиармус! — коротко, как выстрел, выдохнул он.       Воздух перед ним будто раскололся: раздался резкий, оглушительный хлопок, похожий на удар хлыста или выстрел из крупнокалиберной винтовки.       Из кончика «щепки» вырвался ослепительный луч алого света. Удар был такой силы, что Хагрида буквально снесло с места. Огромное тело великана отбросило назад, словно его на полном ходу протаранил невидимый тягач.       Хагрид рухнул на асфальт, выбив из него пыль, а его огромный розовый зонтик, который он судорожно сжимал в кулаке, вылетел в сторону и, кувыркаясь, исчез в кустах.       Сергей не стал ждать, пока гигант придёт в себя. Адреналин жег вены, а рука, державшая палочку, онемела от мощного выброса энергии.       Он бросился к мотоциклу.       Перекинуть ногу через седло, удерживая сверток с ребенком одной рукой, оказалось задачей не из легких, но тело Сириуса знало этот байк лучше, чем Сергей — свои старые ключи в гараже. Он прижал Гарри к баку, накрывая его своим телом и жесткой кожей куртки.       — Держись, малый. Сейчас будет весело, — прорычал он.       Сергей нажал на стартер. Тяжелый двигатель отозвался не просто рыком — он взвыл, выплевывая из труб сизое пламя. Это был звук чистой, необузданной мощи. Сергей крутанул ручку газа до упора, и байк, игнорируя законы гравитации, рванул не вперёд по дороге, а под острым углом вверх, вгрызаясь в ледяную ночную мглу.       Ветер мгновенно ударил в лицо, выбивая слезы и перехватывая дыхание, но Сергей только крепче сжал руль. Годрикова впадина с её руинами, безжизненными телами Поттеров и ошарашенным великаном стремительно провалилась вниз, превращаясь в горсть тусклых, безразличных огней.       Он не знал, как этот байк держится в воздухе без крыльев и опоры. Не знал, как долго продержится магия, прежде чем байк превратится в обычную груду железа и камнем рухнет вниз. Но прямо сейчас под ним была привычная вибрация мотора, в руках — живая душа, завернутая в шерстяное одеяло, а впереди — бесконечный чёрный коридор, в котором не было ни светофоров, ни правил, ни встречных фур.