Сердца и линии

***Решение*** Му Цин всегда ненавидел спонтанность. Его жизнь была выстроена как расписание поездов: четко, пунктуально, без отклонений. Работа, дом, книги, редкие выходы в свет с единственным другом Се Лянем — всё было предсказуемо. Возможно, именно поэтому в один из вечеров, листая ленту в телефоне, он наткнулся на фото татуировки и залип на минуту, а потом и на час. Геометрические узоры. Четкие линии. Никакой цветной «водянистой» ерунды. Только черный, только форма, только архитектура на теле. Мысль пришла неожиданно и пугающе: я хочу так. Она была настолько чужеродной для его аккуратного, выверенного мира, что Му Цин сначала отмахнулся. Но мысль вернулась через день. Потом еще через день. Она зудела под кожей, требуя воплощения. Через две недели он уже сидел в кресле у мастера, которого нашел через Се Ляня, а тот через своего парня Хуа Чэна, забитого словно раскраска. Се Лянь тот только ахнул: «Цин-гэ, ты? Тату? Да я скорее поверю, что Фэн Синь станет молчать целый день!» — Рисунок утвержден? — мастер поправил перчатки. — От грудины до паха, лобковая зона тоже затрагивается. Справитесь? Место чувствительное. — Я не для того сюда пришел, чтобы отказываться, — отрезал Му Цин, хотя внутри всё сжималось от страха. Боль была адской. Особенно когда машинка пошла по ребрам и ниже, по животу, спускаясь к паху. Му Цин вцепился в подлокотники, стиснул зубы и не издал ни звука. Только сжимал и разжимал пальцы, когда игла проходила по самым нежным участкам. Мастер только покачивал головой: «Редкий клиент. Кремень». Три сеанса. Три круга ада. Но когда всё зажило и Му Цин впервые увидел результат в большое зеркало, он замер. От ключиц, плавно огибая грудь, спускаясь по животу и уходя к паху, вился идеальный геометрический узор. Тонкие, как волос, линии переплетались с широкими черными полосами, создавая сложный, ритмичный рисунок. Он напоминал то ли чертеж неизвестного механизма, то ли древнюю вязь. Это было прекрасно. Это было его. ***Случайность*** Фэн Синь жил в соседней комнате уже два года. Он был полной противоположностью Му Цина: шумный, веселый, вечно разбрасывающий носки и занимающий ванну на час. Му Цин его тихо ненавидел и терпел только потому, что коммуналка в центре города стоила смешных денег, а комната Фэн Синя была отделена толстой стеной. После последнего сеанса Му Цин ходил заклеенный пленкой и в свободных футболках. Фэн Синь, конечно, заметил. — О, Цин-цзе, ты чего в балахоне ходишь? Фигуру прячешь? Растолстел? — подколол он как-то утром, когда они столкнулись на кухне. Му Цин наградил его взглядом, который мог бы заморозить небольшое озеро даже в разгар лета. — Не твое дело. — Ой-ой, какие мы нежные, — Фэн Синь засмеялся, но взгляд его на секунду задержался на шее Му Цина, где из-под воротника виднелся край пленки. Любопытство кольнуло, но он отмахнулся. Разгадка пришла через несколько дней. Фэн Синь вернулся с ночной смены около пяти утра. Усталый, злой, мечтающий только о душе. Он ввалился в квартиру, скинул кроссовки и, не включая свет, поплелся в ванную. Толкнул дверь — не заперто. И замер на пороге. Му Цин стоял под душем. Вода стекала по его спине, по плечам, по… Фэн Синь моргнул, думая, что ему мерещится от недосыпа. Но нет. Грудь и живот Му Цина, насколько можно было видеть в отражении зеркала, покрывал сложный черный узор. Четкие линии тянулись от ключиц, ныряли под воду, огибали соски, спускались по прессу и уходили ниже, туда, куда Фэн Синь старался не смотреть, но уже не мог оторваться. Му Цин, услышав щелчок двери, резко обернулся. На секунду их взгляды встретились. Фэн Синь увидел в его глазах ярость, смешанную с таким неподдельным ужасом, что ему самому стало стыдно. Но тело не слушалось. Он стоял как вкопанный, пялясь на это черное кружево линий на бледной мокрой коже. — Закрой дверь, — тихо, почти спокойно сказал Му Цин. От этого тона у Фэн Синя мурашки побежали по коже. — Я… полотенце… — прохрипел Фэн Синь, пятясь назад. — ЗАКРОЙ ДВЕРЬ. Дверь захлопнулась. Фэн Синь прижался к стене в коридоре и понял, что у него трясутся руки. И не только руки. ***Наваждение*** С этого дня жизнь Фэн Синя превратилась в ад. Он не мог думать ни о чем, кроме этих черных линий. Они преследовали его в душе, в постели, на работе. Он видел их перед глазами, когда закрывал веки: как вода стекает по груди Му Цина, огибая узор, как линии уходят вниз, туда, где… — Фэн Синь, ты клиента обслуживать будешь или в облаках витать? — гаркнул начальник, и Фэн Синь подскочил, понимая, что пялится в одну точку уже пять минут. Дома стало еще хуже. Он ловил каждый выход Му Цина из комнаты. Раньше его раздражала эта педантичная манера двигаться, эти вечные замечания по поводу разбросанных носков. Теперь каждый жест Му Цина казался ему невыносимо эротичным. Вот он поправляет воротник — и Фэн Синь представляет, как под тканью скрывается начало узора. Вот он тянется за чашкой на верхнюю полку — футболка задирается, открывая полоску живота, и Фэн Синь замирает, пытаясь разглядеть хоть кусочек линий. Му Цин, конечно, всё замечал. Сначала он думал, что Фэн Синь просто хочет его подколоть, высмеять. Но взгляд соседа был… другим. Голодным. Тяжелым. Таким взглядом не дразнят, таким взглядом раздевают. Они не разговаривали почти неделю. Фэн Синь боялся подойти, боялся, что не сдержится и ляпнет какую-нибудь глупость. А потом, в пятницу вечером, он напился. Не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы потерять контроль. Он ввалился на кухню, где Му Цин пил чай с книгой, и сел напротив. — Слушай… Цин-цзе… — начал он заплетающимся языком. Му Цин даже не поднял головы. — Я не твоя цзе. Иди проспись. — Не могу я спать, — Фэн Синь положил голову на стол и уставился на него снизу вверх. — Ты знаешь, что я теперь каждую ночь вижу? Твою татуировку. Я веду по ней языком. Отсюда, — он ткнул пальцем себе в ключицу, — и до самого… ну, ты понял. Му Цин поперхнулся чаем и уронил книгу на пол. Он поднял на Фэн Синя совершенно ошарашенный взгляд. — Ты… ты пьян. Заткнись. — Трезвее некуда, — Фэн Синь сел прямо. — Я серьезно, Му Цин. Я схожу с ума. Можно я просто… просто потрогаю? Один раз? — Совсем офонарел?! — Му Цин вскочил, опрокинув стул. — Я тебе что, экспонат? — Ты самое красивое, что я видел в жизни, — выпалил Фэн Синь. — И я не про лицо. Хотя лицо у тебя тоже… Но эти линии… Они как карта. И я хочу изучить каждую. Языком. Губами… Пересчитать… одну за другой… Повисла тяжелая тишина. Му Цин стоял, сжимая край стола, и смотрел на Фэн Синя так, словно видел впервые. В его глазах больше не было злости. Только растерянность и что-то еще, чему он сам боялся дать название. — Иди спать, — наконец сказал он тихо. — Завтра поговорим. Фэн Синь ушел. А Му Цин еще долго сидел на кухне, глядя в стену, и трогал пальцами свою шею там, где под футболкой начинался узор. ***Свидание*** Утром Фэн Синь проснулся с дикой головной болью и ужасом от того, что наговорил вчера. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и тихо стонал. — На, опохмелись. Рядом с кроватью звякнул стакан. Фэн Синь подскочил. На стуле сидел Му Цин, безупречно одетый, с идеальной укладкой, и смотрел на него абсолютно спокойным взглядом. — Ты… — Фэн Синь схватился за голову. — Му Цин, прости, я вчера… — Помню всё, — перебил Му Цин. — И про линии, и про язык. Очень… познавательно было. Фэн Синь застонал громче. — Но я пришел не за этим, — Му Цин встал и поправил манжет рубашки. — Ты вчера сказал, что хотел бы изучить эту карту. Я подумал… может, сначала стоит изучить того, на ком она нарисована? Фэн Синь замер, забыв про головную боль. — Ты предлагаешь… встречаться? — Я предлагаю пойти выпить кофе и поговорить, как нормальные люди, — Му Цин направился к двери. — Одевайся. Жду на кухне через полчаса. Если не придешь — забудем этот разговор. Дверь закрылась. Фэн Синь вылетел из кровати так быстро, что запутался в одеяле и грохнулся на пол, но даже не заметил боли. Первое свидание было неловким до смешного. Они сидели в маленькой кофейне, и Фэн Синь, обычно болтливый как сорока, не мог выдавить из себя ни слова. Му Цин тоже молчал, помешивая ложечкой латте. В какой-то момент их взгляды встретились, и они одновременно прыснули. — Ну и идиоты, — выдохнул Фэн Синь. — Сидим как два чучела. — Ты первый начал, — фыркнул Му Цин. — Со своим «можно потрогать». — А что, нельзя что ли? — Фэн Синь приободрился, увидев, что лед тронулся. — Не на первом свидании. — А на каком можно? — Посмотрим. Так и началось. Они ходили в кино (Фэн Синь проспал половину фильма, потому что не спал ночь перед этим, думая о Му Цине), гуляли по паркам (Фэн Синь купил мороженое и измазался, Му Цин закатил глаза и вытер ему щеку салфеткой), спорили о книгах (Фэн Синь считал, что читать — скучно, Му Цин обещал привязать его к стулу и заставить осилить хотя бы «Троецарствие»). За месяц Фэн Синь узнал Му Цина лучше, чем за два года соседства. Оказалось, что за маской высокомерного чистюли скрывается человек, который боится пауков, плачет над грустными фильмами, если их смотрит в одиночестве, и обожает печь яблочные пироги (которые потом стесняется предлагать и ест сам неделями). А Му Цин узнал, что за маской клоуна скрывается невероятно чуткий и внимательный парень, который запоминает, какой чай он пьет утром, и молча ставит чашку на его стол, пока он собирается на работу. И каждый вечер, прощаясь в коридоре, они замирали на секунду дольше, чем нужно. Каждый вечер взгляды становились тяжелее, дыхание — чаще. Но Му Цин не спешил. А Фэн Синь боялся спугнуть. ***Исполнение*** Всё случилось через месяц и три дня. Дождь барабанил по стеклу, создавая за окном сплошную серую стену. В комнате Му Цина горел только один ночник — мягкий, теплый свет делал помещение маленьким и уютным, отрезанным от всего мира. Фэн Синь сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и чувствовал, как пальцы Му Цина перебирают его волосы. Это было так естественно, так правильно, что у него самого руки чесались прикоснуться, но он сдерживался. Учился ждать. — Фэн Синь, — голос Му Цина прозвучал тихо, но в тишине комнаты каждое слово отдавалось эхом. — М? — Помнишь, что ты сказал тогда, пьяный? Фэн Синь напрягся. Этого разговора он боялся больше всего. — Я много чего сказал пьяный. Если я тебя оскорбил, то прости, я правда… — Ты сказал, — перебил Му Цин, и его пальцы замерли, — что хочешь провести языком по моим линиям. От ключиц и до самого низа. Фэн Синь замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Я… — он сглотнул. — Я помню. — Я думал об этом, — голос Му Цина звучал ровно, но Фэн Синь кожей чувствовал его напряжение. — Месяц думал. Каждую ночь. Боялся, что если это случится, то ты поймешь: рисунок интереснее, чем я сам. Что я… скучный. — Му Цин, — Фэн Синь резко развернулся, вставая на колени перед кроватью, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. — Посмотри на меня. Му Цин поднял глаза. В них плескалась такая непривычная, такая чуждая ему неуверенность, что у Фэн Синя сердце разрывалось. — Ты — самое лучшее, что было в моей жизни, — сказал Фэн Синь твердо. — И татуировка — это часть тебя. Без тебя это просто краска. Красивая, но мертвая. Мне нужен ты. Весь. С рисунком и без. С твоим вечным ворчанием, с твоими книжками, с твоими пирогами, которые ты ешь неделю, потому что стесняешься угостить. Ты понял? Му Цин смотрел на него долго. Очень долго. А потом медленно, словно принимая окончательное решение, потянул вверх край своей футболки. Футболка полетела на пол. Фэн Синь замер, забыв, как дышать. Перед ним была не просто татуировка, которую он видел мельком в ванной. Перед ним было произведение искусства, ожившее на коже самого желанного человека. Черные линии начинали свой путь от ключиц, плавно расходясь в стороны, огибая ключичные впадины, спускаясь на грудь. Там они переплетались в сложный геометрический узор: широкие полосы пересекались с тонкими, почти паутинными линиями, создавая иллюзию объема, движения. Узор огибал соски — Фэн Синь видел, как они уже напряглись, реагируя на прохладный воздух комнаты — и уходил дальше вниз, по рельефному прессу, подчеркивая каждую мышцу, каждую впадину. Линии спускались все ниже, сужаясь, становясь интимнее, и уходили под резинку домашних штанов, скрывая продолжение рисунка там, где Фэн Синь только мог догадываться. — Му Цин… — выдохнул он. Это прозвучало как молитва. — Не смотри так, — Му Цин дернулся, словно хотел прикрыться, но Фэн Синь перехватил его руки. — Стой. Не смей. Ты красивый. Самый красивый. Он поднялся с колен, садясь рядом на кровать, и протянул руку. Остановился в миллиметре от кожи, спрашивая взглядом разрешения. Му Цин кивнул. Чуть заметно. Но Фэн Синь увидел. Первое прикосновение было невесомым. Фэн Синь провел подушечками пальцев по началу узора на ключице, едва касаясь, словно боялся стереть краску. Кожа под пальцами была горячей, живой, и Му Цин вздрогнул, как от удара током. — Холодно? — шепнул Фэн Синь. — Нет. Просто… давно никто не трогал. — Я буду трогать. Часто. Если позволишь. Фэн Синь наклонился и прижался губами к тому же месту. Поцелуй был легким, почти невесомым, но Му Цин выдохнул так, словно Фэн Синь сделал нечто гораздо более интимное. — Я так долго этого ждал, — прошептал Фэн Синь в его кожу. — Каждую ночь представлял. — И как? — голос Му Цина дрогнул. — Совпадает? — Лучше. В сто раз лучше. Фэн Синь начал медленное путешествие. Он целовал каждую линию, каждый завиток узора. Его губы скользили по груди, очерчивая контуры широких полос, задерживаясь на пересечениях, где рисунок становился сложнее. Он чувствовал, как под его губами кожа покрывается мурашками, как Му Цин задерживает дыхание, когда язык проходит по особо чувствительному месту. Когда Фэн Синь добрался до соска, он специально провел языком по линии, которая огибала его, не касаясь самой вершины. Му Цин выдохнул что-то неразборчивое и вцепился пальцами в одеяло. — Не смейся, — выдохнул он. — Я и не думал, — Фэн Синь поднял голову, встречаясь с затуманенным взглядом. — Я любоваться буду. Можно? — Ты спрашиваешь каждые пять минут. — Потому что я хочу, чтобы тебе было хорошо. Если что-то не так — скажи. — Я тебя остановлю, если мне не понравится. А теперь продолжай. Фэн Синь усмехнулся и послушался. Он опустился ниже. Теперь его язык исследовал линии на животе. Здесь узор был особенно красивым: широкие черные полосы чередовались с тонкими штрихами, создавая иллюзию движения вниз. Фэн Синь вел языком по каждой полосе, смакуя контраст между гладкой кожей и чуть рельефными линиями татуировки. Он чувствовал, как под его языком напрягаются мышцы пресса, как Му Цин пытается сдерживать дыхание и проигрывает эту битву. С каждым движением языка вниз его дыхание становилось все более рваным, все более частым. — Фэн Синь… — выдохнул Му Цин, когда язык прошелся по линии прямо над пупком. — М? — Ты специально медлишь? — Да. — Зачем? — Чтобы ты запомнил каждую секунду. Как и я. Фэн Синь опустился еще ниже. Теперь его лицо было на уровне резинки штанов Му Цина, и он видел, как узор уходит под ткань. Несколько линий спускались по низу живота и исчезали, и Фэн Синь сгорал от желания увидеть продолжение. — Можно? — спросил он, касаясь пальцами резинки. Вместо ответа Му Цин сам приподнял бедра, позволяя стянуть штаны. Фэн Синь выдохнул. Узор продолжался. Линии вились по тазовым костям, спускались к бедрам, и — Фэн Синь почувствовал, как у него самого перехватывает дыхание — уходили в пах, окружая основание члена Му Цина сложным геометрическим рисунком. Черные линии на бледной коже создавали умопомрачительный контраст, и Фэн Синь понял, что еще никогда не видел ничего эротичнее. — Ты… — он сглотнул, пытаясь справиться с голосом. — Ты гений. Или сумасшедший. Или и то, и другое. — Больно было, — тихо сказал Му Цин. — Когда там делали. Но я хотел, чтобы было красиво. — Красиво? — Фэн Синь рассмеялся, но смех вышел хриплым. — Это не слово. Это… это… я даже не знаю. Он наклонился и прижался губами к линии на тазовой кости. Му Цин дернулся, выдыхая. Тогда Фэн Синь провел языком по этой линии, медленно, смакуя, чувствуя, как дрожит под ним тело. — Тебе нравится? — шепнул он, не отрываясь от кожи. — Ты… издеваешься? — Нет. Просто хочу знать. — Да. Нравится. Очень. Фэн Синь продолжил. Его язык путешествовал по линиям, спускаясь все ниже, к тому месту, где узор становился особенно интимным. Он обводил линии вокруг паха, специально избегая самого центра, дразня, заставляя Му Цина выгибаться и сжимать простыни. — Фэн Синь, — голос Му Цина сорвался на хрип. — Если ты не… — Если я не что? — Если ты сейчас же не… я… — Ты что? Му Цин дернул его за волосы, приподнимая голову, и посмотрел в глаза. В его взгляде было столько желания, что у Фэн Синя перехватило дыхание. — Иди сюда, — сказал Му Цин. — И целуй меня. А потом мы продолжим. Вместе. Фэн Синь поднялся, нависая над ним, и впился в его губы поцелуем. Это не было нежным — это было голодным, требовательным, отчаянным. Их языки сплелись, и Фэн Синь чувствовал на губах собственный вкус — привкус кожи Му Цина, который он только что целовал. — Ты не представляешь, как я тебя хочу, — выдохнул он в перерыве между поцелуями. — Представляю, — Му Цин усмехнулся, скользнув рукой вниз и сжимая его через ткань джинс. — Очень даже представляю. Фэн Синь зашипел, запрокидывая голову. — Так нечестно. — А кто говорил про честность? — Му Цин расстегнул его джинсы, стягивая их вместе с бельем. — Ты полчаса мучил меня своим языком. Теперь моя очередь. — Я не мучил, я… — Заткнись. Му Цин поцеловал его снова, а его рука обхватила член Фэн Синя, начиная медленные, дразнящие движения. Фэн Синь выдохнул ему в рот, теряя способность мыслить. — Му Цин… я недолго… если ты так… — А кто сказал, что я спешу? — Му Цин улыбнулся в поцелуй, и это была улыбка хищника. — Ложись. Фэн Синь послушно перевернулся на спину, и Му Цин навис над ним, продолжая целовать, одновременно работая рукой. Но Фэн Синь чувствовал, что этого мало. Ему нужно было больше. — Подожди, — он остановил руку Му Цина. — Я хочу тебя. По-настоящему. Му Цин замер, встречаясь с ним взглядом. — Ты уверен? — Никогда не был так уверен… Му Цин кивнул и потянулся к тумбочке, доставая смазку и презерватив. Фэн Синь смотрел, как он готовится, и чувствовал, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. — Только… — начал Му Цин, но замолчал. — Что? — Если я сделаю что-то не так… ты скажи. Я никогда… с мужчиной… первый раз. Фэн Синь потянул его к себе, целуя в лоб, в нос, в губы. — Я тоже. Но мы разберемся. Вместе. Му Цин кивнул, успокаиваясь, и опустился ниже, покрывая поцелуями грудь Фэн Синя, его живот, спускаясь все ниже. Фэн Синь застонал, когда горячий рот сомкнулся вокруг него, но Му Цин быстро поднялся обратно. — Не отвлекайся, — сказал он с хитрой улыбкой. — Я хочу видеть твое лицо. Он открыл смазку, выдавил на пальцы и, закусив губу, потянулся назад, к себе. Фэн Синь смотрел, как меняется выражение его лица — сосредоточенность, легкая гримаса дискомфорта, потом расслабление. — Можно? — спросил Му Цин, заканчивая подготовку. — Ты спрашиваешь? — Хочу, чтобы ты тоже был готов. Фэн Синь кивнул, и Му Цин, устроившись сверху, медленно, очень медленно начал опускаться. Оба выдохнули одновременно. Фэн Синь — от ощущения тесноты, жара, нереальности происходящего. Му Цин — от боли, смешанной с удовольствием, от полноты, от того, что это наконец случилось. — Тихо, тихо, — Фэн Синь гладил его бедра, не делая резких движений. — Дыши. Не спеши. — Я… сейчас… — Му Цин замер, привыкая, а потом начал медленно двигаться. Фэн Синь смотрел на него снизу вверх и не верил своим глазам. Му Цин — его Му Цин, такой обычно сдержанный, холодный, неприступный — сейчас сидел на нем, запрокинув голову, с приоткрытым ртом, и черные линии его татуировки ходили ходуном при каждом движении. — Боже, какой ты красивый, — выдохнул Фэн Синь, не в силах сдержаться. Му Цин открыл глаза, посмотрел на него — и улыбнулся. Той самой редкой улыбкой, которую Фэн Синь видел всего несколько раз. — Сам такой, — ответил он и двинулся быстрее. Фэн Синь не выдержал. Он приподнялся, переворачивая их, меняя позицию, и теперь нависал над Му Цином сам. Он смотрел на него сверху вниз — на разметавшиеся по подушке волосы, на затуманенные глаза, на прикушенную губу, на черные линии, которые тянулись по его груди, по животу, уходили вниз, туда, где их тела были соединены. — Я люблю тебя, — сказал Фэн Синь, начиная двигаться. — Слышишь? Люблю. Му Цин не ответил словами. Он просто обхватил его ногами, притягивая ближе, и застонал в голос, когда Фэн Синь вошел особенно глубоко. Ритм ускорялся. Фэн Синь двигался все быстрее, чувствуя, как приближается развязка. Му Цин под ним выгибался, царапал спину, выкрикивал его имя вперемешку с бессвязными словами. — Фэн Синь… я уже… пожалуйста… Фэн Синь перехватил его член рукой, начиная двигать ладонью в такт толчкам. Этого оказалось достаточно. Му Цин вскрикнул, выгибаясь дугой, кончая им на живот, и это последнее сжатие внутри подбросило Фэн Синя за грань. Он уткнулся лицом в шею Му Цина, чувствуя, как пульсирует внутри него, и выдохнул последнюю мысль, которая успела сформироваться в голове: — Ты… меня… с ума сводишь! Они лежали, тяжело дыша, переплетенные, покрытые потом и смазкой. Фэн Синь первым пришел в себя настолько, чтобы поцеловать мокрый висок Му Цина. — Ты как? — Мокрый, — выдохнул Му Цин. — И счастливый. Дурак. — Сам дурак. Фэн Синь осторожно вышел, поморщившись от потери тепла, и тут же притянул Му Цина к себе, обнимая. — Надо бы в душ. — Успеем. — Му Цин. — М? — Я серьезно. Я люблю тебя. И твои линии. Все до одной. Му Цин молчал долго. Фэн Синь уже начал волноваться, не сказал ли чего лишнего, но потом почувствовал, как тонкие пальцы гладят его по спине. — Я тоже, — тихо сказал Му Цин. — Люблю. Тебя. Идиота. Фэн Синь улыбнулся в темноту и поцеловал его в макушку. — Я знаю. За окном все еще лил дождь, но в комнате было тепло и уютно. И черные линии на коже Му Цина в свете ночника казались дорожной картой — картой, по которой Фэн Синь готов был путешествовать всю оставшуюся жизнь. ***Вместе*** Утром Фэн Синь проснулся от того, что кто-то аккуратно перебирал его волосы. Он открыл глаза и увидел Му Цина, который сидел рядом, опершись спиной о стену, с книгой в руках. Солнце золотило его кожу, и татуировка казалась не черной, а темно-синей. — Доброе утро, — хрипло сказал Фэн Синь. — Доброе, — Му Цин даже не отвлекся от книги. — Ты храпишь. — Не храплю я. — Храпишь. Как трактор. — Это я диких зверей отгоняю, — Фэн Синь потянулся и, не вставая, положил голову ему на колени, заглядывая в книгу снизу вверх. — Что читаешь? — Не твое дело. — Му Цин. — Книгу про то, как приручить соседа-идиота, — Му Цин захлопнул том и посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде было что-то новое. Мягкость, которой Фэн Синь раньше не видел. — Получилось? — улыбнулся Фэн Синь. — Посмотрим, — Му Цин наклонился и поцеловал его в лоб. — Вставай, завтрак стынет. — Еще пять минут. — Нет. Сейчас. — Цин-цзе… — Я сказал — сейчас. Фэн Синь вздохнул и встал. Но по дороге на кухню обнял Му Цина со спины, уткнувшись носом в шею, и прошептал: — Я люблю твои линии. Все до одной. И тебя. Му Цин замер на секунду, а потом, не оборачиваясь, тихо ответил: — Я знаю. Пошли есть. И Фэн Синь пошел. Потому что теперь у него была целая жизнь, чтобы изучать эту карту — карту, нарисованную черными линиями на коже самого дорогого для него человека.