остерегайтесь зеркал

Когда Маки сообщает о том, что из всего клана позволила уцелеть одному только Наое, Мегуми не меняется в лице. Лениво размышляет, зачем ему информация о человеке, которого он никогда не знал. И не планировал это упущение исправлять. В конце концов, поняв, что Мегуми не слушает, даже если слышит, Маки устало вздыхает и тихо заканчивает: — Наоя — мудак, но сильный шаман, — Маки кривится, не скрывая своего отвращения, ломает себя ради признания силы этого человека. — Его проклятая техника может принести пользу. В ответ Мегуми только равнодушно пожимает плечами. Желание Маки использовать его способности в целях общего блага похвально, но Мегуми все равно, он не испытывает ожидаемой радости от перспективы иметь «лишние руки» в работе. Наоя всего лишь потенциальная боевая единица, которая или принесет пользу, или отправится своим путем. Для отдельно взятого Мегуми от чужого решения глобально ничего не изменится. Но долго игнорировать новоприобретенного родственника не получается. Наоя, которого из соображений безопасности заперли в камере одной из заброшенных тюрем, относительно оправившись после резни, ведет себя так, что уже каждый начинает жалеть о выборе Маки. Действительно ли техника Наои необходима настолько? В общем-то и такие отчеты Мегуми встречает с натренированным равнодушием. Его прежняя позиция не колеблется — если Наоя отказывается от предложенного сотрудничества, то такова его воля. Все меняется, когда Наоя неожиданно заявляет, что согласен общаться, но только с Мегуми. И отмахнуться от толпы, пытающейся убедить его в помощи, уже сложнее. Наконец устав и желая вернуться в тень, Мегуми бросает короткое «попробую» и спускается в тускло освещенное подвальное помещение. Искать долго не приходится — здесь занята только одна камера, свечение лампы слабое, но достаточное, чтобы привлечь внимание и указать путь. Мегуми не чувствует ничего, когда впервые видит человека, который является его дядей. Вскользь, про себя, отмечает, что Наоя, как и прочие знакомые ему Зенины, имеют что-то неуловимо схожее в чертах. Не может понять, что конкретно рождает общность, но нутром чувствует родство. Он молча останавливается на расстоянии метра от решётки и скрещивает руки. Наоя же, все это время сидевший на каменном полу, лениво вытянув руку на согнутом колене, словно чувствует чужое присутствие, медленно, нехотя открывает глаза. И они моментально загораются. Он безошибочно определяет, кто перед ним. Зенин есть Зенин. Ухмыляется, явно довольный собой. Ребёнок, получивший то, что так настойчиво требовал. Не происходит ничего. В абсолютной, гудящей тишине они смотрят друг на друга. Разглядывают, позволяя себе и другому изучать. Мегуми нутром чувствует, что что-то не так, Наоя явно непрост, ему будет недостаточно того, что Мегуми формально выполнил его требование и просто появился перед ним. Он не насытится. Мысль о практической пользе Наои получает новую жизнь, увлекает. — Мегуми-кун, — голос Наои тихий и вкрадчивый, когда он растягивает каждый звук, словно пробуя язык заново. — Ты пришёл. Он впервые слышит голос дяди — Наоя звучит успокаивающе, даже убаюкивающе. Мегуми не может отделаться от ощущения себя кроликом, по несчастливому стечению обстоятельств напоровшимся на змею. Наоя заставляет расслабиться и потерять бдительность. Сладко, но оттого не менее ядовито. Липкий, холодный ужас пристаёт к коже. Мегуми отмахивается — Наоя был тем, кто спрятан в клетке. Не Мегуми. Никакой опасности. Наоя ничего не сделает. Наоя ничего не сможет сделать. Мегуми тихо кашляет, прочищая горло. Старается не обращать внимания на нарастающий в нем спазм. — Ты сказал, что будешь общаться только со мной. — Да, именно так я и сказал. Тишина снова расползается по темнице, давит, причиняя дискомфорт. Наоя продолжает ухмыляться и смотреть. Непонятно, щурится ли он так специально или это что-то, что сам Наоя не в состоянии контролировать. Но это определённо производит нужный эффект. Не просто рассматривает — он вглядывается. Отделяет мешающую изучению кожу от плоти. Аккуратно, неторопливо. Чтобы потом почти незаметно собрать обратно. Сосредоточенно перебирает внутренности. Небрежно откидывает неинтересное и бережно откладывает в сторону то, что интересует до одержимости. Шарит по мясу когтистой лапой. Обвивает каждую кость. Подбирается к основному — выворачивают грудную клетку в попытке добраться до сердца, раскалывают череп в надежде увидеть, как мысли толкаются в чужом мозге. Самое желанное. Самое сладкое. Тошнота. От того, как одними глазами пытаются перетрясти все тело. Мегуми молчит все это время, выдерживая пытку. Не знает, чего именно Наоя ждёт. Когда он шёл сюда, ждал конкретного перечня требований и условий, при выполнении и соблюдении которых его дядя соизволит помочь. Наоя ждёт, что Мегуми будет умолять? –Так похож на него… — произносит Наоя с придыханием. Нет нужды спрашивать, кого имеет ввиду Наоя. Отец, которого он сам уже даже не помнил. Дядя звучит так, будто получил то, чего давно и страстно желал. Приносящее облегчение удовлетворение становится эротичным. Это смущает, но не может не заинтересовать, оставить равнодушным. Поэтому нечто, спрятанное в глубине Мегуми, наивно ведется, проглатывает наживку. Наконец, Наоя удовлетворенно прикрывает глаза, откидывает голову назад, опираясь затылком о стену и едва заметно улыбается. Мегуми расслабляется, когда Наоя прекращает свои попытки разглядеть его изнутри. Судорожно втягивает носом воздух. Тяжело. Он не заметил, что до этого едва дышал. Когтистая лапа ослабляет свою хватку. — Что ты хочешь от меня? Загадочность Наои утомляет, его сложность подавляет, грозясь раздавить. Наоя тихо смеётся. Но он не выглядит весёлым. Мегуми не уверен, но ему кажется, что Наоя находится на грани истерики. Потенциальная скорость колебания его психики пугает. — Что я хочу, Мегуми-кун? — на имени племянника его голос падает на пару октав. Ничего такого на первый взгляд скрывает в себе аккуратное, пробное прикосновение к невидимой, хрупкой грани, которая должна быть между ними. Мегуми вздрагивает, будто чужие руки, бережно натянувшие ранее снятую в процессе изучения кожу, снова скользят по нему. Дядино «Мегуми-кун» настойчиво стучит в висках. Снова и снова. Из собственной головы сбежать невозможно. Он становится заложником своего сознания. Липко. Грязно. Отвратительно. Собственное тело вызывает отвращение. Хочется сбросить оболочку, оставить и уйти. Сбежать. Куда угодно. Уходи. Плевать на проклятую технику. Плевать на все. Уходи. Сейчас же. Он остаётся. Что-то изнутри резонирует с происходящим, вызывает слабую вибрацию. Останься. Ничего страшного не произошло. Не так ли? Так. Или не так. Так как же? Ощущение, что земля под ногами начинает раскачиваться. Наоя же скользит пальцами по собственному лицу, задерживается на искусанных губах. Идеальные, правильные. В конце концов уничтоженные самим Наоей. Кажется, дядя не обращает внимания на племянника, с которым происходит что-то. И когда Наоя высовывает язык и начинает медленно лизать, вылизывать, указательный палец, Мегуми чувствует, как что-то невидимое глазу пихает его. Зрачки расширяются, шарят по дяде. Дыхание учащается. Он не может пошевелиться. Сжимает руки в кулаки, не в силах отвести взгляд. Мегуми понимает. Его состояние похоже на водоём, в котором кто–то со дна поднимает грязь. Мегуми, это чистое озеро, смотрит на дядю и понимает, что мутнеет сам. Наоя поднимает что–то затаенное со дна. Переворачивает все с ног на голову. Все, чем когда–то жил Мегуми. Все, чем он когда-то был. Рациональное трясёт его за плечи, умоляя остановить это, предупреждая об опасности. И Мегуми чувствует порыв. Чувствует, что должен. Но… не имеет сил признаться самому себе, что по каким-то причинам оттягивает конец. Игра тени и света, вызванная скромным источником света в углу, делает черты Наои ещё острее. Человек перед ним не кажется опасным. Он и есть опасность. Не просто двойное дно, а тысячи, миллионы и миллиарды слоев, каждый из которых скрывает что-то ещё более зловещее, более отвратительное. Извращенное. Уродливое. Его дядя — это авария со смертельным исходом. Ты должен отвернуться, но голова сама дёргается, ища кровавый след, ища чужие внутренности, размазанные по асфальту. Чтобы в итоге хотя бы глазком, хотя бы чуть-чуть увидеть трагедию и стать ее свидетелем. Ее частью. Наоя скалится, смотря на племянника, и пропускает смоченный палец между приоткрытыми губами. Он сосёт. С пошлым хлюпаньем палец медленно скользит вперёд и назад. Затем обратно. Еще и еще, повторяя цикл. К указательному присоединяется средний. Облизывает. Сосёт. Язык скользит между пальцами, острый кончик ласкает кожу. Происходящее приносит Наое такое удовольствие, что в тишине подвала Мегуми, не напрягая слух, выхватывает редкие стоны. Стоны сопровождаются мягкой вибрацией, поднимающейся из груди, которая попадает в горло и в итоге обращается мурлыканьем. Отвратительно. Омерзительно. Но становится жарко. Мегуми краснеет, когда знакомое, щекочущее тепло скапливается внизу живота, постепенно затягиваясь узлом все сильнее и сильнее. С отчаянным бессилием он сжимает и разжимает кулаки. Его дядя наслаждается собой, пока Мегуми все ещё не может найти себя во всём этом. Хочется отпустить и поддаться. Сознание сдерживает порыв. Я не могу. Это грязь. Хаос. Наоя вынимает пальцы изо рта. Тянущаяся за ними нить слюны блестит, часть её пачкает заостренный подбородок. Он тяжело, редко дышит. Но улыбается. Так интимно, будто эта улыбка не предназначена Мегуми. Никому вообще, кроме самого Наои. Наоя заторможен. Задумчив. Наоя отравлен. Сам собой. И знает об этом давно. Мегуми же понимает только сейчас. Он сам сделал это с собой. Холодок проходится по изнанке — Наоя становится зазеркальем. Мегуми смотрит в лицо со знакомыми чертами — пугается. Встречает порочную версию самого себя. Версию, не обремененную обществом и его рамками. Отравлен и изуродован. Но завораживает. Его хочется разглядывать. Вот в чем главная опасность. Наоя способен открыть в человеке спрятанное, показать, пропуская через себя, а затем выкрутить до позволительного максимума. Но он не просто отражение — он затягивает собой. А затем топит. — Чего я могу хотеть, Мегуми–кун? — хрипло спрашивает Наоя, невинно улыбается и перебирает тяжелый воздух подземелья своими влажными пальцами. Эти испачканные слюной длинные, тонкие пальцы слабо блестят, когда встречают намёк на освещение. Мегуми следит за гипнотизирующими движениями. Заставляет себя отвести взгляд, но тут же проигрывает, не в силах оторваться от созерцания надвигающейся катастрофы. Наоя смотрит снизу вверх через решётку. Хотя на самом деле теперь именно Мегуми становится тем, кто снизу. Тем, кто через решётку покорно поднимает взгляд. Мегуми решает, что то, что происходит здесь и сейчас, стоит прекратить. Попробовать вырваться из этой закручивающей воронки. — Говори. Твои условия. Требования. Что ты хочешь в обмен на согласие сотрудничать? Он надеется, что не выглядит жалким и отчаявшимся. Жара все еще душит. Мегуми не до конца понимает, чем она вызван, — действительно ли под землёй, среди камня может так подняться температура, или же жар провоцирует то, что он испытывает. В одном он уверен точно — жара выматывает, делает слабее. Не только тело. Но и волю. Хочется выдохнуть, сдаться. Слабость. Вместо ответа, четкого списка условий, требований и, черт с ним, желаний Наоя громко смеётся. Чистый, но безумный звук отражается от стен. Пустота выкручивает громкость. Затем он неспеша поднимается. Они почти одного роста, но Мегуми замечает, что все же Наоя совсем немного выше. Ощущение «снизу вверх» накрывает его с новой силой. Мегуми завороженно наблюдает за тем, как Наоя движется. Плавность и уверенность. Лёгкость и точность. Грация и изящество. Тут же — скрытые под всем этим мощь и сила, с которыми необходимо считаться. Непредсказуемость. Ощущение опасности разрастается под кожей. Для шамана, специализирующегося на движении, все это настолько просто и обыденно, что может вызвать скуку. Но Мегуми уже никогда не забудет. Просто не сможет. Наоя и правда впечатляет. Его присутствие мягко и аккуратно обволакивает. Щупальца с заботливой нежностью окружают со всех сторон. Чтобы в следующую секунду затянуть эту удавку и хладнокровно раздавить. Нет. Разорвать. Это нужно прекратить. Наоя утащит на дно. Обязательно. Это его суть и природа. Причина существования. Наоя подходит к разделяющей их решетке. Между ними все ещё метр пустоты. Иллюзия безопасности. Мегуми напрягается. Изящные бледные пальцы дяди скользят по металлическому пруту, многочисленные кольца на руке встречаются с тюремным металлом с глухим стуком. Вверх–вниз. Вверх. И вниз. Снова. Медленно. Ласкает. Ранее знакомое тепло внизу живота, которое Мегуми стыдливо старался игнорировать, теперь кажется невинным, когда в брюках становится тесно. Мегуми тошнит от самого себя. От желания прикоснуться к себе. Или чтобы прикоснулись к нему. Осознает ли Наоя, что делает? Мегуми уверен, что да. Он чувствует в этом руку мастера и чужое превосходство. — Какой милый, маленький Зенин… Шёпот. Наоя безумен. То, как он распадается, как разлагается его человеческая сущность, с каждой секундой все более ощутимо. Спускающийся по позвоночнику леденящий холод компенсирует то, насколько горит низ живота. Он не помнит, чтобы был когда-то настолько твердым до сегодняшнего знакомства с дядей. — Я не Зенин, — выплевывает Мегуми. Наоя в ответ снисходительно, понимающе улыбается. Он нездорово красив. В этом есть что–то демоническое. Он облизывает губы, затем свободной рукой снова тянется к припухшим губам, но в этот раз ограничивается лишь тем, что аккуратно касается нижней губы подушечкой большого пальца, собирая слюну. Мнимо ленив, притворно расслаблен. — Конечно Зенин, — снова тянет, ухмыляясь. — Фамилия твоей матери не меняет ничего. Ты такое же уродство, как и любой из нас. Он отпускает прут, протягивает руку вперёд и, сложив указательный и средний пальцы вместе, жестом подзывает. Мегуми боялся такой близости. Наоя сводил с ума даже на расстоянии. Приближаться к нему сейчас — за гранью адекватности и здравого смысла. Возможно, Мегуми — смертник. Он делает шаг вперёд. Наоя довольно хмыкает — снова добился своего. Иначе и быть не могло. Его хрупкая натура с тонкой душевной организацией не выносит даже намёка на сопротивление его воле. Иначе и быть не могло. Потому что если иначе, то тогда все лишается смысла. Мегуми останавливается. Между ними — все еще решетка, но уже меньше вытянутой руки. — Требования и условия? Это то, что ты хочешь узнать? — проникающий в существо шёпот, покалывает изнутри, раскосые глаза щурятся сильнее. Мегуми сглатывает, кивает. Ступил на территорию, которую следовало обходить самой дальней дорогой. — Я хочу прикоснуться к Тоджи. Снова. Ещё хотя бы раз. Наоя, который только что мучал Мегуми, изматывал и загонял его в угол, начинает мерцать. Его образ содрогается, рвано выпуская на поверхность нечто, похожее на уязвимость. Смиренное признание собственного поражения. Новая грань. Полная противоположность. Мегуми не осознает до конца, что связывает Наою с его отцом кроме кровного родства. Он не может. Но из-за того, что он видит перед собой, Мегуми думает, что никогда не захочет. Их история — это огромная яма, полная откровенной грязи, он чувствует. — Тоджи мёртв, — резко отвечает Мегуми, встречая чужой взгляд. Конечно, Наоя знает. Болезненный блеск, эта искра нездорового чего-то не пропадают ни на миг. И мегуми делает ещё шаг вперёд прежде, чем успевает подумать и передумать. Забирается глубже в ловушку, механизм которой ещё не понял. Наоя был ещё прекраснее здесь, вблизи. Показанная ранее уязвимость придала ему тёплый, человеческий шарм. Сейчас он не горит, сжигая. Он мягко, скромно сияет. Мозг судорожно пытается отыскать в памяти хотя бы одно лицо, которое было хотя бы отдаленно таким же очаровывающим. Это физически больно. Роется. Судорожно перетряхивает каждое воспоминание. Не находит ничего. Абсолютная пустота. Беспросветная темнота. Наоя знает о том, что Тоджи мёртв. Его больше нет. Но он протягивает руку, аккуратно касаясь горла Мегуми. Прикосновение невесомое, бережное. Возможно, впервые в жизни Мегуми ощущает себя чем-то хрупким и драгоценным. Щекотно. Член предательски дёргается, реагируя на невинную ласку, но стон застревает в глотке. Мегуми сжимает челюсти, сдерживается. Дядя покровительственно ведёт в ад. Мягко подталкивает. Ад уже не кажется наказанием. Возможно, именно так ощущается свобода на вкус. Пальцы Наои поднимаются выше, исследуют напряженную линию челюсти. Перемещается к скуле. Снова вниз, к щеке, поглаживает круговыми движениями. Мегуми делает еще шаг вперёд, жаждет большего. Складывает оружие. Принятие и покой. Мегуми никогда не чувствовал себя живее, чем в этот момент. Наоя тихо усмехается отчаянным попыткам племянника согреться в его прикосновениях, но не прекращает. Большой палец находит губы. Губы, похожие на губы самого Наои, слегка приоткрываются. И Наоя… он просто поглаживает. Это неторопливо. Это задумчиво. И тишина вокруг. Тишина, которая обещает своим давлением разорвать на части. Крошечные кусочки. Атомы. Зачем Мегуми спустился в темницу? Кажется, не помнит. Потому что какой бы ни была первопричина, она уже не имеет значения. Ничего больше не имеет значения. Существует только Наоя. Его мягкая ладонь, чьё прикосновение обещает. Они одни в подземелье. Тревожное «никто не узнает» кружит голову, заползает в сердце. Не узнает, не увидит. Грамотно спланировавший весь этот ужас и организовавший хаос по своему вкусу хищник не может не заметить. Его жертва уже здесь. Там, где ей самое место. Готовая отдать все, что имеет. Предложить больше, чем все, если потребуется. Жертва готова настолько, что испытывает жизненную необходимость в поглощении. Хотя природа такова, что хищник, на самом деле, нуждается в своей жертве ощутимо больше. Ранее установленный капкан захлопывается, Наоя подаётся вперёд и касается чужих губ своими. Удивлённый возглас Мегуми теряется где–то здесь, между ними, затихает и навсегда угасает. Мегуми не пытается отстраниться, и Наоя пользуется возможностью. Берет. Его язык скользит в рот. Пробует, исследует. Стремится запомнить. То, что он хотел. Нет, вкус Мегуми в реальности оказывается лучше всего того, что он мог представить. Болезненное напоминание о Тоджи. И Мегуми с готовностью принимает все то, что даёт ему дядя. Приходит в себя и начинает отвечать. Вкладывает в этот поцелуй все, что у него есть сейчас. Все, что у него когда-либо было. Все, что у него когда-либо будет. Не жалко. Это освежает. Даёт заряд. Импульс. Высекает искры. Наделяет желанием двигаться вперед. Сладко. Восхитительно. Возможно, должно быть отвратительно. Отталкивающе. Ни один из них не спешит прекратить. Болото, в которое они остервенело тянут друг друга. Глубже. Вцепившись мертвой хваткой. Мегуми сдавленно скулит, чувствуя зубы на своих губах. Кусает в ответ. Зализывает, когда слышит шипение напротив. Металлический привкус крови на кончике языка. Слюна. Душащий язык Наои. Приглушенные стоны, рвущиеся из груди и заполняющие пространство, скрытое под землёй. Влажно. Рука скользит к чужому затылку неосознанно. Но так необходимо в данный момент. Волосы дяди ощущаются правильно между его пальцами. Голова идёт кругом, отчего Мегуми цепляется за металлический прут. С удивлением вспоминает про существовавшую это время между ними тюремную решетку. Она не мешает. Наоя улыбается ему в губы и отстраняется, прерывая поцелуй. — Прекрасно, — снова этот мурлыкающий тон. Мегуми оказывается в западне похуже, чем оказался сам Наоя. Ни намёка на желание выбраться. Лишь забраться ещё глубже. Так глубоко, чтобы в конце перемололо внутренности и кости. Наоя отталкивается от решётки и возвращается на свое изначальное место, почти скрытое в темноте. Мегуми не понимает, что только что произошло. Сердце стучит так громко, что остается только надеяться, что его эхо не вырывается за пределы груди. — Так ты… — он тяжело дышит, ища взгляд Наои, — поможешь? Наоя снова вытягивает руку на колене, пожимает плечами и усмехается. — Нет. Мегуми ошарашенно моргает, инстинктивно отступая назад. — Но ты сказал– — И я обманул, — Наоя отвечает так, будто это самая очевидная вещь на свете. Он ни капли не сожалеет о содеянном. Его требование было выполнено. Он получил то, что хотел. Снова. И наплевал на свою часть сделки. Мегуми видит дядю впервые, но уверен — здесь очередное «снова». А ещё он все ещё не до конца осознает природу отношений между дядей и отцом. Слабый отголосок воспоминания, в котором Маки упоминала, что Наоя всегда восхищался Тоджи, особенно когда был ребёнком. Но это не помогает. Проще не становится. Ни одна чёртова вещь не стала проще с этим пониманием. Мегуми старается действовать разумно. — Ты шаман, Наоя. Люди снаружи страдают от рук Сукуны. Ты должен– Мегуми замирает, когда Наоя смеётся. Снова громко. И снова безумно. Кровь стынет. — Не должен. Сукуна, люди — не моя забота. Я нарушил договор. Но ты такой приятный на вкус… Я не жалею. Мегуми снова ощущает тянущийся за Наоей след разложения. Наоя возвращается на этот путь. Прежняя уязвимость снова тщательно прячется. А прежнее отвращение возвращается, когда очарование развеивается дымом. Мегуми поддаётся на эту провокацию, возвращается к решетке, с силой ударяет по ней, привлекая внимание. — Тогда чем ты лучше обычного человека, если не используешь свои силы по назначению? Наоя веселится — он привел племянника в бешенство. — Как ты будешь жить дальше? Зная, что ты мог помочь, но ни черта не сделал? — Мегуми дёргает прутья. — Наоя! Замечает, как что-то острое и опасное блестит в глазах дяди. — Моей жизни больше нет, Мегуми! — Наоя срывается на крик. Мегуми замирает. Крик Наои напоминает ему крик раненого животного, застрявшего между жизнью и смертью. Загнанный, измучанный. Снова уязвимый. Пальцы сильнее сжимают прутья, суставы белеют. — Эта обезумевшая сука уничтожила мой клан! — Наоя рычит сквозь зубы. — Клан, которому я посвятил всю свою ебаную жизнь. Без него… Наоя обрывает сам себя, словно понимая, что Мегуми не нуждается в объяснении. Человек, который лишился всего, что имело ценность. В резне, даже сумев сохранить жизнь, он лишился самого себя. Оказался на дне, не имея ни сил, ни желания оттолкнуться от него и начать заново. И… Мегуми понимает. Сердце сжимается. Мегуми не знает, что ответить. Ему нечего сказать. Наоя тянется к рукаву, скрывает ладонь в слоях ткани. Слабый свет лампы открывает металлический блеск чего-то, что Наоя медленно вытаскивает. Мегуми в ужасе, когда узнает танто. — Я проиграл, Мегуми-кун, — эта мягкая, но невеселая улыбка, бесплодно пытающая украсить пустое лицо. За секунду мозг разбегается от будничного «какого черта не изъяли клинок прежде, чем оставить его в камере?» до судорожного «почему Наоя вспомнил о нем именно сейчас?». Наоя крутит танто между пальцами. Играет. Знает, что делает. Сжимает рукоятку в ладони, подносит к глазам. — Но почти тридцать лет я был злодеем, — он разглядывает свое отражение в лезвии. Острая улыбка. — И предпочту умереть им же. Вспышка. Короткий металлический блеск. Треск рвущейся под острием кожи и плоти. Влажное чавканье. Лезвие теряется внутри шеи, блеск теперь скрыт внутри. Рукоять продолжают обхватывать эти изящные, бледные пальцы. Тихий, болезненный стон Наои встречается с немым криком Мегуми. Авария. Мегуми не в силах сдвинуться с места. Кровь упрямо вырывается из заткнутой клинком раны. Тонко струится, прячась за воротником. Тихое — настолько, что кажется галлюцинацией — «Зенин» срывается с губ. Провоцирует кровь булькать в горле и с хрипом и кашлем вырываться наружу. Кровь смешивается со слюной, пенится. И когда смешанная со слюной кровь бежит по подбородку Наои, Мегуми зажимает рот ладонью. Тошнота. Надежда, что это сон. Нет. Глаза Наои закатываются. Ресницы трепещут. Грудь редко, тяжело поднимается и опускается. Хрип становится громче. Не сон. Не сон, когда веки Наои медленно закрываются. Не сон, когда ладонь обессиленно разжимается. Падает и с глухим стуком ударяется о камень. Наоя навсегда замирает как человек, который был лишён всего, что ценил. Мегуми никогда не забудет человека, которого знал меньше дня. Мегуми бессильно, опираясь рукой на стену, дрожа и задыхаясь, опускается. Теперь он на коленях перед дядей. Перед его стремительно остывающим телом. Утро. Ещё раннее утро. Нужно подняться. Встать и идти дальше. Отмахнуться. Но он не уверен, как ему встретить солнечный свет снова. Они совсем одни в подземелье. И кажется, что так теперь будет всегда. Только ты и я, Мегуми-кун. Никто не помешает. Сердце стучит с такой силой, что Мегуми ждёт, когда оно наконец остановится. Он на грани истерики. И на коленях перед Наоей. Где ему всегда было место.

__________

В годовщину смерти Наои Зенина Мегуми просыпается, задыхаясь. Крупная дрожь. Слезы. Сон, который он видит из раза в раз, сводит с ума как впервые. Безнадежность. Отчаянное желание.

-

Сон, в котором Наоя вспарывает горло, но продолжает жить. Он истекает кровью, марая свои традиционные одежды. Заливает так, будто Наоя вскрыл себя от горла до живота. Бесконечный поток крови. Захлебывается, кровь пенится в уголках губ. Но он улыбается. Его глаза горят. Мегуми рядом с ним. Целует дядю сам, воруя то редкое дыхание, на которые ещё способны горящие лёгкие. Цепляется за пропитанный насквозь кровью воротник. Лицо Мегуми. Пальцы Мегуми. Весь он в крови Наои. Металлический привкус становится полноценным вкусом, душит, до блевоты. Он согласен и на это. Потому что не может оторваться. Уже нет. Наоя правда утаскивает его на дно, за собой. Мегуми целует, отрывается, чтобы слизать размазанную по щекам и подбородку кровь. Наоя оценил вкус Мегуми. Мегуми же абсолютно обезумел от вкуса дяди. Хочется поглотить. Пойти дальше, вгрызться в плоть, разрывая и закапывая себя в этом. Абсолютная грязь. Дно. Мегуми чувствует себя таким ничтожным рядом с чем-то таким восхитительным, как дядя. Квинтэссенция всего самого-самого, что когда–то существовало во Вселенной. Что когда–то будет существовать. дядя. дядя… дядя дядя дядя. дядя! Он лижет. Он кусает. Тут же целует. Наоя милосердно позволяет. Разрешает. я такое ничтожество, дядя! Мегуми пачкает мягкие светлые пряди, сжимая их между своими окровавленными пальцами. Нескончаемая дрожь на кончиках пальцев. я хочу больше… — Такой же Зенин. Как я. Как твой отец… — Наоя шепчет осипшим голосом, холодный кончик его носа трётся о щеку Мегуми. — Ты такой же отвратительный, Мегуми–кун… Одно это обращение заставляет тихо скулить. Он лижет губы Наои, настойчиво проникая языком в рот. Стонет, когда наполняющая рот дяди кровь, делится на них двоих. так восхитительно… — Я голодный, дядя… Наоя ухмыляется. Он знает, как что-то тёмное, спрятанное внутри его племянника возбужденно подняло голову, с готовностью обнажая клыки. — Тогда позволь себе есть, Мегуми. я такой же отвратительный.

-

И Мегуми никогда не помнит, что происходит дальше. Вечная пустота и тишина за этим. Жив ли Наоя хотя бы там? Или остаётся такой же холодной, безжизненной грудой мяса и костей, о которой Маки бесцветно отзовется «что ж… замолчавший Наоя — лучшая из его версий»? Мегуми не знает. Его трясёт. Год. Образ этого человека поражает до сих так же, как и в их первую встречу. Играючи, с характерной лёгкостью, Наоя смог вывернуть Мегуми наизнанку. Смог обнажить то очевидное, что Мегуми топил. «Ты такой же отвратительный, Мегуми-кун…» Хаос и саморазрушение. Мегуми осознает, что значит быть Зенином. Он больше не бежит. Лишь надеется, что после смерти они встретятся снова. я уверен, что мне ещё есть чему научиться у тебя, Наоя–кун. Чужое танто, скрытое под подушкой, уже год безмолвно сопровождает Мегуми каждую ночь. Они оба ищут его прежнего хозяина во снах. мы ещё обязательно встретимся.