Впусти меня

День. Нет. Это не просто день. Это намного, намного больше. Это самое лучшее событие, которое могло произойти за последние полгода — за все эти бесконечные, тягучие, как патока, месяцы, запертые в четырёх стенах портлендского дома, где каждый угол напоминал о том, что он чужой, что он здесь временно, что он — обуза для собственного отца. Сегодня всё иначе. Они с отцом едут в его машине — стареньком, но ухоженном «Форде» с потертыми сиденьями и приятным запахом бензина, смешанным с ароматом кофе из термокружки Фрэнка. В магнитоле завывают Radiohead, и Том Йорк словно выдирает из груди Эдди все те чувства, которые он так старательно прятал глубоко внутри, за семью замками, за двадцатью слоями отрицания и апатии. Сквозь стекло проникают лучи дневного солнца — уходящего летнего солнца, такого щедрого и тёплого, каким оно бывает только в последние дни августа, когда уже чувствуется приближение осени, но ещё можно притворяться, что тепло будет длиться вечно. Солнечные зайчики пляшут по салону, заставляя блестеть вновь подстриженные волосы — вчера Фрэнк отвёз его к парикмахеру, и Эдди впервые за полгода позволил кому-то прикасаться к своей голове, и это было странно, но не неприятно — и всё ещё бледноватую, но уже не мертвенно-серую, не землистую кожу. В целом, если оценивать объективно, это не так плохо: он выглядит намного лучше, чем три недели назад, когда он был по-настоящему мерзким — с сальными, висящими сосульками волосами, с впалыми, как у узника концлагеря, щеками, с тёмными кругами под глазами и взглядом утопленника, который уже не надеется, что его вытащат. Сейчас он был… Плох? Отвратителен? Не очень свеж? Он перебирает в голове эпитеты, примеряет их к себе, как неудобную одежду, и не может выбрать подходящий. Без разницы, решает он наконец. Главное — больше не мерзкий. Главное — он едет. Движется. Живёт. Дышит не только для того, чтобы доказать, что ещё может, а потому что впереди есть что-то, ради чего стоит дышать. Дневное солнце уходящего лета грело дороги и весь мир, разливалось по асфальту золотистыми лужами, дрожало в воздухе маревом, поднималось от нагретого покрывала тонкими струйками. Впервые за всё время своего пребывания в Портленде Каспбрак с замиранием сердца следит за мелькающими мимо деревьями, домами, людьми и машинами. Раньше он смотрел на них сквозь тонированное стекло отцовской машины равнодушно, как на декорации в плохом фильме, который его совершенно не касается. Они были просто картинками за окном, не имеющими к нему никакого отношения. Сегодня всё иначе. Город уже не казался чужим и холодным. Он нежданно, вопреки всем ожиданиям, стал тёплым, прекрасным и живым. Каждый кирпич в стенах старых зданий, каждая неоновая вывеска над круглосуточной закусочной, каждый прохожий с собакой на поводке — всё это дышало обещанием. Обещанием новой жизни, новых встреч, новых возможностей. Визуально Портленд точно был получше Дерри — шире улицы, выше дома, больше зелени. Оно и понятно: не было даже смысла сравнивать его родной маленький город, где каждый угол пропитан запахом материнских духов, каждое здание хранит память о школьных буднях, каждая скамейка напоминает о том, как они с Биллом сидели и болтали ни о чём, — с этим местом. Здесь всё было новым. Чистым. Ничьим. И это «ничьё» можно было заполнить собой. Настроение тоже было приподнятым, что удивительно. Или нет. Пока Эдди не понял. Он вообще перестал понимать свои эмоции в последние месяцы — они приходили и уходили без спроса, как непрошеные гости, которые врываются в дом среди ночи и устраивают там погром. Сегодняшнее чувство было другим: лёгким, почти забытым. Однако он был счастлив начать другую жизнь, о которой не мечтал. Потому что мечтать он разучился. Всё, на что он был способен последние полгода — это выживать, держаться, не сломаться окончательно. Ещё в этом году, размышляя о приближающемся выпускном, парнишка представлял, как купит кресло-качалку — такое же, как у матери, только новое, с деревянными подлокотниками и мягкой обивкой, — поставит рядом с её креслом, и они вместе будут каждый день сидеть у телевизора, обсуждая мерзких подростков из новостей, тупоголовых взрослых, которые всё делают не так, и злобных стариков, которые только и ждут, чтобы испортить жизнь молодым. Эта картинка была такой отчётливой, такой уютной в своей удушающей предсказуемости, что иногда он ловил себя на том, что улыбается ей. Всё-таки жизнь провела равноценный обмен. Стоп. Так нормально вообще думать о смерти матери? О том, что её уход — это равноценный обмен на что-то? Он замирает, прислушиваясь к себе, ожидая привычной волны вины, стыда, отвращения к самому себе. Но ничего не приходит. Только лёгкое недоумение. Да, наверное, нормально. Главное же, что он рыдает, когда представляет, как висит на том самом старом дубе, под которым мальчишки сидели летом, прячась от палящего солнца, с переломанной шеей. Рыдает по ночам, уткнувшись лицом в подушку, чтобы отец не слышал. Рыдает от того, что Билл не позвонил ни разу за эти годы, не написал, не дал о себе знать. Рыдает от того, что мать умерла, а он так и не успел сказать ей, что… что? Что он её ненавидел? Что он её любил? Что он не знает, как жить без неё? Возможно, это тоже какой-то прогресс этих пяти стадий принятия, о которых пишут в интернете. Торг? Депрессия? Гнев? Он сбился со счёту где-то между отрицанием и гневом, застрял там, как в болоте. Но если он может думать о смерти матери без немедленного приступа паники, если он может анализировать свои чувства, а не просто тонуть в них — значит, что-то меняется. Отвлёкся. Опять. А вот это точно не было удивительным. Реально было вообще думать о чём-то, кроме мёртвой матери, приходящей к нему каждую ночь? Соня Каспбрак лежит в земле в другом городе, в земле, пропитанной влагой и червями, в гробу, который он заказывал и оплачивал, стоя в похоронном бюро с совершенно пустой головой. Но даже сейчас, даже мёртвая, она занимает большую часть его жизни, его мыслей, его кошмаров. Она въелась в него, как радиация, как плесень в стены старого дома, которую невозможно вывести никакими средствами. И Билл. Денбро. Этот парень вообще мог быть где угодно — мог учиться в Калифорнии, работать в забегаловке где-нибудь в Техасе, жениться на какой-нибудь дурочке с ослепительной улыбкой, родить детей, купить дом с белым заборчиком. Или, как и мать, быть удобрением для земли — Эдди иногда думал и о таком варианте, и от этой мысли становилось одновременно легче и страшнее. Легче — потому что тогда исчезала последняя надежда, а надежда — это мучительно. Страшнее — потому что терялся последний якорь в прошлом. Но Билл не был мёртв. Билл просто исчез. И теперь он тоже стал преследовать бывшего друга — в снах, в воспоминаниях, в те моменты, когда Эдди останавливался и смотрел в одну точку слишком долго. Соня всегда ненавидела друга сына. У неё была на это тысяча причин, которые она озвучивала каждый раз, когда Билл уходил из их дома: у мальчика слишком идеальная семья, слишком любящие родители, слишком много денег, слишком громкий смех, слишком рыжие волосы. В отличие от их скромной, неполной ячейки общества, как она называла их семью из двух человек. Билл был живым напоминанием о том, чего у них нет и никогда не будет. Но стоило Соне сдохнуть — Эдди поймал себя на этом слове и удивился, что оно не вызвало привычной боли, — так она сразу поманила его фантом пальчиком, и теперь они в своём странном союзе измываются над сознанием Эдварда. Мать и друг, объединившиеся по ту сторону реальности. Это справедливо вообще с её стороны? Почему она вспомнила о Денбро именно сейчас? Ещё при жизни, когда друг бесследно исчез, мать запретила вообще говорить о нём. «Забудь этого мальчика, Эддичка, — говорила она, поглаживая его по голове своей прохладной ладонью. — У него своя жизнь, у тебя — своя. Хорошие мальчики не дружат с такими, как этот Денбро». И отчитывала сына за слёзы, когда он, сидя на подоконнике в своей комнате, вглядывался в даль, надеясь, что увидит русую голову на велосипеде, приближающуюся к дому Каспбраков. Он ждал месяц. Потом два. Потом полгода. Потом перестал ждать. Но окно больше никогда не закрывал — на случай, если Билл всё-таки приедет, если ему просто нужно было больше времени, если он потерял адрес, если… Глупости. Билл не приедет никогда. И Сона права только в одном — у него теперь своя жизнь. — Мы на месте. — Фрэнк потрепал сына за плечо, пытаясь разбудить в его стеклянных, устремлённых в пустоту глазах сознание. Ладонь отца была тёплой, чуть шершавой, надёжной. Эдди дёрнулся и моргнул, включаясь. Всё, стоп. Стоп. Он увидится с ними ночью, это неизбежно, как восход луны, как смена дня и ночи, как дыхание. А сейчас нужно посвятить себя миру реальности. Сейчас есть только здесь и только сейчас. Парень схватил свой походный рюкзак — старый, школьный ещё, с выцветшей нашивкой на лямке — со всем самым важным: документами в прозрачном файлике, ежедневником в твёрдой обложке, зарядкой для телефона, пачкой лекарств в пластиковом контейнере, парой книг, которые мама когда-то называла «бесполезным чтивом» (Сэлинджер, Паланик, даже один томик Кинга, купленный тайком). Выслушал наставления отца и просьбу приезжать хотя бы на выходных — в голосе Фрэнка дрожала такая отчаянная надежда, такое неприкрытое, почти детское ожидание, что у Эдди защемило где-то под ложечкой, в том самом месте, где живёт вина. — Конечно, пап. — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Обязательно. Потом вышел из машины, хлопнул дверью — аккуратно, но достаточно громко, чтобы отец услышал, что сын вышел, что всё в порядке — и остановился. Он замер напротив большого здания с горящими глазами. Здание было не просто зданием — это был портал в другую жизнь. На плече висел рюкзак, привычно оттягивая лямкой плечо, а в правой руке уже был раскрыт ежедневник с прикреплённой на верёвочку ручкой. Этот ритуал — открыть ежедневник, проверить план, зачеркнуть выполненное — успокаивал его больше любых таблеток. Порядок. Структура. Контроль. Раскрыт он был на плане дня, который Эдди составил вчера вечером, тщательно выверяя каждую строчку, каждую запятую, каждую букву. Он писал его три раза, перечёркивая и начиная заново, пока формулировки не показались ему идеальными. Первый пункт он с улыбкой зачеркнул — аккуратно, жирной чертой, с наслаждением провёл ручкой по бумаге. Пункт гласил: «Доехать до новой жизни». И он это сделал. Он здесь. Миссия выполнена. Теперь оставалось только шагнуть внутрь. Здание было пять этажей в высоту и, непонятно насколько, но достаточно длинное — оно тянулось вдоль улицы, как каменная гусеница, как огромный корабль, пришвартованный в море города. Его восхищало количество окон — десятки, сотни окон, на которых были разные наклейки: цветочки, черепа, эмблемы музыкальных групп, забавные смайлики, даже один радужный флаг. На некоторых подоконниках виднелись книжки и тетрадки, разложенные для просушки или просто забытые. Где-то даже можно было заметить мелькающие силуэты — кто-то учил, кто-то пил кофе, кто-то просто смотрел вдаль, как недавно смотрел он сам. Кто-то из них, возможно, станет его Уильямом Денбро — два. Номер два. Версия 2.0. Патч с исправлением всех ошибок оригинальной версии. Только без исчезновений, без предательства, без пустоты в груди, когда просыпаешься утром и понимаешь, что больше никогда не услышишь его голос. Он сделал неуверенный шаг ко входу, будто пытаясь пройти сквозь портал, который видит только он. Стеклянные двери разъехались перед ним с тихим шипением, пропуская внутрь, и это шипение показалось ему самым прекрасным звуком на свете. Как только нога уверенно упёрлась в кафельный пол вестибюля, выложенный шахматной клеткой, он широко улыбнулся, почувствовал неожиданный прилив энергии и зашагал вперёд. Внутри пахло моющим средством с запахом лимона, пластиком, краской и сотнями чужих жизней, оставивших здесь свои запахи. Вестибюль был огромным — с высоким потолком, колоннами, доской объявлений, заклеенной разноцветными листовками, и стойкой администратора, за которой сидела женщина средних лет с добрыми, чуть уставшими глазами и пышными седеющими волосами, собранными в небрежный пучок. Получив ключ от комнаты — тяжёлый, металлический, с биркой 307, — заведомо расположив к себе коменданта своей фирменной улыбкой Эдди, той самой, которой он когда-то обезоруживал учителей, он направился к своему новому жилищу на третьем этаже. Женщина также выдала ему электронную карту для свободного прохода, подробно, с остановками и жестами, объяснила, как добраться до его комнаты, и по просьбе самого парня выдала толстый документ с правилами поведения — целую брошюру страниц на десять, отпечатанную на глянцевой бумаге и пахнущую свежей типографской краской. Сразу же отметив второй пункт в своём списке — «Познакомиться (и понравиться) с комендантом» — Каспбрак довольно улыбнулся и направился в нужном направлении. Он чувствовал себя охотником за выполненными миссиями, и это чувство было удивительно приятным. Здесь был лифт — большая металлическая кабина с зеркальными стенами и панелью с кнопками. И хоть это восхитило парня (ведь в Дерри не было ни одного здания с подобной техникой, кроме разве что больницы, куда они с матерью таскались по любому поводу), он по старинке пошёл в сторону лестницы. Он читал про смерти в этих металлических коробках от нехватки кислорода, когда люди застревали между этажами на несколько часов и задыхались. Про тросы, которые рвутся в самый неподходящий момент, отправляя кабину в смертельный полёт. Про двери, которые открываются, а там — пустота. Лифты, которые вроде были созданы для помощи человеку, а не как средство смерти, вызывали у него священный, почти религиозный ужас. И даже пробовать на нём покататься не было никакого желания. Лестница — это безопасно. Лестница — это предсказуемо. Лестница — это контроль. Поднимаясь на нужный этаж, он слышал, как стучат его собственные шаги по бетонным ступеням — ритмично, уверенно, эхо разносилось по лестничному пролёту, отражаясь от стен. Где-то сверху доносились голоса, смех, звук хлопающей двери, обрывки разговоров. Жизнь кипела, пульсировала, дышала. И он был частью этого пульса. Добравшись до третьего этажа, он толкнул тяжёлую металлическую дверь с табличкой «3 этаж» и вышел в коридор. И резко вздохнул со свистом, останавливаясь на пороге. Тут и там сновали студенты — кто-то тащил стопку книг, подбородком придерживая верхнюю, кто-то болтал по телефону, прижав трубку плечом и размахивая свободной рукой, кто-то жевал яблоко на ходу, кто-то нёс тарелку с бутербродами в общую кухню. Смеясь, обсуждая летние каникулы, как пройдёт учебный год, кто с кем встречается, кто кому изменил, какой профессор ставит автоматы, а какой валит на экзаменах. Здесь были и девушки, и парни, кампус был общим, и это скорее был плюс, ведь смазливый Эдди внешне нравился чаще девочкам — материнские гены давали о себе знать: тонкие, почти аристократические черты лица, большие выразительные глаза, обрамлённые длинными ресницами, аккуратный прямой нос, пухлые губы. Просто он никогда не интересовался общением с ними. Они казались ему существами из другой галактики — слишком громкими, слишком непонятными, слишком эмоциональными, слишком… другими. Он не знал, о чём с ними говорить, как себя вести, как шутить. С ними нужно было быть кем-то другим, а он не умел притворяться. Возможно, здесь он найдёт ту, с которой будет интересно. Посмотрим. Уверенными шагами, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не выдать своего волнения (хотя сердце колотилось где-то в горле), он шёл к двери с номером 307. Цифры блестели свежей краской на тёмном дереве — три, ноль, семь. Забавно. Две любимые цифры — три и семь — были в номере его комнаты. Три — число гармонии, равновесия, троицы. Семь — число удачи, магическое, счастливое. Он читал об этом в какой-то книге по нумерологии, которую мать запрещала, считая «бесовщиной» и ересью, достойной только проклятых душ. Это явно знак, никак иначе. Вселенная подаёт ему сигнал, протягивает руку помощи. Он остановился у двери, прижав к груди тетрадки, и с восхищением оглядел её. Ещё один портал. За этой дверью — его новая жизнь. Его территория. Его убежище. Провернув ключ в замке — металл приятно щёлкнул, поддаваясь, с лёгким сопротивлением, — он вошёл внутрь, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Прислонился сильно, всем весом, будто пытаясь запечатать вход, сделать этот момент необратимым. Сердце колотилось где-то в горле, отдавалось в висках глухими ударами. Комната встретила его запахом свежего ремонта — краски, побелки, нового линолеума — и чего-то неуловимо казённого, но чистого. Ему повезло, а возможно, на это повлиял отец, который, кажется, был готов на всё, лишь бы облегчить сыну жизнь, но факт оставался фактом: в комнате он был один. Никакой второй кровати, никакого соседа. Только он. Это был минус, огромный минус в плане поиска друзей. Ведь на форумах, которые он читал ночами, запоем, как маньяк, как религиозный фанат, изучающий священные тексты, писали, что легче всего сдружиться именно с соседом по комнате. Общие стены, общий храп, общие проблемы с сантехникой и комендантами — это сближает быстрее любых разговоров. Однако это был и плюс, причём огромный, настолько весомый, что перевешивал все возможные минусы. Ведь вряд ли парень, живущий с ним, хотел бы продолжать общение после первой же ночи, когда шатен кричит, трясётся, покрывается холодным потом и постоянно просыпается с дикими, выпученными глазами, не понимая, где находится и что происходит. Вряд ли кто-то захочет делить комнату с ходячим кошмаром, с живым воплощением ночного ужаса. Всё-таки на чаше весов плюс значительно перевешивал минус, а значит, нет повода печалиться. Он так и стоял у двери, не двигаясь, оглядывая своё новое место, впитывая каждую деталь, каждую мелочь, каждую пылинку в луче света. Слева от него стоял шкаф — стандартный, встроенный, с раздвижными дверцами-купе и зеркалом на одной из них. Достаточно средний по размеру, но и у шатена не было так много вещей. Вся его сознательная жизнь, все восемнадцать лет, вместились в один рюкзак и пару пакетов, которые отец должен был привезти позже. Эта мысль кольнула чем-то похожим на грусть, но он отогнал её. Перед шкафом стояла односпальная кровать — узкая, длинная, с тонким матрасом в чехле. Застелена она была казённым бельём: серая простыня, серая наволочка на плоской подушке, тонкое байковое одеяло в таком же сером пододеяльнике. Пахло от всего этого прачечной, хлоркой и чужим. Визуально кровать выглядела чистой, но он всё же сходит позже за новым бельём — мать учила: никогда не доверяй чужой чистоте. Своё бельё он привёз — мягкое, голубое, пахнущее домом. Справа от кровати, прямо перед ним, находилось окно — большое, залитое светом. У окна стоял письменный стол — старенький, с облупившейся краской на углах, но крепкий, устойчивый, с выдвижными ящиками. Он напомнил ему тот самый стол в Дерри, за которым он просидел столько часов, склонившись над учебниками и конспектами, пока мать гремела посудой на кухне и ворчала что-то себе под нос. Тот стол был свидетелем его одиночества, его побед и поражений. Этот станет свидетелем нового. Слева на стене были полочки — три штуки, деревянные, встроенные прямо в стену. Пустые, чистые, ждущие, когда их заполнят. На них парень расположит свои книжки и тетради, расставит по алфавиту или, может быть, по цвету корешков, как любил делать раньше. Порядок успокаивал. Ну и там же была дверь в уборную с ванной — узкую, белую, с матовым стеклом в двери. Сбросив вещи на кровать — рюкзак глухо стукнулся о матрас, — он зашёл в ванную и вдохнул полной грудью. Кафель на стенах блестел, раковина была девственно чиста, без единого развода, зеркало отражало его самого без искажений. Унитаз сиял белизной. Даже душ выглядел так, будто им никогда не пользовались. Пахло как надо — чистящими средствами, хлоркой и стерильностью. Значит, повторно убираться не придётся. По крайней мере, сегодня. Да и вообще ему и в этом повезло, ведь, как он вычитал на тех же форумах, чаще санузлы бывают общие, на этаже, с вечными очередями по утрам, с чужими волосами в душевой кабине, с забытыми чужими бритвами и запахом чужого пота. А у него есть личный! Свой собственный, отдельный, закрывающийся на ключ санузел! Это слово — «личный» — грело почти как материнские объятия когда-то. Довольный общей обстановкой, он вернулся в комнату, подошёл к столу, отодвинул жёсткий деревянный стул, ножки противно скрипнули по полу, и сел. Достал ежедневник из рюкзака, открыл на нужной странице. Итак. Нужно пройтись по плану. Эдди пробежался глазами по строчкам, выведенным аккуратным, почти каллиграфическим почерком, которым он так гордился: 1. Доехать до новой жизни. — Зачёркнуто. Выполнено. Хорошо. 2. Познакомиться (и понравиться) с комендантом. — Зачёркнуто. Выполнено. Отлично. 3. Дойти до комнаты и изучить её. — Пока не зачёркнуто. Нужно осмотреть всё тщательнее. 4. Разобрать вещи. — Пока нет. 5. Найти друзей! — Жирным шрифтом, с восклицательным знаком. Да, бред, но как есть. Если бы он мог, то пятый пункт был бы первым. Самым главным. Самой важной миссией. Всё-таки его переезд сюда состоялся ради этого. Ради людей. Ради нормальности. Ради того, чтобы перестать быть призраком. Однако всё ещё не было понимания, как ему это сделать. Да, у него был текст, заученный на случай столкновения с кем-нибудь, отрепетированный перед зеркалом десятки раз, с разными интонациями и выражением лица: «Привет, я Эдвард, можно просто Эдди. Я новенький, только сегодня заселился. А ты? Чем занимаешься?». Но… Что делать сейчас? Покажется ли он странным, если постучится в соседние комнаты и попробует просто пообщаться с кем-то? Не сочтут ли его маньяком, социопатом, или того хуже — назойливым придурком, от которого нужно держаться подальше? А о чём говорить? О чём вообще говорят нормальные люди? Рассказывать, как рыдал последние месяцы, уткнувшись лицом в подушку? Как любил школу — эту школу, где у него не было друзей, кроме одного, который потом исчез? Как хочет найти друзей, потому что невыносимо одиноко в этой жизни? Ведь в его жизни не было абсолютно ничего, что могло бы хоть немного заинтересовать нормальных людей. Ни походов с ночёвкой у костра. Ни вечеринок с алкоголем и глупыми играми. Ни историй из летних лагерей, где он, конечно, никогда не был. Ни забавных случаев с ночными похождениями. Только книги. Только болезни. Только мама. У Билла такое было — умение рассказывать, увлекать, заражать своей энергией, делать даже скучные вещи интересными. А вообще у него была просто харизма — это слово Каспбрак вычитал в какой-то статье и запомнил навсегда. Харизма — это когда люди хотят быть рядом с тобой просто потому, что ты есть. И Билл был ею наделён сполна. Да и они были детьми, и многого им не было нужно. Достаточно было просто сидеть рядом и молчать. Сейчас всё сложнее. Сейчас нужно быть интересным. А он — пустота. — Чёрт! — воскликнул шатен и отбросил ручку, которая со стуком покатилась по столу и упала на пол. Он резко отодвинулся на стуле, ножки снова противно скрипнули. Да, это полный бред! О каких друзьях может идти речь вообще? Эдвард Каспбрак, просидевший дома столько времени, читая с мамочкой книги по медицине и рассматривая атласы анатомии, где все эти мышцы и кости, артерии и вены казались такими далёкими от реальной жизни. Мальчик, который боялся выйти на улицу без разрешения, боялся воды, боялся грязных рук, боялся всего на свете. Как он вообще планировал создать из себя кого-то, в чьей жизни не было травмирующих событий в лице Сони Каспбрак и Уильяма Денбро? Как вытравить из себя эти пятна, эти шрамы, которые стали частью его личности? Как сделать вид, что он — обычный девятнадцатилетний парень с обычными проблемами? Как? КАК? Он же больше ничего из себя не представляет — просто набор фобий, привычек и медицинских терминов, заученных наизусть, чтобы угодить матери. Просто мальчик, который слишком много читал и слишком мало жил. Да и выглядит он ужасно сейчас, в этом казённом свете, при этой дурацкой лампе дневного света. Кто захочет общаться с таким? С этим бледным, тощим, с красными глазами и впалыми щеками? Последняя мысль заставила вскочить его на ноги и помчаться к зеркалу в ванной. Он влетел в маленькую комнату, вцепился пальцами в холодный край раковины, вглядываясь в своё отражение с такой интенсивностью, будто видел врага. Оттягивал нижние веки вниз, всматриваясь в белок, в эти красные, воспалённые дорожки лопнувших сосудов. Хотя даже слепой бы увидел, какие красные у него были глаза — опухшие, воспалённые, с сеткой капилляров, как у запойного алкоголика после недельного запоя. Чёртовы таблетки! Без них он задыхался, с ними — выглядел как вампир после бессонной ночи, как наркоман в ломке. Выбор без выбора. Включив воду — холодную, ледяную, — он набрал в ладони и плеснул в лицо. Потом ещё раз. И ещё. Холод обжёг кожу, привёл в чувство, заставил мысли на секунду остановиться. Эдди постарался привести в порядок хотя бы волосы — пригладил их мокрыми руками, уложил прядку за прядкой, создавая идеальную, аккуратную причёску. Девочкам вроде нравились его локоны — мать сто раз говорила, что у него «ангельские волосы», что это его главное достоинство. «Ты у меня такой красивый, медвежонок, — вздыхала она, перебирая его волосы. — Только не вздумай стричься коротко, слышишь?» И вот в отражении оказался он. Прическа была почти идеальной — волосок к волоску, аккуратно зачёсанная назад, открывающая высокий лоб. Но… Красные глаза и впалые щёки никуда не делись. Тени под глазами, как у боксёра после проигранного боя — тёмно-фиолетовые, глубокие. Сероватая, землистая кожа, лишённая здорового румянца. Сухие, потрескавшиеся губы. Он выглядит больным. Тяжелобольным. Умирающим. Но не хочет, чтобы к нему так относились. Не хочет, чтобы его жалели, чтобы смотрели с сочувствием, чтобы шептались за спиной: «Бедный мальчик, у него что-то не так». Нереально и смешно. Паника. В груди стало клокотать, сердце пропустило удар и забилось часто-часто, как птица в силках, как заяц, почуявший волка. Воздух стал входить с трудом, лёгкие сжались. Нет, нет, нет, нет. Только не сейчас. Не здесь. Не в первый же день. Не тогда, когда он только начал верить, что всё может наладиться. Набрав в ладони ещё ледяной воды, он снова ополоснул лицо, чувствуя, как холод обжигает кожу, приводит в чувство, выгоняет панику прочь. Глубокий вдох. Медленный выдох. Ещё раз. Снова посмотрел в отражение. Всё хорошо. В целом. В целом — терпимо. К нему хотя бы стал возвращаться румянец — лёгкий, розоватый, едва заметный, но он был. Это ведь прогресс? На губах больше нет старых болячек от зубов — он перестал их кусать во сне, или таблетки помогли. Его не трясёт, пальцы лежат на раковине спокойно, уверенно. Даже в глазах можно найти намёк на искорку — ту самую, которую он потерял где-то в тот день, когда умерла мать, и которая теперь, кажется, начинает возвращаться. Значит… Значит, нужно идти. Нужно пробовать. Прямо сейчас, пока паника отступила, пока решимость не угасла. Люди же пишут в интернете, на этих форумах, которые он штудировал ночами, что даже у уродов, у полных социальных неудачников, тут появляются друзья. А он далеко не такой урод. Может, просто немного или даже слишком много болезненно выглядящий мальчик. Но это не приговор. Хватит рефлексировать. Хватит раскачиваться. Хватит сомневаться. Просто выйти, постучать, представиться и надеяться на собеседника. На то, что он окажется нормальным, адекватным, готовым к диалогу. Лучший план, Эдвард, — саркастически подумал он, глядя на своё отражение, — но это единственное, на что ты вообще способен. Действуй. Сжав кулаки до побелевших костяшек, шатен уверенным шагом направился к выходу из ванной, потом через комнату к двери. Там всего лишь люди, которых он никогда не боялся. Даже презирал иногда — за их шум, за их простоту, за их способность жить легко, не задумываясь о микробах, о болезнях, о смерти. В любом случае, кто-нибудь в этом огромном, по его меркам, месте может стать ему другом. Обязательно должен найтись кто-то. Дружба — это когда ты миришься с изъянами другого. Так говорил Билл, а он не врал. Почти. Только бросил его одного, но он и не обещал быть с ним всю жизнь, не говорил, что никуда не уедет, не клялся на крови у старого дуба. Никаких клятв они не давали. Получается, всегда был честен, хотя бы в этом. Каспбрак остановился перед дверью, положив ладонь на прохладный металл ручки. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Да, возможно, в нём нет ничего очень интересного — ни татуировок, покрывающих всё тело, ни шрамов от опасных приключений, ни историй о том, как он переспал с кем-то на выпускном или угнал машину. Но он читает книги. Много книг. Самых разных. Сможет что-нибудь придумать, найти тему разговора. Да и если что, всегда можно найти о чём поговорить — о погоде, об учёбе, о дурацкой столовской еде, о профессорах. Это не сложно. Люди же как-то разговаривают друг с другом каждый день. Важно найти нужного человека. Того, кто не будет смотреть сквозь него. Того, кто увидит в нём не странного мальчишку с медицинским ежедневником, а просто парня. Ну всё. Три… Два… Од… Стук. Дверь сильно ударилась ему в лоб. Буквально — врезалась с размаху, с глухим, отвратительным стуком дерева о кость. Боль вспыхнула яркой звездой, рассыпалась искрами перед глазами. Не ожидавший подобного, шатен охнул, потерял равновесие и, нелепо взмахнув руками, повалился на пол. Пятой точкой он приземлился на жёсткий кафель — больно, с глухим стуком, от которого заныл копчик. Руки инстинктивно, на автопилоте, нашли свои места: одна на заднице, потирая ушиб, другая на голове, массируя лоб, на котором уже наливалась шишка. Так он и застыл — сидя на холодном полу собственной комнаты, потирая ушибленные места, и вглядывался в влетающий к нему силуэт. Силуэт пулей ворвался в комнату, едва не споткнувшись о порог, и тут же прижался к двери спиной, тяжело, с присвистом дыша. — Хэ-э-эй! — выдохнул кудрявый, худощавый парниша, улыбаясь во все свои зубы — ровные, белые, как у голливудской звезды, как у человека, который никогда не знал, что такое зубная боль. Он был высокий — очень высокий, под два метра, наверное, — тощий до прозрачности, в огромных круглых очках в чёрной оправе, которые постоянно сползали на длинный нос. На нём была растянутая футболка с принтом какого-то старого мультфильма, которую он носил, кажется, уже лет сто, и потёртые джинсы с дырами на коленях. — Я тут узнал, что эту комнату заняли. Ну, знаешь, слухи по общежитию разносятся быстрее, чем венерические болезни в студенческой общаге. Вот зашёл познакомиться! — Да… да. — открыв рот, пробормотал Эдди, всё ещё сидя на полу и шокированный подобным поведением. Этот парень ворвался, как ураган, даже не постучавшись, даже не извинившись за то, что сбил его с ног своим внезапным вторжением. И тут до Эдди дошло: Точно! План! Нужно знакомиться! Вот же человек! Первый, кого он встречает за этой дверью! — Оу… Э… — он попытался собраться, но мысли разбегались, как тараканы от света. — Меня зовут Эдвард Каспбрак. — Парень протянул руку, которая до этого лежала на его ушибленной ягодице, но встать вовсе забыл, так и оставаясь на полу в нелепой позе. — Я недавно переехал и поступил сюда на экономический, я… — Да, да, супер! — перебил его кудрявый, подняв два больших пальца вверх и затряс ими, как заправский рок-музыкант на концерте. Только сейчас, вглядевшись в лицо визитёра, за толстыми стёклами очков шатен разглядел в его глазах настоящую панику — зрачки были расширены до предела, взгляд метался к двери, к окну, обратно к двери. — Слушай, тут такое дело, — зашептал он быстро, сбивчиво. — Я тут спрячусь к тебе в шкаф, окей? Ненадолго. Зайдёт один тип, здоровый такой, неприятный, будет спрашивать про меня. А ты ничего ему не говори. Вообще ничего. Понял? Ты меня не видел. Я здесь не был. Я — плод твоего больного воображения. Договорились? — Что? — только и успел спросить Каспбрак, но ответа не последовало. Не дожидаясь разрешения, нежданный гость метнулся к шкафу со скоростью спринтера на Олимпийских играх, рванул дверцу, шагнул внутрь и захлопнул её за собой. В шкафу что-то громыхнуло и посыпалось — то ли вешалки, которые там висели, то ли сам парень навернулся в темноте, — но звук быстро стих. Наступила тишина. Эдди наблюдал за этим, шокировано хлопая глазами, сидя на холодном полу в собственной комнате. В голове было пусто и звонко, как в колоколе. Не так он представлял первого встречного в этом месте. Совсем не так. В его фантазиях был вежливый разговор, рукопожатие, может быть, предложение сходить вместе в столовую или в библиотеку. Обсуждение расписания, профессоров, учебников. А не это цирковое представление с шкафом и погоней. Наконец опомнившись, парень поднялся с пола, отряхнул штаны и, потирая ушибленный копчик, сложил руки на груди, пытаясь принять уверенный, контролирующий ситуацию вид. Хотя ситуация явно выходила из-под контроля. Что вообще происходит? Как ему реагировать? Это нормально для здешних мест? Может, тут все такие сумасшедшие? Может, он попал в психушку, а не в университет? Неясно… Ещё больше неясно было с действиями. Что ему делать с прячущимся в его шкафу парнем? Вышвырнуть? Выдать? Игнорировать? Притвориться, что ничего не происходит? Голова подсказала, посылая импульс боли в лоб — на месте удара уже наливалась приличная шишка, тёплая и пульсирующая. Как минимум, этот нахал даже не представился толком, даже имени своего не назвал. Как максимум — он влетел сюда без стука, сбил его с ног, использует его комнату как убежище от каких-то разборок! А если бы Эд был тут голый? Или вообще… ну, занимался бы чем-то личным, о чём не принято говорить вслух? Он, конечно, хотел бы найти друга, но такого точно нет в списке его приоритетов. Человек абсолютно не знаком с элементарными правилами приличия, с базовыми нормами поведения в обществе, так ещё и прячется от кого-то, втягивая Эдди в свои тёмные, опасные дела. Этот молодой человек явно ходячая угроза спокойствию Эдварда Каспбрака. Угроза его плану, его безопасности, его душевному равновесию. Решившись, шатен уже сделал шаг к укрытию гостя, намереваясь вытащить его и устроить показательную порку с лекцией о правилах приличия, как вдруг… Дверь снова распахнулась. На этот раз с грохотом, с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив в гипсокартоне заметную вмятину. Стены задрожали. На пороге появился парень. Массивный, широкоплечий, с бычьей шеей и руками-лопатами. Светло-русые волосы, небрежно зачёсанные назад, жирными прядями. Неухоженная щетина на подбородке и щеках, которая росла клочьями. И злые, маленькие, глубоко посаженные глазки, которые смотрели исподлобья, с какой-то первобытной агрессией. Вместе со своим не самым приятным видом он привёл и отвратительный, тошнотворный запах — густой, ядовитый, удушающий запах немытого тела, смешанный с дешёвым перегаром, сигаретным дымом и чем-то кислым, въевшимся в одежду. От этого амбре защипало в носу, глаза начали слезиться, и сразу же, немедленно, захотелось обняться с унитазом. Но гость номер два, вообще не смущённый, не обращая никакого внимания на брезгливое, перекошенное выражение лица Эдди, наткнулся глазами на недовольного шатена и выгнул брови дугой. — Ты ещё кто? — выплюнул этот парень, и от его дыхания завоняло ещё больше, если это вообще было возможно в данной конкретной вселенной. Голос у него был низкий, грубый, с хрипотцой, с металлическими нотками, от которых хотелось забиться в угол. — Я… я Эдвард Каспбрак и… — Он не успел договорить. Опять. Сегодняшний день явно не задался в плане возможности закончить хотя бы одно предложение. Остолоп подошёл к нему вплотную, нависая скалой, подавляя массой. Эдди чувствовал жар, исходящий от его тела, и этот жар был пропитан тем же отвратительным запахом. И прежде чем он успел отшатнуться, парень положил свою большую и явно грязную ладонь ему на губы. Ладонь пахла потом, табаком и ещё чем-то кислым, прокисшим. Эдди замер, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, как желудок сжимается в спазме. Теперь он был уверен, что его вырвет прямо сейчас, если этот тип не уберёт руку. Прямо здесь, на пол, на свою чистую одежду. — Да хрен с ним, как тебя там, — абсолютно спокойным, но с отчётливыми, пульсирующими нотками злости голосом говорил русый. Он осмотрел комнату поверх головы Эдди, заглянул за дверь, под кровать, в угол. — К тебе очкарик кудрявый не забегал? — Он прищурился, вглядываясь в каждую тень. — Длинный такой, тощий, как жердь. В очках дебильных, на пол-лица. Бегает тут, прячется. Наконец лапища упала, дав Каспбраку возможность дышать чуть свободнее. Он жадно втянул воздух ртом, стараясь не дышать носом. И нервно, очень нервно замотал головой из стороны в сторону — отрицательно, энергично, с чувством, с толком, с расстановкой. На всякий случай добавив к этому испуганное, непонимающее выражение лица, округлив глаза. Может, первый его гость и был беспардонным нахалом, нарушителем всех мыслимых и немыслимых правил, но выглядел он явно получше этого быка. От него не воняло, у него были чистые руки и нормальная одежда. Поэтому думать над тем, чью сторону выбрать, долго не пришлось. Инстинкт самосохранения, обострённый годами жизни с матерью, сработал чётко и безошибочно. — Чёртов балабол! — выругался неприятный тип, сплюнул на пол — прямо на кафель, который Эдди ещё не успел оценить как «чистый» и которым так гордился, — и, развернувшись на каблуках своих грязных ботинок, направился к выходу. Он вышел так же резко, как и зашёл, хлопнув дверью так, что стены снова задрожали и где-то в коридоре что-то упало. Даже не попрощался. Даже не извинился за вторжение. Каспбрак стоял, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, как дрожат руки. Запах въелся в ноздри, казалось, он будет преследовать его ещё несколько часов. Да, он явно ошибся в оценках. Первый парень, при всём его безумии, его странности, его наглости, ещё был джентльменом, образцом хороших манер по сравнению с этим огром. Кстати, говоря о первом. Дверца шкафа медленно, со скрипом, приоткрылась. Сначала показалась щель, потом пара глаз в очках, потом длинный нос. И оттуда, с громким, заливистым, совершенно бесстыдным хохотом, буквально вывалился кудрявый. Он сгибался пополам, держась за живот, и его смех — громкий, заразительный, истеричный — заполнил всю комнату, отражаясь от стен, от потолка, от пола. Это больше походило на приступ сумасшедшего, чем на нормальную реакцию человека, только что избежавшего встречи с разъярённым, вонючим громилой, который явно не собирался ограничиваться словами. Он хохотал до слёз, до икоты, до колик в животе, вытирая глаза рукавом своей дурацкой футболки и всхлипывая. Эдди смотрел на это представление с лицом, полным отвращения ко всему произошедшему, смешанного с недоумением и, что самое удивительное, с едва заметным желанием тоже рассмеяться. Хорошо, возможно, он ещё не так безумен, как думал. Оба парня, которых он успел лицезреть за сегодня, были гораздо, гораздо безумнее. На их фоне он чувствовал себя единственным нормальным, адекватным человеком в сумасшедшем доме, в психушке, в цирке уродов. Наконец, отсмеявшись, кудрявый выпрямился во весь свой огромный рост, поправил сползшие на самый кончик носа очки и, всё ещё всхлипывая и вытирая слёзы, направился к выходу с видом человека, который только что сделал важное дело. У двери он обернулся, широко, во все тридцать два зуба, улыбнулся, махнул рукой и протараторил скороговоркой, как заправский аукционист: — Спасибо тебе огромное, бро! Ты просто легенда, спаситель, герой моего романа! Серьёзно, если бы не ты, мне бы сейчас вставили люлей по полной программе, с музыкой и фейерверками. Ты — лучший! Эдгар, кажется? Короче, неважно, запомню при следующей встрече. Хорошего дня, удачи с распаковкой вещей и прочими бытовыми радостями! Пока! И, не дожидаясь ответа, не дав Эдди вставить ни слова, он улизнул за дверь так же быстро и шумно, как и появился. — Вообще-то Эдвард! — крикнул он уже закрытой двери, но ответом была только тишина и, кажется, удаляющийся, громкий топот по коридору, сопровождаемый приглушённым смехом. Кулаки непроизвольно сжались до побелевших костяшек, а ноздри стали раздуваться от гнева, как у разъярённого быка. Его неимоверно, до скрежета зубовного, раздражала такая наглость, такое хамство, такое полное, абсолютное неуважение к чужому личному пространству. Неужто тут все такие? Выбор только из двух зол — вонючие, агрессивные громилы или безумные, шумные клоуны, которые не знают слова «спасибо» и «пожалуйста»? На форумах, конечно, говорили о разных типах людей, встречающихся в общежитиях, но и нормальные, адекватные, воспитанные личности тоже должны были присутствовать. Должны были! Обязаны! Возможно, сам Эдди настолько невезуч, что наткнулся именно на таких существ в свой первый день. Просто статистическая погрешность, случайное стечение обстоятельств. Эта мысль совсем не успокаивала, но давала хотя бы призрачную надежду. Послышался стук. На этот раз вежливый, аккуратный, размеренный: тук-тук-тук. Да ладно? Неужели этот кудрявый ураган решил вернуться и извиниться за своё вопиющее поведение? Неужели у него всё-таки есть совесть? Эта мысль почему-то грела душу, несмотря на всю злость, которая в ней ещё кипела. Всё-таки первый парень был приятнее второго — хотя бы не вонял, не хватал за лицо грязными руками, не пугал до смерти. А нормам приличия можно научить, подумал Эдди, уже привычно впадая в аналитический режим. Билл тоже не был идеальным мальчиком с идеальными манерами, его тоже пришлось учить элементарным вещам — не перебивать, не лезть без спроса в чужие вещи, не оставлять после себя беспорядок. Опыт уже имеется, методика отработана. При этом злость никуда не ушла, только притихла, затаилась. И шатен, хмурясь и собирая на лице все возможные морщины недовольства, направился к двери, готовый высказать всё, что накопилось за эти несколько минут безумия. Он распахнул дверь с намерением обрушить на голову нахала праведный гнев, всю свою накопившуюся за годы общения с матерью риторику. — Что тебе нуж… — грозным, низким голосом начал он, но так и застыл с открытым ртом, не закончив фразы. Перед ним стояла девушка. С улыбкой, которая, казалось, освещала весь коридор, прогоняя тени из всех углов. Веснушки рассыпались по её лицу, как золотая пыльца, как маленькие солнечные зайчики, которые решили поселиться на её коже навсегда. Зелёные глаза сияли весельем и добротой, в них не было ни капли агрессии, ни капли осуждения. Она была одета в широкие, мешковатые брюки цвета хаки и простую белую футболку, но выглядела так, будто сошла с обложки модного журнала, будто специально подбирала этот образ для фотосессии. В руках она держала какую-то папку с документами. — Воу, полегче, ковбой, — сказала она, и голос её звучал как музыка — легко, звонко, с нотками смеха, с лёгкой хрипотцой, которая делала его ещё привлекательнее. — Я не кусаюсь. Обещаю. Хотя, если у тебя есть печеньки, могу и укусить, но чисто символически. Эдди захлопнул рот и почувствовал, как жаркая, предательская краска заливает щёки, шею, даже уши, наверное. Он стоял и хлопал глазами, как рыба, выброшенная на берег, не в силах вымолвить ни слова. — Меня зовут Беверли! — Она протянула руку — тонкую, изящную, с обгрызенными, неровными ногтями, покрытыми облупившимся лаком. Почему-то эта маленькая несовершенность, эта человеческая деталь показалась ему невероятно милой и трогательной. — Я сегодня покажу наше общежитие и отвечу на все вопросы, которые только смогут прийти в твою хорошенькую головку. Комендантша попросила, говорит, новенькому нужна компания. Рада знакомству! — Я… я тоже, — выдавил он наконец, сглотнув ком в горле, который мешал дышать. — Меня зовут Эдди. Эдвард. Можно просто Эдди. Он неуверенно, с опаской, вложил свою ладонь в её, и Беверли, будто не замечая его неловкости, его зажатости, его страха перед физическим контактом, крепко, по-дружески сжала её и энергично, с чувством потрясла. Рукопожатие было тёплым, уверенным, живым, наполненным какой-то особенной энергией. Девушка будто светилась изнутри. Это не было преувеличением — она действительно светилась. На её лице были рассыпаны веснушки — говорили, что ими людей одаривает солнце, что это поцелуи солнечных зайчиков. Но она… Беверли сама была похожа на солнышко. Маленькое, рыжее, тёплое солнышко, которое решило спуститься на землю и поселиться в этом общежитии. Улыбчивая, рыжая, она, казалось, жгла своим теплом, излучала его вовсю, не скупясь. Даже её аура — если такое вообще существует, если верить эзотерическим сайтам, которые Эдди иногда читал от скуки, — окутывала и грела, как пушистый плед зимним вечером. Хотелось стоять рядом с ней и просто впитывать это тепло, как замерзший путник у костра, как растение, тянущееся к свету. Она была восхитительна. Эдди всматривался в её зелёные глаза, в эти изумруды с золотыми крапинками, и вдруг почувствовал странное, давно забытое, почти стёртое временем ощущение: ему захотелось бежать по бескрайнему полю, раскинув руки, как крылья, смеяться в голос, запрокинув голову к небу, упасть в высокую, пахнущую мёдом и солнцем траву и смотреть в бесконечную голубизну, улыбаясь так широко, так искренне, что губы начинают болеть от непривычки. Он не испытывал ничего подобного с тех пор… с тех пор, как они с Биллом лазили по заброшенным стройкам в Дерри, прятались в старых домах, строили плотины на ручье и чувствовали себя абсолютно, бесконечно счастливыми. — Если ты готов, то, может, пойдём? — Она разжала ладонь и засунула руки в кармашки своих широких брюк, отчего стала похожа на мальчишку-сорванца. — Тут есть на что посмотреть, обещаю, будет интересно. Я знаю все секретные места, все тайные тропы и лучшие видовые точки. И про сплетни расскажу, куда без них. Всё ещё зачарованный её красотой, её энергией, её голосом, парень лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Голосовые связки отказывались работать, язык прилип к нёбу. Девушка-солнце развернулась на пятках своих кед и, весело махнув рукой, приглашая следовать за ней, зашагала по коридору, цокая подошвами по линолеуму. Он пошёл. Конечно! Конечно, он пошёл. Бог любит троицу, так ведь говорят? Он встретил двух уродов — зловонного огра и этого кудрявого придурка, — и третьей была она. Идеал для друга. То, что ему было нужно, — человек настолько радостный, настолько позитивный, настолько наполненный жизнью, что мог заражать этим состоянием, как вирусом, как полезной инфекцией. Да и протест в этом чувствовался приятный, почти сладкий: мама же всегда запрещала общаться с рыжими, веря в глупые, средневековые бредни про ведьм, про колдовство, про сглазы и прочую чепуху из своей потрёпанной, зачитанной до дыр Библии. «Рыжие — от лукавого, Эдди, — говорила она, крестясь. — Держись от них подальше». А он сейчас идёт за рыжей девушкой по коридору общежития, и ему хорошо. Беверли. Да. Она точно подходит. Она — то, что нужно. Он уже восхищён. Эдди Каспбрак с довольной, расслабленной, почти счастливой улыбкой, которую давно уже не носил на лице, ходил со своей спутницей с этажа на этаж, по бесконечным, петляющим коридорам, по лестницам с обшарпанными перилами, по переходам между корпусами, выслушивая все её рассказы. Она говорила без остановки, словно пыталась вместить в одну экскурсию весь свой многолетний опыт проживания здесь, все свои знания, все сплетни, все тайны. Она объяснила, где на этаже находится общая кухня — просторное помещение с несколькими плитами, микроволновками, большим столом посредине и вечным, ничем не выводимым запахом пригоревшей еды, чеснока и чего-то сладкого. Добавила, что рядом, буквально в пяти минутах ходьбы, есть небольшое кафе для студентов, открытое до полуночи, — на случай если все плиты будут заняты и готовить будет негде или просто не будет желания. Там подают отвратительный, жидкий, как вода, кофе, но делают вполне сносные сэндвичи и пиццу. Сообщила короткий путь до здания университета — через небольшой парк с фонтаном, мимо статуи какого-то бородатого мужика в сюртуке, в честь которого, собственно, и назван кампус. «Если пойдёшь напрямик, через главный вход, — объясняла она, жестикулируя, — то потеряешь минут десять. А если через парк и вот эту калитку — будешь на месте за пять». Говорила, в каких комнатах живут те, кто за деньги пишет курсовые и дипломные работы (в основном старшекурсники с разных факультетов, с вечно красными от недосыпа глазами и дрожащими руки). В каких — те, кто слишком много шумят и устраивают вечеринки каждую пятницу (тут она закатила глаза и театрально вздохнула, упомянув каких-то парней, которые вечно музицируют по ночам и доводят соседей до белого каления). В каких — те, кто ни с кем не общается и предпочитает затворнический образ жизни (сделав многозначительную паузу и стрельнув взглядом в Эдди, отчего он снова покраснел). И кто ответственен за какой студенческий клуб — от шахматного до кружка любителей научной фантастики. Казалось, Беверли Марш знала всё. Абсолютно всё. Она была ходячей энциклопедией, живым справочником по общежитию. Она спокойно, с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, рассказывала и о личных секретиках некоторых жильцов — кто с кем спит, кто кому должен денег и не отдаёт, у кого родители миллионеры, а кто еле сводит концы с концами, подрабатывая в ночную смену, — посмеиваясь в кулак, но без злобы, без осуждения, просто как факты. Это было удивительно, даже слегка пугающе, но в то же время завораживающе, как смотреть на человека, который жонглирует горящими факелами. Однако было ясно, почему именно её попросили всё показать новенькому мальчику — лучше экскурсовода, лучше гида по этому микромиру не найти. Пока она безостановочно тараторила, перескакивая с темы на тему с лёгкостью кузнечика, Эдди даже не мог успеть придумать хоть какой-то вопрос. Она сама отвечала на ещё не заданные вопросы, предугадывала его мысли, объясняла то, о чём он ещё не успел подумать. — …А вон там, в 413, живут две девчонки — яростные, просто бешеные феминистки, — говорила она, указывая пальцем в конец коридора, когда они направлялись к лестнице на пути обратно. — Советую вообще никогда с ними не говорить, если не хочешь получить лекцию о патриархальном гнёте минут на сорок, без перерыва на рекламу. Говорят, они сектантки какие-то, но я не верю. Просто слишком много свободного времени и слишком мало мужиков, которые их любят. — Она вдруг ударила себя ладонью по лбу, звонко, с громким шлепком. — Точно! Заболталась совсем! А ты, может, знаком уже с кем-то? Поделишься впечатлениями? — Можно и так сказать… — закатив глаза и потеряв свою расслабленную, почти счастливую улыбку, ответил Эдди. Воспоминания о первом знакомстве мигом испортили настроение, вернули его с небес на землю. — Тут такое дело… — Колись! — потребовала она, подходя ближе и заглядывая ему в глаза. — Забежал какой-то парень, — начал он, собираясь с мыслями. — Кудрявый такой, высокий, тощий, в дурацких огромных очках, которые всё время сползают. В футболке с дурацким принтом. Даже не постучался, просто влетел, сбил меня с ног — я вот теперь с шишкой на лбу, — попросил спрятать его и просто залез в мой шкаф. Даже не представился толком. Следом, буквально через минуту, зашёл какой-то громила — вонючий такой, просто ужас, я думал, меня вырвет от этого запаха, — искал этого кудрявого, назвал его балаболом. Ну а когда этот парень вылез, просто свалил, даже не сказав толком ничего, кроме какого-то невнятного «спасибо». Хотя… поблагодарил за помощь, да. — Каспбрак сложил руки на груди и нахмурился, вспоминая неприятный инцидент во всех его отвратительных подробностях. — Ох, ёлки-палки, — выдохнула Беверли, и её глаза расширились от удивления. — Повезло же тебе сразу с двумя местными легендами познакомиться! Да ты счастливчик! — Легендами? — переспросил Эдди скептически. — Скорее, местными сумасшедшими. — А вот и нет! — Однако идущее рядом солнце не переставало смеяться — её смех был лёгким, заливистым, как колокольчики, и совершенно не обидным. — Этот вонючий парень, как ты выразился, — Генри Бауэрс. Мразь редкостная, каких поискать. У него ещё есть три прихвостня: Патрик Хокстеттер, Виктор Крисс и Реджинальд Хаггинс. Местная шпана, держатся вместе, строят из себя крутых парней, но на деле просто туповатые и злые, как цепные псы. Золотое правило общежития номер один: просто не трогаешь их — и они не трогают тебя. Про Патрика, конечно, всякие страшные слухи ходят — про кошек там, про брата его младшего, — однако не думаю, что он правда такой уж безумец, как о нём говорят. Скорее просто больной на всю голову, но безобидный, если не лезть. Генри Бауэрс. Эдди мысленно записал имя в блокнот памяти, в отдел «опасные, держаться подальше». В целом, ничего удивительного девушка не поведала. Уровень его развития чувствовался в том самом аромате, окутывающем его, как ядовитое облако. Такие же друзья-придурки — вполне стандартный, классический набор для местного хулигана, предводителя местной банды. Он же видел в интернете, читал на форумах, что существуют ВСЕ возможные способы найти себе друзей, даже если ты конченый мудак с IQ комнатной мухи. И не самое очевидное, но приятное — это их относительная безобидность при соблюдении безопасной дистанции. В школе Дерри была своя кучка мальчишек, задиравших слабых, и те могли придраться к любому, кто косо посмотрит, без всяких правил. Радовало, что здесь подобная банда хотя бы соблюдает какие-то неписаные законы и не станет лезть без повода. А любителем приключений на свою пятую точку Эдвард никогда не был и не собирался становиться. — А вот кудрявый вихрь, названный балаболом, — Ричи Тозиер. — Продолжила девушка, и её улыбка вдруг изменилась, стала мягче, мечтательнее, задумчивее. В ней появилось что-то новое, что-то, чего Эдди не видел раньше. Такую улыбку он замечал у девочек в школе, которые на протяжении всего урока, не отрываясь, пялились на него самого, рисуя в тетрадках сердечки и зачёркивая их. — Он тут за главного клоуна местного. Профессиональный шут, можно сказать. Много шутит — иногда смешно, иногда глупо, иногда вообще непонятно о чём, — привлекает внимание, знаком с каждым встречным-поперечным, со всеми собаками во дворе и котами на крыше, учится хорошо, хотя никогда не видно, чтобы он занимался, у него отличная, дружная семья, он… ну, симпатичный. Очень даже. — Она смутилась, отвела взгляд, но потом продолжила, чуть тише: — Ой. — Девушка резко осеклась, понимая, что заговорилась, и снова рассмеялась, но уже чуть смущённо, пряча глаза. — В общем, хороший парень, но тот ещё придурок. Одно из его любимых развлечений, с которым ты как раз и познакомился, — раздражать Генри и его прихвостней. Он их дразнит, провоцирует, убегает, прячется — и всё-таки они ни разу, ни единого раза его не смогли поймать, представляешь? Забавно, да? Ловкий, как обезьяна, и быстрый, как заяц. Они остановились перед дверью в комнату Эдди, у той самой двери, которая стала свидетелем стольких событий за один день. — Кстати, — добавила Беверли, уже остановившись. — Тобой должен был он сегодня заниматься, экскурсию проводить, знакомить с местными достопримечательностями. Мы по очереди новеньких курируем. Но в последний момент скинул всё на меня. Сказал, что у него «неотложные дела» и «важная миссия». Теперь понятно, какие именно дела и какая миссия. Спасался от Бауэрса, балбес. Ричард Тозиер. Эдди снова мысленно записал имя, теперь уже в отдел «непонятные, наблюдать». Интересно, что этого парня девушка описывает лишь в позитивном ключе, с придыханием, почти с обожанием, ведь у Каспбрака он таких эмоций не вызвал — скорее раздражение и недоумение, смешанные с чем-то ещё, неопознанным. Хотя, оглядываясь назад, анализируя произошедшее, он начинал понимать. В школе девочки в большинстве своём цеплялись за популярных, красивых спортсменов, которые вечно заигрывают с первыми встречными, громко смеются в столовой и пахнут потом, но по-другому, не так, как Бауэрс. Остальным же, тем, кто потише, нравились именно такие, как этот Ричи, по простой причине — шум. Да, они привлекали к себе так много внимания, так ярко, так шумно проявляли себя, так заполняли собой пространство, что волей-неволей начинали вызывать симпатию у окружающих, даже если были самыми законченными придурками в мире. Это как раз объясняло, почему, ведя себя абсолютно неподобающе, нарушая все мыслимые правила, этот парень сумел вызвать какую-то странную, необъяснимую симпатию у самого Эдди. Стоп. Смог что? Вызвать симпатию? С чего он это взял? С какой стати? — Ладно, Эдди. — Звонкий девичий голос вернул шатена в реальность, выдернув из пучины неожиданных, сбивающих с толку размышлений. — На сегодня всё, экскурсия окончена, все тайны раскрыты, все секреты выданы. Если будет нужна помощь — по учёбе, по дому, просто поговорить, пожаловаться на жизнь, — то я живу в 404 комнате. На четвёртом, прямо над тобой. Если буду нужна — просто постучи громче, я иногда в наушниках сижу. И прежде чем он успел что-то ответить, прежде чем смог поблагодарить или попрощаться, Беверли резко, без предупреждения притянула парня в объятия. Крепкие, тёплые, душистые, пахнущие какими-то цветами, шампунем и ещё чем-то неуловимо летним, солнечным, счастливым. Дыхание спёрло. К подобной тактильности, к таким внезапным физическим контактам он вообще не привык. С девушками обычно он даже не общался, не имел желания, да и они не проявляли к нему интереса — слишком тихий, слишком странный, слишком маменькин сынок, слишком не от мира сего. Мать учила его, что девушек нужно бояться, что от них одни проблемы, что они могут разбить сердце и испортить жизнь. И сейчас он испытывал странную, почти непереносимую смесь чувств: приятные, греющие ощущения от человеческого внимания к его персоне, от этого искреннего, ничем не обусловленного тепла, и одновременно отвращение, почти панику, почти животный страх, ведь он не любил, не переносил излишние прикосновения. Можно ведь было сказать просто «пока», помахать рукой, на крайний случай руку пожать, как делают нормальные люди. Девушки, все они такие — слишком эмоциональные, слишком физические, слишком непредсказуемые. Несмотря на всю внутреннюю борьбу, на весь этот ураган противоречивых чувств, скривив лицо в надежде, что она не видит, Эдвард всё-таки, превозмогая себя, положил свои ладони на лопатки Беверли — скорее формально, символически, чем действительно обнимая в ответ. Ему нужно было обзавестись другом. Очень нужно. Жизненно необходимо. И он пока готов идти на такие уступки, на такие жертвы. Позже, когда они станут ближе, когда она привыкнет к его странностям, он, конечно, вежливо, но твёрдо сообщит девушке, что делать так не стоит, что у него есть личные границы, что у него проблемы с сенсорной перегрузкой и тактильным восприятием. — Слушай, Бев… — начал аккуратно Эд, разорвав объятия первым и делая шаг назад, восстанавливая безопасную, комфортную дистанцию. — Беверли! — послышался достаточно грубый, басовитый мужской голос откуда-то из конца коридора, эхом отражаясь от стен. Парочка по инерции одновременно обернулась на звук. В конце коридора, у окна, стояло два парня и с похожими на Марш жизнерадостными, широкими улыбками махали руками. Один — темнокожий, с усталым, но бесконечно добрым взглядом старого мудреца, с короткой, аккуратной причёской «ёжик». Второй — полноватый, румяный, с такими влюблёнными, преданными глазами, что сразу становилось ясно, кто именно тут сохнет по рыжей красавице и, судя по всему, уже не первый месяц. — Оу, мне нужно бежать! — Девушка, позабыв обо всём на свете в одну секунду, рванула к друзьям, подпрыгивая на ходу, как ребёнок, увидевший долгожданные подарки под ёлкой. — Пока, Эд! Рада была познакомиться! Заходи, если что! — бросила она уже на бегу, даже не обернувшись. Эдвард Каспбрак лишь тяжело, со свистом выдохнул, наблюдая, как его неудавшаяся подруга влетает в своих настоящих, уже состоявшихся друзей. По всей видимости, это те парни, о которых она рассказывала вскользь, мельком: темнокожий, с усталым взглядом, был Майком Хэнлоном, а полноватый парень с влюблёнными, сияющими глазами, пожирающими Беверли, — Бен Хэнском. Втроём они выглядели искренне, до неприличия счастливыми, что подкреплял их задорный, заразительный смех, который то сливался в один общий, то снова распадался на разные голоса. Они обнимались, хлопали друг друга по плечам, что-то оживлённо обсуждали, и в их маленькой компании чувствовалась та лёгкость, та естественность, та гармония, которой у шатена не было никогда. Ни с кем. Даже с Биллом всё было по-другому — сложнее, напряжённее. Пока компания не решила, что Эдди — странный, подозрительный псих, который наблюдает за ними из полумрака коридора, чтобы позже выследить и задушить в их же комнатах, парень поспешил ретироваться. Он нырнул в свою комнату, в безопасность, в убежище, и с громким, отчётливым хлопком захлопнул за собой дверь, прислонившись к ней спиной и тяжело, прерывисто дыша. Оказавшись в безопасности, в тишине, в своём личном пространстве, он направился к своему блокноту на столе, чтобы хоть немного расслабиться, упорядочить мысли, привести их в систему. Время подвести итоги, проанализировать, систематизировать. Он открыл ежедневник на чистой странице, взял ручку и аккуратным, каллиграфическим почерком вывел: Генри Бауэрс — НЕТ Ричард Тозиер — ? Беверли Марш — ! Каспбрак выписал имена каждого, с кем за сегодня сумел познакомиться, чтобы хоть как-то визуализировать их, разложить по полочкам, присвоить каждому категорию. Он нашёл забавным (в том смысле, в каком слово «забавный» можно применить к ситуации, от которой у него до сих пор тряслись поджилки) то, что трое этих людей попали в совершенно разные, полярные категории: нет, может быть и да. И это только первый день. Однако из всех трёх в голове, как назойливая муха, как заноза под кожей, завис именно кудрявый балабол. Тозиер. Его образ, который он в целом тоже может назвать симпатичным, если присмотреться и отбросить предубеждения, зачем-то застрял в мыслях, не выходил, прокручивался снова и снова. Смех у него, если подумать объективно, не так уж похож на психопатический — скорее заразительный, почти детский. Да и вообще он яркий. Очень яркий. Слишком яркий для этой серой комнаты, для этого скучного, предсказуемого вечера. Да, наверное, именно из-за его яркости, его необычности, его непохожести на других он закрепился во всех мыслях шатена, заполнил собой всё свободное пространство в голове. И всё-таки это было слишком странно для него, ведь в отличие от Беверли, с которой они провели больше часа, с которой столько говорили, он даже не общался толком с этим парнем — только обменялся парой бессвязных фраз, когда сидел на полу, потирая ушибленную голову. Но всё его нутро, каждая клетка, каждый нерв почему-то тянется к нему, притягивается, как магнитом. Интересно. Такого раньше не бывало. Никогда. Он слышал о подобном от Уильяма множество раз: что именно сердце, какое-то шестое чувство, подсказало ему тогда подойти к одинокому, забитому мальчику, сидящему на подоконнике в школе, в то время как все его сверстники шумно развлекаются на площадке, играют в мяч, бегают наперегонки. «Я просто увидел тебя, Эдди, и вдруг понял — надо подойти, — говорил Билл, пожимая плечами и заикаясь на каждом слове. — П-п-просто п-понял и всё. Сердце с-сказало». Душа Билла выбрала Эдди тогда, если верить его словам, а вот сам Каспбрак в тот момент его желаний абсолютно не разделял. Согласился он уже гораздо позже, когда Билл пришёл снова, и снова, и снова, день за днём доказывая, что не отстанет, что настроен серьёзно. Но изначально, в самую первую встречу, он совсем не хотел даже разговаривать с этим странным, шумным мальчиком-заикой, который был слишком громким, слишком живым, слишком навязчивым, слишком… всем. В таком случае, возможно, сейчас происходит то же самое? Зеркальное отражение той ситуации? Только теперь Эдди, а не Билл, зациклился на странном, шумном балаболе, почувствовал эту непонятную, необъяснимую связь. А тот уже явно забыл о существовании своего спасителя, ворвавшегося в его жизнь на пять минут и так же быстро исчезнувшего, растворившегося в коридоре. Или, быть может, он сейчас, в эту самую секунду, лёжа в своей комнате тоже думает о странном парне с шишкой на лбу, с перекошенным от злости лицом, который помог ему спрятаться от Генри, не задавая лишних вопросов? Карандаш, который шатен всё это время бессознательно, нервно грыз, неожиданно застыл во рту, замер на полпути. Челюсти сжались. Сердце удивительно ёкнуло, пропустило удар, а потом глухо, тяжело ударилось о грудную клетку и будто замерло на мгновение, повисло в пустоте. Лицо стало покрываться краской — жаркой, предательской, противной краской, которая заливала щёки, уши, шею. Ужас. Эдвард так давно ни с кем не общался, так давно не думал ни о ком, кроме мёртвой матери и сбежавшего друга, что лишь одна мысль о том, что кто-то посторонний, чужой, незнакомый человек может думать о нём, вызывает такие странные, неконтролируемые эмоции, такую бурю в организме. Всё-таки он явно был не в порядке, раз такое стало происходить. Определённо не в порядке. Сидел раньше, просто скучал по Денбро и представлял, как они гуляют по парку в Дерри, как в старые добрые времена, когда мир был проще и понятнее. И ничего, никаких реакций, только тихая, привычная грусть. Теперь он представляет, как этот незнакомый Тозиер лежит сейчас где-то в своей комнате, на такой же кровати, обнимая край такого же одеяла, и вспоминает красное от злости и явно глупое, растерянное лицо «Эдгара», который на самом деле Эдвард. Стук. Сердце опять глухо ударилось, да так сильно, что пульс отдавался в ушах глухим, ритмичным стуком, а на лице, помимо воли, помимо всех запретов и правил, появилась идиотская, расслабленная, совершенно неуместная улыбка. Эдди захлопнул дневник. Резко, со стуком, будто испугавшись собственных записей, собственных мыслей, собственных чувств. Положил карандаш рядом — ровно, параллельно краю стола — и откинулся на спинку стула, глядя в потолок невидящим взглядом. Потом встал, подошёл к кровати и тяжело сел на край, уронив лицо в ладони. Сквозь пальцы он чувствовал жар щёк, этот невыносимый, предательский жар. Стоит ли почитать об этом на форумах? Наверняка есть темы, специальные разделы, где люди обсуждают такие странные, необъяснимые реакции на других людей. Ведь такая реакция — сердцебиение, румянец, навязчивые мысли — на мысли о ком-то, кого ты видел пять минут, это удивительное, пугающее открытие. С такими метаморфозами своего же тела шатен не был знаком никогда. Ни разу в жизни. Может, это вовсе ненормально, и у него появится ещё одна, двадцать пятая причина обратиться с вопросом к специалисту, к психологу, к психиатру. Но уже завтра. А сейчас… Рука механически, по давно заведённому, отточенному до автоматизма ритуалу, потянулась к бутылке с водой и пластине со снотворным на тумбочке. Тело, давно привыкшее к этим вечерним действиям, работало на автопилоте, на полном автомате, даже не пытаясь задействовать мозг, не тратя на это ни капли энергии. Пальцы нащупали пузырёк, надавили, выдавили одну таблетку, потом вторую — для верности, для надёжности, чтобы спать наверняка, без снов, без кошмаров, без пробуждений посреди ночи. Когда лекарство было выпито — тёплая, чуть отдающая пластиком вода стекла по горлу, смывая горький, химический привкус, — бутылка снова заняла своё место на краю тумбочки, ровно, аккуратно, как и положено. Руки сами, без участия сознания, взяли две другие пластины — утренние, от панических атак и головной боли — и, выдавив по таблетке, аккуратно, с хирургической точностью положили их рядом с бутылкой, готовые к утреннему пробуждению, к новому дню. Всё по расписанию. Всё под контролем. Всё как всегда. Теперь его бренное, уставшее, измотанное тело может позволить себе лечь, укрыться тонким одеялом, пахнущим стиральным порошком, и закрыть глаза. Он вытянулся на кровати во весь рост, прислушиваясь к тишине за стеной — где-то играла приглушённая музыка, кто-то смеялся в коридоре, жизнь продолжалась, бурлила, пульсировала вокруг, и он был её частью, пусть маленькой, пусть незначительной, но частью. От сильных, мощных снотворных голова почти сразу опустела, мысли стали вязкими, тягучими, как патока, как мёд, как густой сироп. Они текли медленно, нехотя, путались, накладывались друг на друга, теряли форму. Но где-то в самом дальнем, самом тёмном уголке сознания, в забытье, снова и снова, как заезженная пластинка, проигрывался один и тот же фрагмент сегодняшнего дня. Кудрявый силуэт, вываливающийся из шкафа с громким, заливистым хохотом. Дурацкие, огромные очки на пол-лица, сползающие на нос. Фраза, брошенная на прощание: «Спасибо тебе… Эдгар, кажется?». Эдди не понимал этого до конца, мысли путались, смешивались, теряли очертания, но засыпал он с тёплой, почти счастливой, почти безмятежной улыбкой на губах и красными, горячими щеками, которые даже сильное снотворное не могло остудить.