Скандинавская гептархия: Англия

882 год

— Ты снова надрал саксам задницы, — констатирует Илдред Лодброк, хлопая сына по плечу. Молодой завоеватель на секунду останавливается, взглянув в глаза отца, наполненные гордостью и окружённые морщинами. Само их наличие вызывает восторг — даны долго не живут. Они живут завоевательскими походами и сражениями. Плечом к плечу со смертью. — Молодец, Чонгук. Чонгук кивает, после чего оборачивается, заглядывая в испуганные глаза связанного англосакса, которого конунг не сразу заметил за широкой спиной сына, облаченной в мягкие шкуры. Ярл указывает подбородком в сторону, молча приказав отвести дрожащего от скандинавского холода и страха омегу в свой дом.

Четырьмя днями ранее

— Отец, прошу тебя… — слёзно просит молодой, опустившийся на колени омега. Он вытирал рукавом влажные глаза, блестящие от слёз и тоски. Его взор, полный мольбы и жгучего желания сбежать хоть куда — лишь бы избежать брака с человеком, которого сердце не ведало. Тэхён давно бы скрылся, если б отец не держал его цепко взглядом, твердо решив поступить так, чтобы их дом не познал ни нужды, ни унижения. — Подумай ещё раз. Неужели… — Хватит ныть! — с грохотом вырвался приказ, словно гром, раздавшийся в тесной, захолустной комнате, где хлипкие деревянные стены едва сдерживали этот гнев. Тэхён сжал губы и, несмотря на боль, подавлял рыдания. — Благодари лишь короля Альфреда! Из-за него наши сундуки пусты, торговля погрязла в мраке. Никто не желает иметь с нами дел, кроме Гримберта — и тот едва соглашается объединить дела. Тэхён слышит эти речи в сотый раз, но все ещё не может найти вразумительных причин, чтобы отдать своего ребёнка ради бизнеса. Ни одна из них не находила отклика в его душе. Каких только доводов ни приводил отец, все они казались холодными и чуждыми, словно каменные плиты, которыми пытались залатать зияющую рану его сердца. Омега не хочет выходить замуж за человека, которого видел лишь раз в жизни, а имя его — дано самим дьяволом. Сердце омеги горело внутренним протестом, отчаянной болью, но упрямство отца было крепче, и стены дома, казалось, слышали лишь глухие удары этой неравной борьбы. — Как единственный ребёнок в семье ты должен помочь нам хоть чем-то вместо того, чтобы опустошать каждый день кладовую. Как в прорубь, — выплевывает с отвращением. — Стоило тебе родиться альфой… — Я не люблю его… — тихо пытается вразумить отца, чувствуя, как горячие слезы продолжают обжигать щёки. — С меня хватит твоих истерик! Живи реальностью, а не сказками про прекрасных принцев и великую любовь. Ты выйдешь замуж за Гримберта, и это не подлежит обсуждению. У него хорошие связи с франками. Сегодня вечером он заберет тебя в поместье, и только попробуй учинить мне что-нибудь! — грозно пригрожает, полоснув сына злющим взглядом. — Ты должен ему понравиться, — омега тут же кривится. Никому он ничего не должен. — Будь покорен ему. У Тэхёна не остается сил на возражения. Он кричит внутри, его сердце разрывается и быстро колотится об ребра, желая выпорхнуть из клетки, где оно насильно заперто. — Если посмеешь сбежать из его постели, — голос отца зазвенел холодом и угрозой, — знай: путь домой тебе будет закрыт навсегда. Глаза омеги наполнились страхом, ранее невиданным и непонятным, — страхом потерять последнее, что ему дорого. Нет… Отец не может позволить незнакомцу лишить его чести ради налаживания торговых связей. Он его не любит! Они даже не помолвлены! Это дикость и сумасшествие! Варварство… Бедный орган в грудной клетке останавливается на мгновение, услышав приближающийся топот лошадей. Палач, прибывший по его душу. Гримберт без стука заходит в дом, кивнув отцу и сразу же обведя взглядом комнату в поисках причины своего приезда. Сегодня прекрасный омега утвердит соглашение альф. Он и его тело будут принадлежать Гримберту. — Где мой муж? — в голосе сквозит раздражением и нетерпением. Муж… Да как он смеет раскидываться подобными словами! Они даже не помолвлены! Тэхён его не любит, он не давал согласия. Сбежавший в свою комнату, чтобы привести себя в порядок по приказу отца, Тэхён морщится. Сжав крепко зубы, омега смывает с лица слезы и сопли. Товар должен выглядеть привлекательно. — Вот и он, — с лёгкой улыбкой отвечают. Тэхён, лишив себя эмоций, последний раз покидает стены своей комнаты, где вырос. Гримберт надевает на лицо самодовольную улыбку, не стесняясь рассматривать красивое лицо с мягкими чертами. — Подойди. Не просит. Приказывает. Тэхён сжимает челюсти, оставшись стоять на месте. Гримберт растягивает губы в оскале — омега-то с характером. Таких подчинять интереснее. Тэхён заставляет себя не дернуться и не оттолкнуть руку наглого альфы, которой он, проводит по щеке. Даже в его легких, едва заметных прикосновениях чувствуется грубость. Под стать имени. Гримберт жёстко проводит большим пальцем по щеке и спускается на уста, не пытаясь скрыть в своем взгляде дикое желание и похоть. Оттянув нижнюю губу, глаза торговца загораются блеском, воспылав. Альфа поджимает губы в ухмылке, когда Тэхён не выдерживает такого гадкого обращения с собой и одергивается, повернув голову немного в сторону. Гримберт, чувствуя подкатившее желание, понимает, что дождаться ночи ему будет не просто. Он хватает омегу за запястье, дёргает к выходу. Усаженный на белого коня Тэхён старается не думать о том, что он жутко боится лошадей, и обещает себе сбежать сегодня ночью до того, как лишится чести. Омега незаметно ныряет в рукав, проверяя наличие небольшого кинжала. Если не сбежит, то убьёт либо себя, либо ублюдка Гримберта, затопив его постель кровью. Не важно чьей. Гримберт отсутствует до самого вечера. Все это время Тэхён занимает себя поиском возможных путей побега, исследуя здание, перед слугами и стражей выставив все за простой интерес к новому месту жительства. Выйти на улицу ему все же не позволяют, пригрозив мечом, когда он пытается заговорить стражникам зубы. Ближе к вечеру омега начинает заметно нервничать, постоянно ощупывая спрятанный за поясом кинжал, с которым юноша даже управляться не умеет. Сбежать не вышло, Гримбертовское поместье напичкано стражей — торговец всего-навсего жалкий трус, прячущийся за каменными стенами и спинами своих воинов. С каждой минутой темнеет все сильнее, коридоры замка освещаются тусклым светом из факелов, а служанки оживляются, готовя для господина и его молодого мужа мягкие перины и свечи. Одна из них мягко берет омегу за руку, усаживая на кровать и смотря на него с сожалением и некой материнской нежностью. — Будьте покорны, молодой господин, — тихо советует. Тэхён невесело хмыкает. — Все мне говорят одно и тоже. — Так вы окажетесь в его милости и обойдетесь без приключений. Тэхён хочет возразить. Все его пребывание здесь — сплошное приключение, из которого омеге не терпится выбраться. А если и получится, то что? Домой путь все равно закрыт. Но и позволить забрать свою девственность Тэхён не может. — Выбирайте меньшее из зол, — её голос тихий и мягкий. Аж приторно. Женщина берет в руку гребешок, принимаясь расчесывать длинные волосы, достающие едва ли не до поясницы. — Меньшее из зол? Это какое же? — усмехается, не чувствуя и капли облегчения от слов служанки. — По крайней мере вам не будет больно, — пожимает плечами. — Мне здесь больно, — омега кладет руку на грудь, где все встревоженно колотится. — Меня продал собственный отец. Женщина грустно улыбается, остановившись на секунду от расчесывания шелковых прядей и взглянув на профиль омеги. Ей хотелось бы помочь этому несчастному, да вот только у неё двое детей, которые живы лишь благодаря хорошей плате за службу господину. Нарваться на гнев Гримберта — наступить смерти на хвост. Служанка вдруг отстраняется, достав из кармана маленький пузырек. — Вот, — всучивает в руки, — если будешь с ним мягким, он не откажет. Попроси использовать это. — Что это? Зачем? — омега хмурится, принюхиваясь к жидкости внутри. Тэхён надеется, там яд. — Масло лаванды, — объясняет, догадываясь, что молодой англосакс не много знает о близости между альфой и омегой. — Чтобы не было слишком больно, если не потечешь. — Потеку?.. — Возбудишься. Тэхён тут же швыряет пузырек в сторону. Тот падает с кровати, закатившись куда-то в угол комнаты. Злость занимает все внутри него, даже не дав смутиться таким откровенностям, о которых не приходилось ранее ни с кем говорить. Омега отпихивает руки женщины, не позволив больше к себе прикоснуться. Кажется, даже она предала его, хоть и является для него никем. — Не капризничай, — мягко просит. — Хочешь оставить волосы распущенными или заплести в косы? — Плевать. Оставь меня. Служанка опускает руки, с сожалением взглянув на поникшего юношу. Она ничем ему не поможет, как бы сильно того не желала. Женщина слушается и выходит, тихо прикрыв дверь. Тэхён места себе не находит. Кажется, что торговец прибудет с минуты на минуту и тут же ворвется в комнату, а после — в его тело. Омега шагает от угла к углу, грызя ногти и пытаясь успокоить неровное дыхание. Голос на другом конце замка заставляет подпрыгнуть на месте. Он раздает какие-то приказы и приближается к спальне. Тэхён хватается за ворот балахона, фантомно ощущая, как его уже избавляют от него. Англосакс мельком кидает взгляд на подушку, под которой спрятан кинжал. Чем ближе шаги за дверью, тем менее мозг способен мыслить прямо, потому что им овладевает страх. Перед глазами фрагментами проносятся воспоминания: наплевательское лицо отца, скрип двери, запах кожи, грубые руки и страх до тошноты. Руки Тэхёна — в занозах и крови из-за попыток оттолкнуть, а в глазах слезы. Голос, шепчущий: «Тише», не чтобы утешить — чтобы заткнуть. Где-то за стеной — отец. Сидит. Молчит. Слышит. А потом яркий свет. Мальчик выходит из коморки, шатаясь в ногах, приспущенные штаны в пыли, губы прикушены, глаза не фокусируются. Отец сидит на том же месте. Не двинулся. Мужчина, поправляя пряжку, вытер слезы. Сказал: «Не плачь». С того момента Тэхён стал резким, молчаливым, язвительным, а его тело научилось мгновенно каменеть при приближении кого-либо. Хрупкое тело вздрогнуло, едва заскрипела дверь. Торговец молча велел стражам отойти, и те, не задавая вопросов, растворились во тьме коридора. Скрип затвора, щелчок — и тишина, давящая, вязкая, как болотный туман. Гримберт обернулся, на его губах проступила широкая, мерзкая улыбка. Он шагал неспешно, будто смакуя миг. Тэхён не шевелился. Лишь на мгновение поднял взгляд — и тут же опустил его, вжавшись в сложенные на коленях руки. Тэхёна сейчас стошнит. — Ну вот, — подает хриплый голос, что вызывает у омеги отвращение, — теперь ты мой. Такой красивый. Невинный, — его рука скользит к шее, слегка сжав. Дыхание торговца за секунду срывается, становясь рваным и шумным. — Уверен, секс с тобой — сплошное безумие. Гримберт снимает рубашку, откинув её в сторону, и грубо толкает омегу на кровать. Тэхён падает на спину, тихо вздохнув от неожиданности и страха перед неизвестным. Он на миг тянется к подушке, но обрывает себя. Слишком рано. Торговец повалил юношу на спину. Тот едва вздохнул — от страха, от унижения, от чувства полной беспомощности. Мягкая рубашка едва прикрывала бедра. Руки тщетно пытались упереться в грудь нападающего — бесполезно. Альфа был сильнее и не скрывал, как ему нравится все происходящее. Гримберт отрывается от омеги, схватившись в нетерпении за веревочки на его одежде, и тянет за них. Забившись под телом альфы, омега шепотом просил остановиться. Тэхён дергал руками и ногами, но сопротивление не работало. Только сейчас юноша осознавал, насколько он был физически слаб. Омега думает, что медлить нельзя, потому что в ногу упирается что-то твёрдое, а сам торговец едва ли успевает дышать от хлынувшего возбуждения. У одного внутренности скручиваются от страха, у второго — от предвкушения. В глазах Тэхёна мелькает ужас, когда он оказывается на другой части кровати, лежа на животе. Он не сможет дотянуться до кинжала. Юноша был слишком хрупок, чтобы выбраться из-под тяжести чужого тела. Каждая попытка пошевелиться увязала в бессилии. Разум, словно застрявший в тумане, отказывался принимать реальность. Всё происходящее казалось страшным сном. Страх окутывал, не давая толком пошевелиться, а горячие слезы просились наружу. Его хватают за оголенные ягодицы, до боли сминая с протяжным мычанием. Хочется вырваться и сбежать от унижения. Омега подтягивается на кровати, но Гримберт бьёт по бедру и силой переворачивает на спину. Руки оказываются зажаты над головой. Свободной ладонью его тело оглаживают, забравшись под светлую ночную рубашку, слушая скулеж и мольбы. Все прикосновения вызывают лишь отвращение. Хочется избавиться от собственной кожи. Невозможно поверить, что подобное является чем-то обыденным. Служанка говорила об этом так спокойно, будто каждый день готовит для альф таких, как он. Они не дикари. Это не должно быть нормальным и, вообще-то, таковым не является в англосаксонском обществе, но отец не нашел иного выхода, кроме как забыть о достоинстве единственного сына. Тэхён не должен сейчас здесь быть, лежать под этим мерзавцем, решившем, что невинность омеги будет выгодной ценой за сделку. Тэхён не товар. Никто не имеет права решать за него. Юноша смаргивает влагу и дергается. Он бьёт альфу куда попадёт и пытается вырвать из плена руки, прикладывая для этого все силы. Гримберт рыкает на него, прижав ногами и нехило встряхнув за плечи. Не выпуская омегу, одной рукой он стягивает свои штаны и разводит колени юноши в стороны, пристраиваясь между ними. Страх стянул изнутри ледяной хваткой, парализуя даже мысль о сопротивлении. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. — Там что-то происходит, — негромко говорит омега, попытавшись отвлечь внимание альфы. За окном слышен шум и крики людей. — Стража разберется, — кидает отстраненно, предвкушая войти в девственное тело. Тэхён изгибается как может, не позволяя этому случиться, и снова начинает тараторить. Якобы то, что происходит на улице, действительно его беспокоит больше, чем собственная девственность. Снаружи отчетливо слышны крики и звуки сталкивающихся между собой мечей. — Вдруг там что-то серьёзное… Мне страшно. Там битва… — Сейчас нет ничего важнее тебя, — озабоченно шепчет, прикусив мочку уха. — Пожалуйста, нет! — Тэхён кричит во все горло, почувствовав, как к нему прикасаются своим органом между ног. Омега дергается изо всех сил, мотая ногами и пытаясь оттолкнуть альфу. Он в ловушке. До кинжала не достать, омега не может пошевелиться. Единственное, что ему удаётся сделать… — Дрянь! — торговец хватается за укушенную губу, из которой брызгает кровь. В следующий миг щеку Тэхёна обжигает сильная, хлесткая пощечина. Кожа на ней за мгновение возгорается, будто её обожгли пламенем. Удар был настолько сильным, что голова юноши поворачивается в сторону. Гримберт рычит и разрывает рубашку на груди омеги, оголяя светлую кожу. Торговец силой разводит сжавшиеся колени, собираясь закончить начатое. Тэхён успевает лишь вскрикнуть, как дверь в спальню резко распахивается. — Какого черта?! — Гримберт подскакивает, бросив испугавшегося омегу, что тут же отползает в угол. Он рычит, кинувшись к своим вещам, где осталось оружие, но не успевает — мощный удар сбивает его с ног, заставив глухо простонать от боли. Дверь распахнулась с грохотом, словно сама ярость вломилась в тесное помещение. В проеме появился силуэт мужчины — высокого, как скала, облачённого в чёрную кожаную кирасу со стальными вставками, затянутую ремнями, и покрытого плотными волчьими шкурами. С плеч его спадал тёмный мех, придавая облику дикость и суровость. В правой руке он сжимал меч — тяжелый, с замаранным лезвием, с которого капала кровь. А в глазах плескалось нечто пугающее — холодная решимость, мрак и ярость, которую не унять простыми мольбами о пощаде. Шум с улицы не был шуткой сознания. В голове всё тут же складывается: тревожный гул с улицы, треск, крики… Это не сон. На их город напали викинги. Торговец только открыл рот, чтобы позвать стражников, как рухнул на колени от ещё одного мощного удара ногой. Следом — металлический звон, вспышка боли — меч легко и плавно, будто по маслу, проткнул его ладонь, пригвоздив руку к деревянному полу. Воздух разорвал нечеловеческий вопль. Поместье задрожало от этого звука, а датчанин так и остался без единой эмоции на лице. — Я убью тебя, — срывающимся голосом выкрикивает Гримберт, лицо его бледнеет до меловой синевы. В его глазах — и ярость, и ужас, и мольба. Всё перемешано в один панический комок. — Я убью тебя! Тэхён, оцепенев, отполз в самый дальний угол кровати, прижимаясь спиной к холодному изголовью, и судорожно прикрывает обнаженную нижнюю часть тела одеялом. Тихо всхлипывая, пытался слиться со стеной. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось в короткие, рваные всхлипы. Он не смел пошевелиться, не смел даже поднять взгляд, спрятав лицо в своих коленках. Воздух был насыщен запахом крови, страха и горящей деревни. Шум с улицы — не плод воспалённого воображения, а приближающийся кошмар. Грохот, крики и звон стали неотъемлемой частью этой ночи. Лицо викинга оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня. Всё происходящее — судорожно дергающийся у его ног человек, захлёбывающийся от боли, крики с улицы, напуганный омега — будто не имело для него ни малейшего значения. Ни сочувствия, ни ярости. В его глазах царила ледяная пустота — не гнев и не жестокость, а пугающая отрешённость того, кто слишком много раз стоял среди крови и пепла. Этот взгляд заставлял людей опускать головы, ощущая, как холод проникает под кожу. Когда он смотрел на человека — долго, молча — казалось, что он видит не плоть и кровь, а то, что скрыто внутри: страхи, слабости, ложь. — Попробуй, — негромко басит дан, прокручивая меч, — и узнаешь собственную грязную кровь на вкус. — Гримберт тут же орёт от разрывающей боли. — Чон-Лодброк Чонгук, сын Илдреда Лодброка. Запомни моё имя. Голос его низок, ровен, будто бы варвар устал, но не от битв, а от жалких попыток кого-то вроде Гримберта оказать сопротивление. Чонгук немного склоняется к нему, с оскалом, как у голодного волка, добавляя: — Чем же ты собирался его трахать? Этим-то? — усмехаясь, спрашивает дан, но так тихо, чтобы напуганный до смерти омега позади него не слышал. — Смешно. — Викинг тычет кинжалом во второй руке в опасности близости к паху Гримберта, отчего тот испуганно дёргается. — Тварь! — Не будет ли проще лишить тебя этого недоразумения? — холодно интересуется дан, отводя глаза на мгновение, будто даже говорить об этом ему скучно. — Удовольствие от него вряд ли хоть один омега или женщина получит. Маловат, тебе так не кажется? Глаза Гримберта наполняются самым диким ужасом, до того, что часть капилляров лопается от напряжения. Торговец кричит. Резко, по-животному. Он дёргается, пытается вырваться, тем самым раня самого себя о лезвие, приставленное к нему, и проклинает дана. — Вы все — дикари и язычники! Будьте прокляты, даны. Англосаксы и франки не покорятся вам! Чонгуку быстро надоедают его бессмысленные вопли. Датчанин оборачивается, взглянув на замершего молодого омегу на кровати, с ужасом наблюдающего за происходящим. Тэхён натягивает ткань повыше, съеживаясь под изучающим взглядом. Он сильно напуган. Омега в панике стискивает ткань, стараясь стать как можно меньше под этим хищным взглядом. Он дрожит и едва ли дышит, сжавшись в комок. Альфа некоторое время не может оторваться от омеги, будто принимая в голове какое-то решение. Словно взвешивает что-то внутри себя, сквозь страх и тревогу мальчишки прокладывая себе путь к решению. Но выражение его лица не меняется. Ни малейшего смягчения. Затем — резкое движение. Одним разворотом лезвие кинжала оказывается у второй руки торговца — и мгновенно пробивает плоть. Металл уходит в древесину. Комната вновь наполняется диким воплем. Стены, казалось, сотрясаются от этого звука. Варвару ничего не стоит догадаться, что в это время позади него англосаксонский омега жмурится и пытается закрыть уши, лишь бы не слышать криков. Тэхён задыхается от слёз, судорожно забивает себя в подушки, закрывает уши, прячась от воплей, которые раздирают душу. Датчанин избавляет его от этой необходимости. Одним выверенным, почти беззвучным движением он перерезает горло мужчине, и алые капли брызжут на его лицо из сонных артерий. Он даже не вздрагивает. Торговец захлёбывается кровью, она попадает сначала в горло, потом в лёгкие. Булькает, хрипит… И, наконец, обмякает, как будто жизнь просто выключили одним щелчком. Становится тихо. Датчанин склоняется ближе и, глядя в замершие безжизненные глаза, произносит холодно, без тени жалости: — Я же сказал: узнаешь собственную кровь на вкус. Он своё слово держит. Заметив, как варвар поднимается, возвышаясь над бездыханным телом, омега судорожно тянет ткань повыше, пытаясь прикрыть обнажённые части тела, но всё равно чувствует себя нагим. Как будто одеяло — всего лишь иллюзия, не способная скрыть ни слабость, ни страх. Сердце колотится в груди, хочет вырваться наружу. Зрачки расширены, взгляд лихорадочно метается, пока не цепляется за фигуру, приближающуюся к нему. Викинг идёт медленно, без единого слова. Его шаги кажутся особенно громкими в мёртвой тишине комнаты, словно глухой отсчёт перед неизбежным. Он останавливается у самого края постели и смотрит. Молча. Долго. Молчит и смотрит. Смотрит и молчит. Этот взгляд… не гневный, не жадный, а просто неотвратимый, как лезвие, упирающееся в кожу. Казалось, он видит всё — каждый испуганный вдох, каждый спазм в горле, каждую слезу, которая ещё не успела скатиться по щеке. Будто его глаза могли сдирать кожу слой за слоем, добираясь до самых уязвимых уголков души. И вдруг в голове проносится самая страшная мысль: Теперь и он… он тоже это сделает. Воспользуется. Но на этот раз доведёт дело до конца. Мысль бьёт по сознанию, как хлыст по спине. Всё внутри сжимается до предела. Чонгук окидывает омегу пристальным, хищным взглядом. Его глаза скользят по спрятавшемуся в ворохе одеяла телу, и Тэхён почти физически чувствует, как этот взгляд обжигает кожу. Он замечает, куда именно смотрит альфа — на обнажённую голень, неосторожно выглядывающую из-под края одеяла. Юноша судорожно втягивает воздух, жалобно пискнув. Стыд обрушивается лавиной — липкий, унизительный, обжигающий. Он быстро прячет ногу под ткань, будто это может стереть уже случившееся. Пальцы до побелевших костяшек вцеплены в одеяло — единственное, что ещё отделяет его от окончательного унижения. Внутри уже наступило молчаливое принятие — он знал, что сопротивляться бессмысленно. Никакой нож не спасёт от этого варвара. И если не боль, то смерть станет его уделом. Он сжал зубы, мысленно моля, чтобы всё закончилось быстро. Без долгих мучений. Но когда омега осмелился поднять глаза, он увидел, что взгляд викинга задержался на другом — на его лице. Альфа что-то замечает. Отметину. Красный след на влажной щеке, свежий, резкий и яркий. Датчанин ненадолго задерживается на этом месте, скользит дальше — на затравленный взгляд, опухшие от слёз глаза, подрагивающий подбородок и губы. И на то, как омега всеми силами старается прикрыть своё тело, спрятаться, исчезнуть в складках ткани. Всё говорило о том, что он не хотел оказаться под торговцем. Молчание варвара только усугубляет ужас. Его неподвижный силуэт, массивный и молчаливый, давит не меньше, чем стены угрюмого замка. Он ведь что-то задумал — это ясно по тому, как он стоит и смотрит, не моргая. Омега не выдерживает и заливается тихими слезами. Дрожит, не в силах сдержать их больше. Всё ясно: он лишится невинности. Здесь и сейчас. И не с кем-нибудь, а с этим чужим, жестоким, холодным варваром. Чонгук делает шаг в сторону, желая подойти ближе, и тут же останавливается, сведя густые брови к переносице. Реакция омеги не заставила ждать — отчаянная, паническая. Тэхён вжимается спиной в стену, упираясь ногами в кровать, пытаясь слиться с ней и удержать на себе одеяло, которое от всех резких телодвижений только задирается выше. Он — как мышонок, загнанный в угол. Мелкий, дрожащий, с круглыми глазами, полными ужаса. Тэхён судорожно дышит, а его частое сердцебиение слышно даже дану, стоящему в двух метрах от него и не отрывающего своего дикого взгляда. Тэхён зажмуривается, когда северянин тянется куда-то себе за спину. Наверняка чтобы достать острый меч и безжалостно убить, совсем как мерзавца Гримберта, вместо того, чтобы носиться с ним. Он не хочет видеть, как его убьют или поступят, как с вещью. Тэхён слышит, что варвар шевелится и вздрагивает, скользя пятками по постели, когда кровать рядом прогибается под чужим весом, а на колени ложится что-то тяжелое и теплое. Тэхён открывает глаза, шокировано их округляя — варвар снял свой фалдон из волчьей шерсти, скрыв случайно оголившиеся колени. Юноша распахивает глаза, не веря самому себе. На его дрожащие ноги уложена тяжёлая ткань. Он поднимает испуганный взгляд на дана. Тот всё ещё стоит рядом, хмурый, сосредоточенный. Омега отшатывается, истерично вскрикивая, когда видит, что к нему тянутся своими руками. В панике он зовёт на помощь, вслепую машет кулаками и ногами, сопротивляется. Царапает щеку альфы, попадает по подбородку и кричит так, что голос срывается. Чон-Лодброк, несмотря на удары, все же сгребает брыкающегося юношу к краю. Ему удаётся схватить оба запястья и заткнуть орущего омегу тяжёлым взглядом. — Не надо, прошу… — жалостливо просит, смотря на профиль викинга глазами, из которых не перестают литься слёзы. Но варвар — как скала. Он перехватывает омегу крепче. Жёстко и твёрдо. Тэхён брыкается, пока не оказывается у самого края кровати. Могучие руки его держат, причиняя боль и лишний раз доказывая, насколько он слаб по сравнению с мужчиной. Омега слышит дыхание альфы — медленное, глубокое, почти усталое. И видит глаза. Они не полны желания или злобы. Просто… тяжёлые. Холодные. Пальцы варвара впиваются в тонкую кожу — до боли, с силой, от которой становится ясно: вырваться невозможно. Вторая рука тянется к одеялу. Тэхён цепляется за ткань до побелевших костяшек, ногтями рвёт её, будто от этого куска хоть что-то зависит. На нём нет ничего, кроме разорванной рубашки. Омега мычит, пытается отбиться, извивается, дергается, но тщетно — в следующую секунду тело обмякает, теряя всякую волю к сопротивлению. Он как рыба в лапах медведя — беспомощный, загнанный. Датчанин так ничего и не отвечает, не спрашивает, даже не угрожает. Не сказав ни слова, альфа срывает с него одеяло, и англосакс тут же в панике сжимается, судорожно пытается хотя бы свести ноги, будто способен спрятать наготу собственной кожей. Ему стыдно до тошноты. Ему хочется исчезнуть. Альфа укрывает его волчьей шкурой, но омеге легче не становится. Тэхён взвизгивает громкое: «Нет!», когда его без труда поднимают на руки. Фалдон плотно стягивает тело, не давая пошевелиться. Он не может ни вырваться, ни ударить, ни даже спрятаться. Тэхён замирает в объятиях чужака, чувствуя, как волчья шерсть касается кожи, а под щекой — холодная сталь кирасы. Датчанин молча выходит прочь, шагая по залам, где ещё минуту назад слышались крики. Юноша слышит только биение собственного сердца и тяжёлые шаги по камню. Он не знает, куда его несут. Прижав англосакса к своему твердому телу, датчанин покидает замок торговца.

Valhalla calling — Miracle Of sound

Вокруг творится ад и хаос, пока его несут в неизвестном направлении: огонь жадно пожирает все без разбора, рушатся деревянные балки, с треском летят дома. Город погибает. Крики женщин и детей разрывают воздух, будто сам мир кричит от боли. Лошади мечутся, зовут тех, кто больше не сядет в седло. Мёртвые лежат рядом с живыми, стонущими от ран, но помощь не придёт. Англосаксы проигрывают. Гибнут. Сдаются. Омега прячет лицо в мягкой, пахнущей дымом и зверем шерсти. Дышит неровно, захлебываясь страхом и чужим запахом — запахом крови, пота, пепла и едва заметными нотками бергамота. Чонгук молча шагает в сторону моря через все это, не обращая внимания на происходящее. Он что-то говорит человеку на коне на неизвестном Тэхёну скандинавском, и тот поднимает в воздухе руку, отдав приказ возвращаться. Армия викингов уходит — так же быстро, как появилась. Перестав слышать крики о помощи и звуки борьбы, омега решается выглянуть из своего укрытия. Сердце начинает быстро биться, когда он собственными глазами видит настоящий драккар викингов внушительных размеров, о котором мог слышать лишь в рассказах очевидцев и сочиненных легендах. Тэхён замечает ещё несколько кораблей, которые уже были загружены и готовы к отплытию. Как только несущий его датчанин ступает на деревянный настил, ведущий к борту, омега осознаёт ужасное — его увозят. — Ещё раз дернешься, я уроню тебя в воду, — хрипло говорит датчанин с акцентом, вскинув в руках сакса, чтобы пришёл в себя. Альфа заходит на корабль, оставив омегу у самого хвоста. Воздух у моря колючий, хлёсткий, пронизывает тонкую кожу. Омега дрожит, сбиваясь с ног от качки могучих волн, и оседает на пол. Его плечи окутывает вторая тёплая шуба. Слишком большая, пахнущая ветром, солью и мехом. Закат окрашивал горизонт багровыми и золотыми оттенками, когда викинги собирались отплывать с берегов недавно покорённых земель.

Ships on vigor of the waves are skimming

Barren summits to the verdant plains

Мощный звук рога эхом разносится по окрестностям, отражаясь от скал. Это было сигналом к отплытию, символом триумфа и возвращения на родину. Голоса воинов сливались воедино, рассказывая о подвигах и славе, что будут воспеты будущими поколениями. Их песня была грубой, могучей и живой, как море, которое они покоряли. О завоёванных крепостях и поверженных врагах. О том, как их клинки пили кровь врагов и как имя их ярла станет легендой.

Each horizons a new beginning

Rise and reign

Все оставшееся время Тэхён прятал красный нос в шерстяной шкуре, дрожа от неизвестности и страха.

***

За окном слышен громкий смех, музыка и песни. Тэхён отказался даже двигаться с места, смачно, хлестко ударив варвара по щеке. Альфа лишь сжал челюсти, впившись в омегу разозленным взглядом, сказал что-то на непонятном скандинавском и молча вышел из дома, где войско ждало своего ярла, чтобы отпраздновать победу. На длинных столах разложены разнообразные блюда: жареное мясо, рыба, хлеб, сыры и фрукты. В центре внимания — эль и пиво, налитые в большие кубки и деревянные кружки. Воины во всю пируют, напиваются, устраивают состязания, а женщины и омеги не останавливаются, принося больше закусок и алкоголя. Чонгук садится за стол рядом с уже прилично напившимся конунгом, широко расставив ноги. Эдит сразу же окружает ярла своим присутствием, щедро наливая эля. Девушка улыбается, наклоняясь пониже, чтобы привлечь его внимание своим декольте, но альфа даже не смотрит, говоря что-то отцу на ухо. Илдред смеётся, будучи уже на той грани, когда пора бы отправиться в кровать, после чего хлопает сына по крепкому плечу. Чонгук откидывается назад, выпивая весь эль и ставя на стол кружку, которую Эдит тут же замечает и наполняет, сверкая зелеными глазами. Отсутствие прежнего интереса во взгляде ярла вводит рыжеволосую девушку в непонимание, но она лишь пожимает плечами, надеясь на продолжение вечера после празднества. Конунг поднимает кубок, громко крича что-то об успехах своего любимого ярла и сына по совместительству, а также завоевании всей территории Англии. Войско поддерживает правителя шумом. Между длинными столами выходят несколько поэтов, распевая песни и рассказывая саги. Даны собираются вокруг них, желая послушать легенды, которые сочиняют на других берегах об их же походах, и Вальгалле. Музыка и стихи создавали особую атмосферу, напоминали всем о великих планах и мечтах. Бьёрн, один из самых почитаемых воинов дружины, подошёл к ярлу. Его шаги были уверены, а лицо — серьёзным. Он был стар, но его сила и опыт всё ещё не разочаровывали. — Я прошу твоего разрешения, ярл, — его голос был твёрдым, но в нём звучала просьба. — За мой вклад в сегодняшнюю победу… я прошу англосаксонского пленника, что ты держишь. Ярл посмотрел на него, не поднимаясь, его глаза были непроницаемыми, но в них мелькнуло некоторое любопытство. Он знал, что Бьёрн, несмотря на свой возраст, был одним из лучших воинов и что его участие в сражении было решающим, положив конец битве и позволив заполучить победу. — Ты что, полагаешь, что твоя победа — повод для личной награды? — спросил Чон-Лодброк. Его голос оставался холодным, словно лёд. — Я не прошу много, ярл. Этот омега — достойная плата для того, кто действительно сражался. Моё оружие и мой опыт принесли нам победу, я ожидаю награду за свои усилия. Они, как ты заметил, не были напрасны, — хмыкает воин. Чонгук некоторое время молчал. Ярл понимал, что Бьёрн действительно заслужил признание. Он был в числе тех, кто в одиночку мог изменить ход битвы. Отказать лучшему воину будет не просто, и этот отказ мог навредить отношениям с Бьёрном, чего нельзя допускать. Но и отдавать молодого англосакса своему воину ярл не желал. Прекрасно знал, какие цели преследовал этот альфа в возрасте. — Ты хорошо дрался, Бьёрн. Я достойно награжу тебя, — Чон-Лодброк переводит взгляд на альфу, — но этот омега — не часть добычи. — Что же ты предлагаешь взамен? — Сколько ты хочешь? — расслабленно спросил ярл, откинувшись на спинку стула. Богатств у него было достаточно, сколько бы этот скупердяй не попросил. — Мне не нужно серебро. Я хочу землю. — Будет тебе земля, Бьёрн. Я тебя не обижу. — Скол! — Бьёрн поднимает кубок, улыбнувшись краем губ. — Скол! — вторит Чон-Лодброк. Договорившись о плате, Чонгук продолжает пить, лениво наблюдая за шумными данами. Их хохот, перебранки, грубые шутки — всё сливается в один гул, который он уже почти не различает. Взгляд мутнеет от усталости и напитка, но разум всё ещё остро чувствует любое движение рядом. Под ворот накидки вдруг пробираются нежные руки, оглаживая крепкую шею и спускаясь под одеяние на широкую грудь. За ухом приходится поцелуй и тихий змеиный шепот. — Я скучала. Эдит прикусывает мочку, игриво улыбнувшись. Её рука тянется ниже, но Чонгук хватает за запястье, не позволив коснуться своего паха. Движение не резкое, но жёсткое. Ярл не смотрит на неё, просто отталкивает, как назойливую муху, не показав заинтересованности. — Побереги силы. Его голос был холодным, но в нём не было гнева, лишь усталость и предупреждение. — Разве ты не хочешь расслабиться, мой ярл? В твоём теле после битв скопилось столько напряжения… — горячо выдыхает девушка, вновь кладя руки на плечи, но тут же морщится от боли. Чонгук до хруста выворачивает её запястье. Эдит вскрикивает, шокировано взглянув на профиль альфы и отпрянув от него. Она смотрела, словно пыталась понять, кем он был на самом деле. Тот молча допивает эль, ставит кубок на стол и встаёт. Ни одного взгляда в её сторону. Просто уходит, обойдя девушку, которая в последнее время надоедала — раздражённый, уставший, больше не желающий терпеть чужие надежды и домыслы. Таких, как она, здесь целое сборище, желающих приручить дикого ярла. Каждая из них надеется стать той самой, кто сможет удержать его взгляд чуть дольше, чем он смотрит на меч или карты новых земель для завоевания. Он дик не из каприза — просто ещё не обручен. Не связан. Не укрощён. Таких, как он, только настоящая любовь способна укротить, а в его жилах бурлит жестокость, древняя ярость, зов крови и земли — особенно той, что зовётся Англией. Он рождён, чтобы брать, а не принадлежать. Омеги и девушки теснятся вблизи, смеются звонче, чем нужно, бросают взгляды и касания, словно невзначай. Они не лишают себя ни одного шанса — ведь перед ними не просто викинг, а сын самого конунга. У него — вся власть. И, чего уж там, он слишком красив, чтобы надеяться устоять перед ним. Ноги едва ли держат. Чонгук морщится, открывая дверь с глухим грохотом — звук тут же отдается пульсирующей болью в висках. Он входит внутрь, на ходу стягивая сапоги и накидку с широким воротом из густой шерсти. Его шаги тяжелеют, становятся почти волочащимися. Идет, но скорее плетется к низкой, застеленной мягкими шкурами животных кровати. Тэхён не дышал с того момента, как услышал, что ярл вернулся. Он несколько дней с приезда просидел на месте, укутавшись в теплые вещи, а сейчас и вовсе пошевелиться боится, вылупив глаза на упавшего в метре от него дана. Чонгук будто забыл, что оставил в своём доме саксонского омегу. Уставший, пропитанный элем и войной, он повалился на кровать тяжело, как мешок — без слов, без взгляда. Просто рухнул. Не шевелится. — Куда собрался? — хрипло интересуется ярл, продолжая бездвижно лежать на животе. Тэхён замирает, не успев даже коснуться ступней шкуры на полу. Он переводит взгляд на дана, и тот поворачивает голову, сощурив дьявольские глаза. Окинув ими омегу, он кладет щеку на согнутую руку, и пьяно, даже как-то лениво смотрит. Альфа остаётся безмятежен, будто пленник не пытался только что сбежать. Это безразличие пугает сильнее, чем ярость. Оно говорит о том, что варвар не считает нужным бояться побега. Что силой может вернуть омегу в любое мгновение. Что нет смысла даже пытаться. Тэхён тяжело выдыхает. Ему некуда идти. Даже кинжал — последнее, что давало хоть какое-то чувство контроля — остался в замке торговца. Он медленно забирается обратно на постель, неловко подгибая ноги. Лицо искажается досадой. — Ты… будешь спать здесь? — омега выпаливает первое, что приходит на ум, после чего желает дать себе пощечину. Нашёл, что спросить… — Это моя постель, — напоминает. Чонгук блестящими от алкоголя глазами прослеживает за эмоциями на лице омеги: от удивления до упрека и разочарования. Тэхён не нашёл лучшего решения, чем обосноваться в постели варвара. Впрочем, где бросили, там и остался сидеть. — Тогда… где буду спать я? — У меня только одна кровать. Глаза Тэхёна широко распахиваются, а потом омега резко ощетинивается, зашипев, как обиженная кошка, которой наступили на хвост. — Я не буду спать рядом с варваром! Чонгук хмурится, взгляд становится тяжелее, но он ничего не отвечает. Несколько секунд напряжённого молчания — и он просто отворачивается, устраиваясь поудобнее, спиной к омеге. — Как знаешь, — кидает ярл. Через минуту лениво добавляет: — Попробуешь сбежать, догоню и переломаю ноги. Очередная попытка сбежать не удалась, ярл будто чувствует его своим хмельным затылком! Англосакс садится обратно на кровать, забившись в самый угол, подальше от этого пьяницы. Он жмётся к краю, ближе к холодной стене, стараясь не касаться даже складок меха, на которых лежит альфа. Юноша сжимается в углу, как зверёк, запертый в клетке, где пахнет кожей, мужским крепким телом и капелькой бергамота. Он не спал уже четыре дня. Все те ночи на драккаре прошли в страхе, в напряжении. Тэхён шипел на каждого, кто проходил мимо, отгоняя их настороженным взглядом и сжатыми губами. Теперь, рядом с этим варваром, все силы будто иссякли. Осталась только одна мысль: дожить до утра.

***

— Долго будешь в углу сидеть? Ярл проходит в дом, остановившись у таза с водой. Умывает лицо, обливает водой плечи и оголенную грудь, смывая с себя пот после нескольких часов работы в кузне. Не получив ответа, альфа присаживается перед саксом, не покидавшем его кровать несколько дней. Чонгук все это время отсутствовал, ночуя где-то за пределами дома и иногда навещая англосакса, чтобы предложить еду. Варвар смотрит на побледневшее лицо и протягивает омеге красное, сочное и, наверняка, ужасно сладкое яблоко. Его спелые бока блестят в тускловатом свете, завораживая омегу своей привлекательностью. Выглядит ужасно вкусно. Живот скручивает от желания его съесть. Как же Тэхён хочет его съесть… Хотя бы кусочек. Чонгук не удивляется, когда из рук сердито выбивают фрукт и тот катится в темный угол. И так с любой едой, которую он предложит. Сначала Чонгук думал, что сакс из знати, брезглив и привередлив в пище, но оказалось, что просто щетинится, показывая свои длинные иголки. Тэхён кидает резкий взгляд на альфу, желая вцепиться ногтями в спокойное лицо варвара. Невозмутимость на его лице бесит! Тот ведет себя так, будто вовсе не украл человека. — Отпусти меня, — просит омега и сжимает кулаки под фалдоном. Он так и просидел несколько дней в том виде, в котором ярл забрал его из поместья торговца, огрызаясь на любые предложения Чон-Лодброка. А тех было немало: альфа предлагал еду и питье несколько раз в день, но каждый раз его скромные подношения оказывались на полу. Чонгук решил, раз мясо и кашу не хочет, то хотя бы фрукты должен сьесть, но и тут несносный омега взъерошился, хоть его глаза и загорелись на какое-то мгновение при виде сочного яблока. — Есть не хочешь, пить не будешь. Как ты жить собираешься? — спрашивает альфа, услышав томительное урчание в чужом животе и усмехнувшись. — Может, все-таки яблоко? — Отпусти меня! — повторяет проигнорированное. — И куда ты пойдешь? — интересуется Чонгук, присев на край кровати. Тэхён сразу же съёживается, едва заметно отодвигаясь. Не на много — места и так мало, но и этого хватает, чтобы показать: он не доверяет. Он боится. Чонгук это замечает, но никак не комментирует. Темные волосы ярла были уложены в косы, в которые вплетены украшения из серебра. По бокам свободно спадает небрежная чёлка, обрамляя мужественное лицо с высокими скулами и твёрдым подбородком. Всё в нём выдавало воина: от тяжёлого взгляда до того, как он держал спину даже в покое. Тело альфы внушало размерами и огромными мышцами, что сакс разглядел ещё вчера, когда варвар появился в комнате по пояс обнажённый. Тогда Тэхён напрягся, готовясь к бегству, но ярл даже не глянул в его сторону. Но первым, что бросалось во внимание, было даже не тело, а глаза ярла — глубокие и выразительные. Они были темными. Черными, как самые неизведанные глубины Северного моря в самый холодный, штормовой день. В них хотелось смотреть, забыв о том, кем являлся их обладатель. А кем он являлся на самом деле? — Чтобы пытаться сбежать, нужны силы, а ты уже несколько дней нос воротишь. Поешь. — Ты глухой? — Я прекрасно тебя слышу, — спокойно отвечает, за пару дней привыкнув к характеру англосаксонского омеги. Он у него самую малость змеиный. — Я сказал: отпусти меня, — Тэхён не отводит злющего взгляда от северянина. Ногти впиваются в ладони — так сильно, что, кажется, кожа вот-вот треснет. Он едва сдерживается, чтобы не броситься на него с кулаками. — А я сказал: поешь. — Дай мне уйти. — Пешком пойдешь? От Англии тебя отделяет море. — Тогда дай мне корабль. — Умеешь управлять кораблём? И в море ориентироваться? — кидает альфа, заметив, как омега поджимает губы. Не умеет. — Тогда сам отвези меня обратно в Уэссекс. — Упрямый, — ярл не отводит своих соколиных глаз от молодого омеги, — мужа-то уже нет в живых. Идти тебе некуда. Не будешь за него мстить, проклинать? — Не муж он мне. Меня отец насильно отдал ему, чтобы дела с франками заиметь. Я видел-то его во второй раз в своей жизни… — Так, значит, я вовремя подоспел, — хмыкает мужчина, облизнув губу и вспомнив обстоятельства, в которых нашел Тэхёна. Ярл опирается локтями о колени, чтобы было удобнее смотреть на юношу, и задает волнующий вопрос: — Он не успел тебя тронуть? Ни насмешки, ни грубости. Только вопрос. Один из тех, на которые не хочется отвечать. Варвар в действительности успел предотвратить ужасное. Может, омега даже чувствует благодарность… но признаться себе в этом — всё равно что раздеться перед ним догола. Он все ещё варвар. Скольких людей он убил? Сколько омег пострадало из-за него? Какое количество крови лежит на его руках? А самое главное: какие у него планы на англосакса? — Не смей… — голос дрогнул, как только к нему вдруг потянулись. Пальцы сильнее сжались на мягких шкурах. Несмотря на страх, он был готов вцепиться в руку. — Я не трону тебя. Я лишь хочу забрать свой фалдон и дать тебе одежду, — Чонгук хватается за край черных шкур, потянув на себя, но Тэхён упирается, твердо взглянув в глаза, оттенка штормового неба. — Сначала одежда. Ярл, что удивляет, слушает. Альфа кладет одежду рядом с омегой и, прежде чем отвернуться, пристально смотрит в глаза. Тэхён медлит, смотря на рельефную спину перед собой, и понимает — уходить альфа не собирается. Помедлив, он все же выпутывается из своего кокона, не переставая при этом следить за ярлом. — Спасибо говорить не буду, — бубнит омега, когда заканчивает одеваться. — И за сохранение девственности? — И за это тоже, — косо смотрит на него. — Почему я не могу уйти? — снова возвращается к важной теме. — Заладил, — не скрывая раздражения в голосе, выдыхает альфа, впиваясь гневным взглядом в чужеземца, но не двигается с места. Его взгляд сверкает, и если бы перед ним сейчас стоял кто угодно другой — не омега, не уставший, не ослабший — он бы давно выбросил за порог за дерзость. — Да, заладил, — подтверждает, не пойми откуда набираясь смелости. — Ты меня похитил. Украл человека без разрешения. Думаю, у меня есть право возмущаться! — Только потому что я тебе даю это право, — приблизившись к его лицу, говорит так, что Тэхён теряет всю свою суровость. А вот желание треснуть варвара по лицу возрастает с каждой минутой бессмысленного разговора. Только на этот раз омеге кажется, что одним лишь пасмурным взглядом он не отделается. — Живи со мной. — Что? — выдыхает омега, как будто не расслышал. Или не поверил. — Живи со мной, — повторяет ярл, не изменившись в лице. Зато за сменой эмоций на чужом лице он наблюдает с охотой — удивление, испуг, гнев. Всё сразу. Стадия первая: отрицание. — Ещё раз спрашиваю: что, черт тебя побери, ты несешь? Чонгук делает шаг вперед, сталкиваясь с ним широкой грудью, и пристально смотрит в глаза, пытаясь разобрать источник смелости этого хрупкого, но дотошно упрямого саксонского омеги. Черный взгляд говорит о том, что стоит быть осторожным. Лимит его терпения на сегодня исчерпан. Тэхён тут же отскакивает, врезаясь в кровать, на которую едва не падает, удерживаясь на ногах. Варвар нависает над ним, ставит в максимально невыгодное положение. Омега сжимает зубы, заставив себя умолчать очередные ругательства в сторону ярла. Что значит: живи со мной? Вот так просто это у варваров?! — Живи здесь. Готовь, выполняй работу по дому, пока я нахожусь в походах, и я всегда буду на твоей стороне. Ты получишь мое попечительство и крышу над головой. Чонгук смотрит в противоречивые карие глаза, стараясь говорить ровно, без желчи. Этот чертов омега красив. Альфа сразу это заметил. Вблизи — ещё красивее. Тонкие скулы, губы, дрожащие от страха или гнева, и эти карие глаза. Только взгляд — свободной птицы. Непокорный. Чонгук ждет ответа, вдыхая едва витающий в комнате аромат конвалий. Здесь никогда не пахло чем-то приятным, и альфа незаметно наполняет легкие воздухом. Где-то в закромах ума сам себе задает вопрос, почему он все-таки ждет. Надавить в нужном месте, клинок к шее приставить — и выбора не останется. Но Чонгуку хочется по-другому. — Звучит заманчиво для того, кто оказался продан собственным отцом, не так ли? Идти тебе некуда. — Варвар… — с отвращением и презрением. Все, на что хватает омеги. Альфа тянет губы в лёгкой улыбке, замечая поражение во взгляде сакса.

***

Лёгкие облачка пара вылетают изо рта, пока омега, шмыгая носом, выдаивает последние капли молока. Насморк стал для Тэхёна частым явлением. Скандинавский ветер бьет прямо в лицо стоит только открыть дверь. Омега всегда надевает на себя кучу вещей, отчего становится немного неповоротлив, напоминая Чонгуку пингвина. Омега гладит корову по широкому боку, благодаря за свежее молоко, и возвращается в дом. Уже спустя час из дома ярла пахнет чем-то пряным, мучным. Сам ярл тоже должен скоро прибыть на поздний ужин. Омега где-то глубоко в душе благодарен ему за крышу над головой, но не упускает возможности упрекнуть в похищении против воли и показать свои самые острые иголки. Главное, что к нему никто не лезет, а варвара в одном доме он перетерпит. За прошедшие четыре месяца не было и дня, чтобы Тэхён не шипел на дана. Чонгук привык к его острому языку, но ещё в самом начале доказал — его острее. Поэтому по большей части если омега и позволяет себе язвить, Чон-Лодброк понимает, что лишь из вредности. Тэхён старательно толчёт в маленькой деревянной ступке несколько зубчиков чеснока с зеленью, небольшим количеством соли, превращая все в однородную кашицу. Омега добавляет немного масла и снова перемешивает, после чего, поправив новую светлую ночнушку ниже щиколоток, которой никак не может налюбоваться, намазывает это все на свежий хрустящий хлеб. Англосакс напевает себе под нос, проверяя мясо, и поворачивается на звук открывшейся двери. Омега немного вздрагивает из-за пустившегося внутрь холодного воздуха. Чонгук проходит в дом, снимая тяжёлый фалдон, который кладет на низкую кровать, и внимательно рассматривает крутящегося у печи омегу. Тот снимает с огня кроля и поливает его собственным соком. От внимания ярла не упускается и новая одежда. — Обновки? Тэхён фыркает. — Обновки, — подтверждает. — Где взял? — альфа моет руки в тазу с тёплой водой и присаживается за стол, вдыхая приятный аромат свежего хлеба, чеснока и мяса. — На рынке. Обменял на буханку хлеба. — Сам что ли ходил? — Сам. — Попросить серебра было сложно? — негромко продолжает Чон-Лодброк, принимаясь за кроля. Альфа понятия не имеет, как омеге удалось выторговать эту ночнушку за буханку какого-то хлеба. Выглядит дорого. Скорее на нём выглядит дорого. Хотя, зная его упрямство, англосакс мог настолько задолбать торговца, что тот обменял бы без проблем, да побыстрее. Ещё и мешочек монет в придачу отдал бы. Чтобы не возвращался. — Считай, теперь в твоей казне на пару кусков серебра больше, — парирует, игнорируя тон голоса альфы, который звучит обыденно. Англосакс не нуждается в наворованном серебре и уж тем более заботе варвара. — Не выпендривайся, я понял, что ты гордый. — Раз понял, зачем спрашивал? — задает риторический вопрос, садясь напротив ярла. Тэхён, в отличие от него, тянется сначала за хрустящим хлебом. Чонгук, конечно же, не отвечает. Лишь бросает немного раздраженный взгляд на язвительную улыбку, освещенную мягким светом огня из печи, продолжив есть. — Ты не умеешь ездить на лошади? — заговаривает Чонгук. Варвар ни разу не замечал омегу верхом. — Нет. — Почему? Тэхёна не удивляет вопрос. Он, на самом деле, ожидаемый и предсказуемый. Лошадь — самый доступный и быстрый способ передвижения. На них здесь ездят даже дети. — Я люблю лошадей, но боюсь их. Неудачный опыт, — сразу же объясняет. — В детстве лошадь лягнула, сломала пару рёбер. После этого я не пытался с ними подружиться. — А хотел бы? — спрашивает ярл, вцепившись взглядом в омегу. Заметив неуверенность в лице напротив, доносит: — Я тебя научу. — Что? Нет уж, — Тэхён недоверчиво смотрит на альфу. — Я не говорил, что хочу. — Все умеют, и у тебя получится. Как ты будешь без лошади? — Так, как был без неё до сегодняшнего дня. — Если на нас нападут, тебе будет необходимо убраться отсюда как можно скорее. Чонгук редко улыбается, он всегда серьёзен и сосредоточен, а его брови немного сдвинуты к переносице. Но даже так можно понять, когда альфа шутит, а когда нет. Прямо сейчас, смотря в проницательные темные глаза, Тэхён догадывается — не шутит. — На нас должны напасть? — Вся Европа желает отомстить данам. Не делай вид, что для тебя это новость, — сухо подтверждает чужие догадки. — Ты прекрасно знаешь, чем мы занимаемся. — Воровством. — И этим тоже, — альфа устал слышать подобные обвинения в свой адрес. Омега не видит дальше собственного носа. — Но наша цель не серебро, а земли. — Ты ни разу не извинился за то, что сделал. Обида на варвара не прошла. А Чонгук молчит. Ярл не боится посмотреть в глаза, на поверхности которых затаилась ненависть. — Разве тебе плохо здесь? Разве ты сейчас живёшь хуже, чем жил раньше? Я дал тебе все, что нужно: еда, тепло и дом. Разве я должен просить прощения за то, что дал тебе что-то лучше? — Мой дом не здесь. Уэссекс — мой дом. Ты сделал это без моего согласия и решил, что, посадив здесь, сможешь компенсировать это? Ты глубоко ошибаешься, варвар. Чон-Лодброк пересекается с юношей твёрдым взглядом. — Все дома сначала тюрьмы, пока ты сам не захочешь отсюда уходить. Альфа облизывает остатки жира на губах и встает из-за стола, снимая плотную рубаху, оголяя верхнюю часть тела, чтобы приготовиться ко сну. Тэхён поджимает губы и отворачивается от мужчины. Просидев так пару минут, англосакс убирает все со стола и поднимается наверх. Уснуть удаётся лишь к утру. Чертов варвар!

My England — John Lunn

Ранним утром Тэхён прячет холодный нос в шерстяной ворот и сонно хлопает ресницами, стоя у конюшни, куда его притащил варвар. Чонгуку было плевать, что омега полночи проворочался, не выспавшись. Ярл даже не постеснялся залезть к нему наверх, чтобы разбудить, отчего на лице теперь виднеется красноватый след. Удар был слабым, но показать свое недовольство омега успел, шипя на дана, как кошка. Чонгук знал, что ему запрещено входить в небольшое пространство под крышей, где обосновался саксонский омега, подальше от него. И обычно ярл себе такого не позволял, но сегодня утром альфа не дозвался до него, поэтому и полез наверх, за что был успешно проучен, как считает англосакс. Подумаешь, коленки завидел. Ворвавшись в дом торговца в проклинаемую омегой ночь, Чонгук успел увидеть гораздо большее, но держит это при себе. Незачем напоминать, от чужеземца и так слишком много шума. По причине и без. Слишком упрямый омега попался, но оттого-то даже интереснее. Бывает, приятно выводить его из себя. Тяжёлый стук копыт привлекает внимание сонного англосакса. Варвар выводит своего коня, поглаживая огромную морду. Тэхён дергается на пару шагов назад, стоит только животному подойти ближе и громко фыркнуть. — Правило номер один — лошади чувствуют страх, — Чонгук распахивает ладонь перед конем, давая ему полакомиться сладким яблоком. Альфа гладит массивную шею, смотря на лошадь, и поворачивается к застывшему омеге. — Подойди. Тэхён, само собой, не слушается. — Тэхён, подойди и протяни руку, — терпеливо, но более строго повторяет альфа. — Сначала дай ему понюхать себя. — Обязательно было брать этого коня? — недовольно начинает, осматривая животину презрительным взглядом, будто перед ним не лошадь, а ведро помоев. — Это мой конь, — жмет плечами, — зачем мне брать чужого? — Он выглядит страшно. — Он выглядит красиво. Тэхён вздыхает, оглянувшись вокруг. Уйти ему некуда, от варвара не спрячешься, на уловки он не поведется. Омега кусает себя за губу и смотрит в чёрные глубинные глаза коня. На фоне черной шерсти они едва заметны, но стоит признать, что лошадь действительно красива. Видно, что альфа ухаживает за своим жеребцом: его шерсть чисто блестит на солнце, подковы всегда заменяются вовремя, в темных, как у самого хозяина, глазах видны искорки, а грива выглядит аккуратно, будто её недавно подстригли. Пораздумав, Тэхён протягивает руку, давая понюхать себя. Лошадь громко дышит, изучая аромат нового человека, и фыркнув, заставляет омегу одернуть руку назад, из-за чего жеребец вскидывает голову и делает шаг назад. — Не делай резких движений, — спокойно, но твёрдо звучит голос за спиной. — Ты можешь легко испугать лошадь. Смотря на это огромное существо, Тэхён откровенно не понимает, как он может бояться кого-то вроде него? Юноша скептически выгибает бровь, наблюдая, как Чонгук поворачивает жеребца боком к омеге и ожидающе смотрит. Тэхён испытывает страх, и варвар это видит, но не останавливается перед затеей. — Сначала прикоснись, дай знать, что ты находишься рядом, а потом возьмись за рожок на седле, — после быстрого пояснения об устройстве седла объясняет шаг за шагом, что необходимо сделать. Лошадь не даётся, когда Тэхён пытается просунуть ногу в стремя. Жеребец ведет в сторону, не давая толком к себе прикоснуться, будто не желает быть осёдланным незнакомцем. — Видишь? Все! — отмахивается, собираясь развернуться и вернуться в дом. Варвар не позволяет уйти, успев схватить за локоть и рывком вернуть капризного англосакса обратно. Руки мужчины по своей природе грубые, оттого любое, даже незначительное прикосновение, у Чонгука не получается совершить не причиняя вреда. — Не смей ко мне прикасаться! — Успокойся. — Я не разрешал тебе трогать меня! — громче закричал омега. — Это всего-навсего локоть, — старался спокойно отвечать Чон-Лодброк, держа его подле себя. Подобные истерические визги быстро могли вывести его из себя. Омега не унимался, с каждым предложением только повышая голос. — Это мой локоть! Я не люблю, когда меня трогают! — Тэхён вжимал ногти в собственные ладони, сдерживаясь из последних сил, чтобы не ударить мужчину во второй раз за сегодняшнее утро. — Живо отпусти меня! Я хочу пойти в дом! — Не закатывай мне истерику, — прорычал альфа, дернув за руку, чтобы упереться в англосакса твердым взглядом. Омега поморщился от боли. — Я терпеть не могу подобное. — Руки от меня убери, тогда не буду истерики закатывать! Ты делаешь мне больно! Тэхён не желал уступать. Он дышал тяжело и глубоко, с каждым выдохом выпуская не только воздух, но и порцию яда, предназначенную северянину, что возомнил из себя черт знает что. Омега тоже вонзил в альфу яростный взгляд, нахмурившись и надув губы со злости. Варвар не отпускал, чем только больше выводил из себя. На секунду — только на одну — между ними повисает тишина. Густая, напряжённая. В ней дрожит всё, что осталось невысказанным: упрямство, гордость, гнев. На шум собралось несколько подростков, что с интересом наблюдали интригующую картину. Не каждый день увидишь главного ярла, на которого орет Уэссексский омега. Самое занятное — это то, что альфа позволяет. Взрослые же старались не так явно пялиться, но и пройти мимо не могли. Всем было интересно, когда ярл сорвется и что сделает с несносным англосаксонским омегой. Чон-Лодброк же, на удивление, держал себя в руках. Только едва подрагивающая жила на шее и стиснутая челюсть выдавали — насколько тяжело даётся ему это терпение. — Отпусти сейчас же! Я хочу уйти, варвар. — Я тебя отпущу, — голос альфы низок, как рокот прибоя, — но ты оседлаешь моего коня. Тэхён делает глубокий вдох холодного воздуха, расправляя грудь от возмущения. Чертов варвар удумал ставить ему условия! Да как он смеет! Запах конвалий от гнева стал гуще, забиваясь в ноздри ярла. Чонгук старался вдыхать не слишком глубоко. Сладкий аромат душил, хотел под кожу впиться. — Ты мне сейчас условие поставил?! — Я поставил тебя перед фактом. — Ещё чего, — прорычал омега. — Не веди себя, как ребёнок. Дети и те умеют седлать коней, — более сдержанно проговорил сын конунга, немного поостыв. — Вот пусть дети и седлают тогда твою животину! — Тэхён не был рождён воином, ему эти лошади ни к чему, а паршивый варвар ещё и позволяет себе принизить его, сравнив с ребёнком. — Ну, чего ты? — настроение у альфы сегодня действительно хорошее, раз он сумел быстро успокоиться. Возможно, причиной тому стало не только хорошее самообладание, но и аромат полевых конвалий, настойчиво оседающий на стенках горла. — Ты ведь уже дал ему себя понюхать, познакомился. Алломунд не навредит тебе, пока я рядом. — Алломунд? Тэхён расслабляется, и варвар отпускает чужое запястье, случайно проведя по кончикам пальцев. Те ледяные. — Так его зовут, — Чонгук продолжает поглаживать жеребца. Ждёт, когда Тэхён перестанет сомневаться. Англосакса, да и всех жителей деревни, наблюдающих за происходящим, удивляет его терпеливость, но ещё больше удивляет то, что варвар вдруг опускается на одно колено, предлагая свое плечо. Возникший между людьми шепот не заботит ярла, но привлекает внимание кое-кого иного. Кто-то из зевак даже ахнул. Некоторые взрослые быстро отвели взгляд, будто увидели слишком многое. — Залезай, — хлопает по своему плечу. — Больше такой роскоши предлагать не стану. Тэхён фыркает на его слова, ставя ногу на плечо альфы, делая это почти намеренно резко. — Тоже мне роскошь. И наконец оказывается на коне ярла, едва не завалившись на другую сторону. Жеребец нервно переступает, мотает головой, подкидывая омегу вверх, будто протестуя против незнакомого всадника. Тэхён судорожно хватается за гриву, пальцы сжимаются в спешке и панике. Ещё чуть-чуть — и сорвался бы. Чон-Лодброк быстро успокаивает разнервничавшегося Алломунда одним лишь голосом, который жеребец знает с рождения. Жеребец покорно возвращается в равновесие, унимаясь на месте, после чего ярл тоже седлает коня. — Мы так не договаривались, варвар, — сквозь зубы шипит омега, оказавшись прижатым со спины чужим телом. Тэхён замер, немного повернув голову к ярлу, и злобно смотрит на него, но из-за положения не видит лица полностью. Сидеть вплотную к альфе, да ещё между его ног, чувствовать дыхание в самый затылок и ощущать лёгкие полуобъятия — Чонгуку ведь необходимо держать поводья — англосаксонскому омеге невыносимо. Взрыв ярости подступает к горлу. Юноша едва сдерживается, чтобы не врезать локтем, чтобы не дернуться, не сорваться. Если бы не высота, если бы не проклятая лошадь — он бы уже сделал это. — Сиди смирно, если не хочешь снова сломать пару костей, — альфа остаётся до тошноты невозмутим. — Клянусь, я придушу тебя голыми руками, когда… Варвар! Алломунд срывается с места. Оставшаяся после него стена пыли закрывает обзор, заставив людей разойтись по своим делам. Лишь одна рыжеволосая особа так и остаётся стоять, смотря вслед двум всадникам. В зеленых глазах отчетливо виднеется залившая их ненависть. Потому что Чон-Лодброк Чонгук никогда и никому не позволял седлать своего жеребца. Эдит привыкла к вниманию, к взглядам мужчин. К его взглядам. Но не к тому, что её игнорируют ради… чужака. Ради мальчишки, что даже сесть на коня не может, что истерит при всех, будто девчонка, и что, несмотря на всё это, сидит сейчас на коне Чон-Лодброка. В объятиях самого Чон-Лодброка. Подруга рядом что-то говорит, но Эдит уже не слушала. Её взгляд прочно цеплялся в седло, в жилистые руки ярла, и то, как он держал чужестранца, будто боялся, что тот сорвётся. Она чувствовала, как внутри нарастает густая, как смола, злость. Но на губах появилась улыбка — спокойная, почти ласковая. Она умела ждать. Умела быть терпеливой. И если ярл позволил чужаку влезть в его седло, это не значит, что он даст ему остаться в его доме. Или в его сердце. Тэхён изо всех сил впивается пальцами в гриву, чувствуя, как колотится сердце в собственной грудной клетке. Они несутся через огромное поле навстречу восходящему солнцу. Так быстро, что кажется, будто Алломунд ещё немного и взлетит. Омега на секунду смотрит вниз — земля проносится под ними с бешеной скоростью, и Тэхён поднимает голову, почувствовав легкое головокружение. На мгновение показалось, что он сейчас потеряет сознание и упадет с лошади. Юноша сжал бёдрами седло, зажмурился и сглотнул подкативший страх. Он чувствовал каждый толчок под собой, каждый рывок, каждое мощное движение копыт. Ветер срывал капюшон с головы, бил по щекам, рвался под одежду. Глаза слезились. Крепкое тело позади не дает усомниться в том, что страшного не произойдёт. Когда ярл оседлал коня, это заставило омегу почувствовать себя уязвимо. Тело окаменело. Хотел бы Тэхён отлепить его от своей спины? С радостью. Но куда страшнее было упасть с лошади и снова сломать себе что-то. Ребра срастались очень долго и мучали болью. Англосакс был беспомощным на протяжении нескольких месяцев. Не хотелось повторять эту судьбу здесь, где он окружен теми, кого ненавидит. Поэтому омега старался не думать о тепле, исходящем от чужого тела, и душном аромате бергамота с нотками красного дерева, окружившем его со всех сторон. Чужое дыхание на правое ухо невыносимо бесило. Сколько они так неслись галопом, Тэхён не знает. Он был сосредоточен на том, чтобы не упасть. Было ощущение, что отпусти он гриву коня, то встретится лицом с землёй. Лишь когда Чон-Лодброк привёл Алломунда в рысь, омеге удалось разжать пальцы и заметить невероятные пейзажи вокруг. Золотистый свет лился прямо в глаза. Ветер обдает прохладой, а когда Чонгук останавливает коня, его топот затихает, и можно услышать чириканье птиц. Альфа спрыгивает с Алломунда, и его ноги окутывает лежащий в долине, куда они приехали, туман. Чон-Лодброк ведёт жеребца к месту у высокого дуба, пока омега не может оторваться от созерцания красивых видов. — В Уэссексе есть что-то подобное? — Не знаю, — Тэхён отвечает спустя пару секунд, не сразу поняв, о чем говорит альфа. — У меня не было возможности путешествовать. Единственное, где мне удалось побывать, это побережье южного пролива. — Завораживает, не правда ли? — отвлеченно спрашивает альфа, подавая руку, чтобы омега спустился с коня. — Это красивое место, — пожимает плечами англосакс, вспоминая местность на юге Уэссекса, где скалы встречаются с океаном. Тэхён лишь бросает взгляд на чужую ладонь, так и не взявшись за неё. Чонгук усмехается, убрав руку и заняв её поглаживанием Алломунда, пока сам решает понаблюдать за попытками омеги слезть. — Поставь левую ногу в стремя. Ты будешь на неё опираться, чтобы перекинуть правую через спину коня, — даёт наставления альфа, когда замечает, что омега не знает с чего начать, вертясь на лошади в поисках лучшего варианта. Тэхён окидывает ярла немного раздраженным взглядом, но решает последовать совету. Вот только даже первый шаг оказался сложнее, чем могло показаться — седло отрегулировано под альфу, и Тэхёну не хватает нескольких сантиметров, чтобы достать до стремени. Чертов варвар слишком высокий. Даже ничего не делая, он раздражает. В груди закипало. Долбаная гордость. Ярл не смеётся над ним, чтобы не спровоцировать новую истерику. Хотя очень хочется усмехнуться и снять англосакса с коня самостоятельно. Вместо этого Чонгук помогает продеть ногу в стремя и придерживает её на месте. Стопа Тэхёна немного уже, из-за чего стремя несколько раз соскальзывает, вызывая раздраженные выдохи сверху. — Теперь перекинь правую ногу через коня. Когда делаешь это, старайся не задевать круп лошади, иначе ты можешь её спугнуть, — альфа следит за каждым шагом, оставаясь готовым помочь. — Наклонись немного вперёд и соскользни с лошади. — Отойди, — Тэхён замер на месте, не желая выполнять то, что говорил альфа. — Я должен подстраховать, если что-то пойдёт не так. — Я справлюсь. — Тэхён… — Я сказал, — более резко добавляет омега, полоснув альфу острым взглядом, — отойди, не смей ко мне прикасаться. — Я не собирался трогать твою задницу, — закатывает глаза ярл, поняв, о чем именно беспокоится англосаксонский омега. — Ещё бы ты собирался. Я придушу тебя голыми руками, если только попытаешься. Ярл делает шаг назад. Тэхён хватается за седло и аккуратно пытается достать до земли. Чонгук, сложив руки на груди, наблюдает за ним. Алломунд слишком высокий для омеги. Тэхён рано обрадовался, почувствовав землю под правой ногой. Отпустив седло, англосакс собирался вытащить левую стопу из стремени, но та застряла. Омега заваливается назад и глаза в страхе жмурит, готовясь разбить голову о наверняка прячущийся в высокой траве камень или ещё что-нибудь. Но ни боли, ни гравитации не чувствует. Лишь чьи-то руки на талии. — Все ещё не нужна моя помощь? — невозмутимо интересуется ярл, заглянув в испуганное лицо. Тэхён сначала хмурится, пытаясь понять, что происходит, а потом дёргается, показывая свое недовольство по поводу чужих рук на себе. Он пытается отпихнуть от себя чужое тело, упираясь рукой в плечо варвара. — Я настолько тебе мерзок? — Что? — юноша моргнул, словно очнулся от вязких мыслей. Казалось, он на миг забыл, где находится. Будто альфа говорил с ним на скандинавском, не дожидаясь перевода. — Ты дрожишь, едва я прикасаюсь. Настолько ли мерзки мои прикосновения?— повторил. Без насмешки и давления. Альфа помогает вынуть ногу из стремени. Лишь когда убеждается, что тот стоит уверенно и твердо, отпускает. — Мне противны чьи-либо прикосновения, — хмуро говорит Тэхён, чувствуя, как ладонь, ощущающая тепло чужой руки, дрожала. Он подносит её к лицу, рассматривая, будто что-то невероятное, инопланетное. Омега поджимает губы, оставшись недовольным своими мыслями и реакцией тела. Сердце билось чуть быстрее, чем хотелось бы. Тэхён резко отвернулся, глядя на залитый утренним светом туман. Воздух пах сыростью, травой и проклятым бергамотом. — Из-за случившегося в поместье торговца? — догадывается Чон-Лодброк. Тэхён не отвечает, чем только подтверждает чужие догадки, бросив именно тот взгляд, мол, «как же ты мне надоел». Он повернулся снова к горизонту, поднося руки к губам, чтобы согреть дыханием окоченевшие пальцы. Плечи его дрожали — от холода ли, от напряжения ли — нельзя было сказать точно. — Мерзавец, мертв. Не о чем больше беспокоиться. Он получил то, что заслуживал. — Спасибо, — прозвучало совсем тихо. Чонгук поворачивает голову к нему, смотря на профиль омеги и то, как из приоткрытого рта выходят облачки пара. Благодарности от него мужчина точно не ожидал. Альфа сосредотачивает всё своё внимание на юноше. — Моя жизнь сломалась бы, если бы… — Тэхён сглатывает, замолкнув на некоторое время, будто ему сложно говорить. О таком говорить действительно сложно. — Если бы он сделал это со мной. — Почему? — Это… важно для меня. — Хочешь сохранить девственность для кого-то особенного? — Да, — звучит ещё тише. Услышав ответ на свой вопрос, Чон-Лодброк замирает, не имея силы воли оторвать взгляд от покрасневших щёк и опустившихся ресниц. Такой упрямый, язвительный, колкий. А ещё уязвимый. Хрупкий. И слишком красивый, чтобы отвести взгляд. Если бы не сделал этого, по возвращению не смог бы спать, думал бы о нём днями и ночами. Этот омега преследовал бы его даже во сне. Не только из-за своей красоты. Из-за того ужаса в янтарных глазах, который альфа увидел, когда вошёл в поместье торговца. Из-за страха, изломавшего голос. Воспоминание об этом до сих пор стягивает горло и заставляет сжимать кулаки. — Ты в безопасности. Нечего бояться, пока ты со мной. — Это не моя жизнь. Не мои люди. — Твои люди прóдали тебя, — напоминает о сделке отца и Гримберта, чем вгоняет иглы в мягкое сердце. Тэхён не забыл. — А ты меня похитил, — глухо бросает он. — Я мог бы остаться в Уэссексе и жить своей жизнью. — Куда бы ты пошёл? Обратно к отцу, который променял тебя на мешки с серебром? — Уж точно не к датским свиньям! В следующую секунду Чонгук резко хватает его за запястье и притягивает к себе, заставляя омегу едва не столкнуться со своей грудью. Их дыхания смешиваются, а напряжение, кажется, становится возможно потрогать. — Следи за словами, конвалия, — шипит ярл. Его голос горяч и низок, как раскалённое железо. Он говорит прямо в губы, почти касаясь их своим дыханием. — Мне плевать, как ты называешь меня. Но не смей оскорблять мой народ. Юноша морщится от боли в запястье. Мужчина совсем не умеет контролировать силу. — Не смей ко мне прикасаться! — выдёргивает ладонь. — Ты делаешь мне больно! Альфа прожигает взглядом лицо напротив, отпустив руку чужеземца. Дышать вблизи омеги становится так же легко, как и тяжело. Ярл последний раз незаметно вдыхает ненавязчивый аромат и отстраняется. Отпускает резко, но не с гневом. Скорее… с трудом. Как будто каждое прикосновение к этому омеге становится опасным для него самого. Он не сильно схватил. Не сильно ведь? — Будь осторожен среди моих людей, — говорит альфа. — Но и оскорблять их не смей. Каким ярлом я буду, если позволю подобное? — Каким мужчиной ты являешься, если позволил себе похитить меня? Чон-Лодброк снова делает шаг ближе. Тэхён делает два назад. А потом спиной упирается в толстый ствол дерева. Альфа на сей раз не прикасается, но смотрит пристально. — Таким, который уважает твои границы и тело. Разве я многое себе позволяю? Чонгук может быть груб и чаще всего он именно таков. Его речь коротка, шаг — тяжёл, прикосновение — крепкое, будто он не умеет иначе. Он не утешает ласковыми словами, не склонен к мягкости. Но не потому, что хочет причинить боль. Не потому, что его злит чужая хрупкость. Ярл просто не научен другому. Он вырос среди мужчин, для которых нежность — это слабость. Где уважение добывается ударом по щиту и пролитой кровью. Где молчание ценится выше объяснений, а чувства сжигаются внутри, чтобы не стать уязвимостью. «Ты делаешь мне больно!» Чонгук не умеет быть мягким. Такое уже происходило — альфа замечал, как юноша морщится от боли, будто от тока, а ведь Чон-Лодброк совершенно не пытался причинить вреда. Даже простые прикосновения варвара для нежного англосакса пропитаны жёсткостью. — Ты ворвался в мое личное пространство сегодня утром! О каких границах в таком случае ты говоришь? — злостно рычит омега, стреляя искрами в варвара. — Даже сейчас ты находишься, черт возьми, ближе положенного! Тэхён вскидывает руки и бьёт альфу в грудь, пытаясь оттолкнуть или принести хотя бы неприятные ощущения, но тому хоть бы что. Чонгук почти не шелохнулся. Но немного отступил, только чтобы омега не чувствовал себя снова пойманным. Время шло. Альфа молча рассматривал лицо англосакса вблизи, чего раньше сделать не удавалось. Ровные черты лица, родинки на щеке и кончике носа, черные глаза и взгляд, наполненный готовностью защитить себя. Ярл не позволяет себе спуститься ниже. Наверняка посмотрев на губы этого омеги, можно потерять голову. Молчание. Чонгук не уходит. И омега не уходит. — Я не хотел напугать тебя сегодня утром, — спустя минуты говорит альфа хриплым, низким голосом, которому сложно не поверить. Омега сжимает кулаки, его руки дрожат. Он смотрит мимо, но губы подрагивают, выдавая внутреннюю бурю. — Просто впредь не повторяй этого… Где-то рядом сокол в утренней чаще подаёт голос. Лёгкий ветер покачивает тонкие стебли травы, запах бергамота и красного дерева вдруг смешивается с сыростью и туманом. Тишина тянется долго, но не гнетёт — обволакивает двоих, замерших посреди севера в полушаге друг от друга. Юноша чуть переминается с ноги на ногу, теребит пальцами край рукава, как будто не знает, куда деть руки. Несколько раз приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Поджатые губы выдают борьбу с собой. — Почему ты… спас меня, не зная вовсе? — спрашивает омега, продолжая пялиться на собственные носки, которые, к слову, замёрзли. Голос тихий, почти шёпот, а в нём искреннее непонимание. — Я не герой, если ты об этом. И добродетелью не славлюсь, — Чонгук всматривается в лицо перед собой, задерживаясь на длинных ресницах. — Но не смог пройти мимо. Это всё. Омега решается поднять голову и встречается с альфой взглядом. Их глаза пересекаются всего на секунду — но этого хватает, чтобы всё внутри перевернулось. Нет. Не романтика. Не влечение. Нечто более тонкое. Что-то зыбкое, будто тонкий лёд, по которому нельзя ступить. — Я не желаю быть здесь, — выдыхает юноша, выпуская из груди долго удерживаемое. Тэхён помнит захлопнутую дверь, темноту, дыхание, помнит, как чужие руки скользили по телу — и каждое прикосновение хотелось содрать ногтями с кожи. Помнит, как сжимались внутренности, и как в горле поднималась рвота. У него нет теплых воспоминаний, связанных с домом. — Но ещё больше не желаю быть там, где меня используют, продают и покупают. Слова остаются в воздухе, как исповеданный грех. Тэхён не смотрит на альфу, взгляд направлен в сторону, на золотое поле и клубящийся туман, чтобы не видеть лицо варвара, не читать в нём ни жалость, ни понимание, ни сожаление. Тишина между ними натянута, как струны тархальпы. В ней нет вражды, но и покоя тоже нет. Словно открытая рана, которую никто не торопится закрыть. — Ты прав, — шмыгает носом из-за подступивших слёз и колкой правды, — мне некуда идти. И вдруг шепотом: — Тогда останься со мной. Не приказ. Не торг. Не угроза. Просьба. Варвар просит. Она звучит неуверенно, почти неестественно для ярла, привыкшего командовать. Но в этой неуверенности — вся подлинность. Тэхён не отвечает. Он хрупок, как побитый фарфор, который кто-то слишком долго держал в грязных руках и вот теперь — не знает, можно ли довериться новым. — Мне всё равно не нравится твой народ, — бормочет омега. Но голос уже не острый, а уставший. — А мне не нравится твой характер, — отзывается альфа, кидая ответный камень в чужой огород. — Но я учусь с этим жить. Хочешь покататься на Алломунде? — внезапно предлагает ярл. Тэхён утирает тыльной стороной ладони одинокую слезу и отводит взгляд от альфы, задумчиво посмотрев на беззаботно щипающего траву жеребца. Тогда, много лет назад, было страшно. Страх, хоть и затих, не ушёл — притаился где-то под кожей. Но несмотря на это, омега неуверенно кивает, желая попробовать оседлать коня снова. Езда на нём дала возможность почувствовать свободу там, где, казалось, её больше нет. Хотелось ещё. — Ты поедешь со мной? — с надеждой в глазах он вновь смотрит на мужчину. — Я буду идти рядом. — Он сбросит меня. — Не сбросит. — Если ты будешь идти рядом, он поймёт, что всадник не ты, и сбросит меня с себя, — ужасная картина тут же появилась в воображении юноши, вселяя страх. — Он в любом случае поймёт, что это не я. Лошади гораздо умнее, чем ты думаешь, — Чонгук переходит на шепот: — Не показывай страха. Успокойся, конвалия. Дашь мне свою руку? Варвар просит. Но Тэхён шипит сквозь зубы, в протесте спрятав кулаки под фалдоном альфы, который тот отдал ему, чтобы омега совсем не превратился в ледышку на севере. Чонгук больше не настаивает, получив отказ. Подойдя к Алломунду, Чон-Лодброк становится за спиной юноши, держа зрительный контакт со своим жеребцом. — Поднеси руку к нему. Сначала дай ему привыкнуть к своему запаху. На это потребуется некоторое время, — негромко басит дан, наблюдая за взаимодействием животного и омеги перед собой. — Постарайся делать это как можно чаще, даже когда он в стойле. Ты можешь приходить к нему, когда захочешь. Я разрешаю. Тэхён снова оказывается верхом — на этот раз не без помощи варвара. После нескольких неудачных попыток взобраться на спину коня, омега сдался и ему пришлось сквозь возмущения позволить ярлу подсадить себя. Юноша убийственным взглядом просверлил мужчину — тот схватил прямо под ягодицами, отчего тело омеги прошило током, и он едва не соскользнул со спины жеребца от неожиданности. Как и обещал, роскоши в виде своего плеча Чон-Лодброк не предоставил. — Прости, конвалия, — задорно улыбается альфа, затягивая ремни на седле покрепче. Тэхён смотрит на него сверху вниз, нахохлившись, как снегирёк, и это веселит ярла. Ему, черт возьми, весело! Но стоит омеге признать, что бёдра — именно та часть, за которую нужно взяться, чтобы без проблем подсадить человека на взрослую лошадь. Домой они возвращаются поздно вечером. Тэхён провёл весь день в попытках подружиться с деловитым Алломундом, в перерывах переговариваясь с занудным альфой и грызя найденные в лесу яблоки. Только когда юноша почувствовал боль в животе от голода, попросил вернуться домой. На полпути к деревне Чон-Лодброку пришлось привести Алломунда в спокойный шаг — Тэхёна начинало клонить в сон. Мужчина прижал его одной рукой к себе, чтобы в случае чего юноша не упал, и медленно продолжил путь. Взяв дремающего омегу на руки, ярл уложил его в постель, но ушёл не сразу. Потратил несколько минут на созерцание. Оторваться было сложнее, чем он думал. В этот раз варвар позволил себе внимательно рассмотреть губы. Слишком красивые. Слишком мягкие на вид. Запретные. Неприкосновенные. Ранимые. Так и не прикоснувшись к англосаксу, альфа покинул дом.

***

Жить среди них было сносно. Домá ничем не отличались от домов Англии, если это конечно не дворец короля Альфреда или какого-нибудь Гримберта. А со временем, после того, как в этих стенах обосновался омега, дом ярла стал выглядеть ещё лучше: чище и светлее. Здесь поселился уют. Чонгуку стало нравиться возвращаться домой каждый вечер. Раньше ему было плевать, где ночевать, а сейчас ноги ведут именно домой. Англосаксонский омега не общался ни с кем, кроме Чон-Лодброка младшего. Если раньше он откровенно презирал северный народ, то сейчас — не трогают и хорошо. Странные взгляды присутствовали, но лишь в начале. Даны не часто видели свободно разгуливающих саксов на своих землях, а потому Тэхён считался диковинкой, неким чудом природы. Но взгляды одного человека так и не прекратились. Омега не обращал внимания долгое время, но однажды не выдержал. — Тебе не надоело? — спросил, поглаживая Алломунда по мягкому носу. — Просто хочу иметь уверенность в том, что деревне ничего не грозит. — Приму это за комплимент, — отвечает омега. Жеребец топчется на месте в ожидании лакомства, и Тэхён даёт ему кусочек яблока, которое тут же с хрустом исчезает в крепких зубах. — Но я не воин, не умею управляться ни с мечом, ни с лошадью. Тэхён не спешит поворачиваться к собеседнику. По началу разговора уже стало ясным, что человек не настроен дружелюбно. А вот черный, как уголь, жеребец завораживает своим темным видом и глубоким взглядом. — Некоторые могут показаться невинными, но на деле те ещё предатели. — Меня нельзя назвать предателем, потому что вы не мой народ. — И то верно, — хмыкают. — Чонгук… он, знаешь ли, ещё молод, не так давно заполучил власть, может не понять, что пригрел на груди змею. Тэхён улыбается. Вот оно, где собака зарыта. Отдав коню последний кусочек лакомства, англосакс разворачивается, взглянув в лицо. Девушка была сдержанной, с прямым горделивым подбородком и пронзительными зелёными глазами. Эдит высокая, тонкая, будто вытянутая под лук. Вся в острых линиях: подбородок, плечи, брови. В зелёных глазах — стужа и огонь одновременно. Она красива, в этом омега готов признаться, но красота её — как холодная вода, в которую не хочется входить. Эдит поджимает губы, сложив руки на груди. Вблизи этот омега раздражает её ещё больше. Особенно его взгляд. Непокорный. Интересно, на Чонгука он смотрит так же? — Не переживай, — деланно ласково говорит омега, — я не сплю у него на груди. — Слишком быстро ты обосновался здесь, не считаешь? Он дал тебе крышу над головой, еду и защиту. Поговаривают, спас от какого-то торговца. Что? Едва достоинства не лишили? — Ты думаешь, я хотел этого? — не выдерживает Тэхён. Он сжимает кулаки под фалдоном альфы, который тоже не ушёл от чужого внимания, но его голос остаётся ровным. — Хотел жить с варварами? Мне не оставили выбора. Я хотел бы уйти не меньше, чем ты хочешь от меня избавиться! А на счёт достоинства… Смотри, как бы своего не потеряла в погоне за безответной любовью. — Паршивый уэссексский поганец… Тэхён коснулся её главной слабости — дикий ярл, зверь, которого ещё никому не удалось приручить. Не подвластен никому, кроме самого себя. Сильный, привлекательный, при власти. Он является мечтой каждой скандинавской девушки. — Злишься, что он крутится около меня? — Он возлежал со мной. После того, как ты здесь появился. — Мне плевать, где и с кем он спит. Если ты думаешь, что сможешь меня задеть подобным, ты глубоко ошибаешься, Эдит. Не суди по себе. Спокойствие, с которым произнес сказанное Тэхён, совершенно не идёт в ногу с тем, что омега чувствует на самом деле. Внутри бушевал ураган. Почему? Чертов варвар ему ничем не обязан. Тэхёну должно быть плевать на то, кто греет постель ярла. — Как думаешь, кому он поверит: омеге из вражеских земель или той, кто рос вместе с ним? Мы провели вместе всё детство и юность, даже не надейся на его благосклонность. — Мне плевать. Я знаю только то, что ярл не глуп, — Тэхён выходит из конюшни, направившись прямиком в сторону дома. Очень хотелось, чтобы альфы сейчас там не было.

***

Не найдя адекватных причин злиться на ярла из-за случившегося в конюшне с Эдит, спустя сутки Тэхён поумерил пыл в груди, появившийся как наваждение. Но здесь, на Севере с варварами, всегда есть что-то, что вновь заставляет чувствительного англосакса срываться на эмоции. — Не советую ступать в лес одному, — жёстко прозвучало за спиной. Тяжёлый шаг слышался позади, но омега упёрто его игнорировал, продолжая идти. — А ты оставь свои советы при себе! Альфа сжал челюсти, но не прекратил следовать за юношей. — Остановись сейчас же! — глухо бросил он, хватая за плечо. Омега вырвался, резко отдёрнувшись, будто прикосновение обожгло. Его глаза были налиты слезами, но он не собирался плакать — он кипел от боли и горечи. — Не хочу! Ты… ты грубый! Невоспитанный! Невежден! — он задыхался, будто слова царапали горло. Из-за слёз воздуха становилось меньше. — Ты пнул котёнка, как будто он ничто! Даже не моргнул! Кто так делает? Что с тобой не так?! — Он путался под ногами, — рыкнул Чон-Лодброк, сжав хрупкое плечо и развернув юношу к себе. Боль вспыхнула резко, омега простонал, а тело дёрнулось от резкого укола в ключице. Лицо его исказилось в страдальческой гримасе. Тэхён вскинул руку, чтобы оттолкнуть ярла, но его запястье оказалось в захвате мужских пальцев. Чонгук дёрнул на себя, и Тэхён врезался в альфу. Грудь сдавило от удара о твёрдые кожаные доспехи, а в нос врезался аромат бергамота и красного дерева. Густой и властный, как сам ярл. Омега устоял на ногах лишь потому, что Чонгук придержал за талию. Не окажись его крепкое тело опорой, Тэхён запросто рухнул бы на холодную землю от такой грубой силы. — Прекрати дёргать меня каждый раз! — Сбавь тон, — прозвучало низким голосом. — Отпусти меня! Отпусти! Сейчас же отпусти меня! — закричал омега так громко, что мужчина поморщился. Юноша задёргался, из глаз все равно брызнули слёзы, даже несмотря на нежелание плакать перед альфой. — Успокойся, — в груди альфы прозвучал короткий рык, а чёрные глаза вспыхнули раздражением. — Хватит устраивать мне истерики. — А то что? — вскинув подбородок, омега упёрся взглядом в глаза напротив. — Что ты сделаешь? Пнёшь так же, как и ни в чём неповинного котёнка?! — Если бы я этого не сделал, Алломунд раздавил бы его к чертям собачьим и никто не заметил бы! — Можно было на руки взять?! Зачем пинать… — голос омеги стал тише. Он отвернул голову в сторону, раз уж не хватало сил оттолкнуть альфу. Лишь бы не смотреть на него. Ярл промолчал. Продолжишь пререкаться с ним — и англосаксонский омега станет ещё громче. У Чонгука и без того уши закладывало. Мужчина не замечал, как сильно он сжимает хрупкие запястья, рассматривая влажные ресницы и слезы на покрасневших от гнева и северного холода щеках. Тэхён попытался выдернуть руки, но не удалось — Чонгук сжимал неосознанно, а оттого крепко, как сталь своего меча. Юноша дернулся слишком резко, и это только усугубило хватку. Ярл даже не двинулся, не моргнул. — Отпусти, мне больно, — сипло прохрипел омега, уткнувшись поникшим взглядом в серебрянную цепь на одеждах варвара. Чон-Лодброк посмотрел вниз, туда, где его пальцы вонзались в нежную, почти прозрачную кожу, и лишь тогда понял, как сильно держит. Пальцы разжались медленно, с трудом. Неохотно, будто это не он держал — привычка, боевая натура, жестокая, неотесанная сила. — Извини, — вырвалось из уст варвара. Тихо-тихо так. Скомканно, будто ярл впервые в жизни произносил это слово. Омега смотрел на альфу с недоверием, словно тот внезапно заговорил на непонятном англосаксу скандинавском. Слёзы всё ещё стояли в глазах, плечи подрагивали от напряжения. — Ты… — голос сорвался, стал тише, — ты правда не понимаешь, да? Ярл смотрел молча. Но не из гордости, упрямства или надменности, и уж точно не из злости. В его взгляде вдруг не было привычного холода — только сосредоточенность и настоящая, почти детская растерянность. Чонгук, способный сокрушить кого угодно, сейчас выглядел так, будто стоял перед задачей, которую не мог понять. Он правда не понимал. Он и правда не знал, что сделал не так. Чонгук пытался уловить суть, понять, почему котёнок стал причиной слёз, почему его рука — крепкая, сильная, сжимавшая чужое запястье — вызвала такой страх и гнев. Альфа не умел читать боль по выражению лица или видеть за раздражением обиду, а за слезами — привязанность. Хотел что-то сказать, и, наверное, многое, но не знал, что именно. Все слова казались неуместными. Пустыми. Он даже не был уверен, что имеет сейчас на них право. В голове стоял шум. Там медленно, глухо стучала мысль: Снова не так. Но я не знаю, как правильно.

***

Blood Moon — John Lunn

Ступая по пеплу и гари, перемешанными с запекшейся кровью, Чонгук не слышит ни криков, ни предсмертных стонов, ни ликующего смеха, ни звона столкнувшихся неподалёку в ярости мечей. Даже пролетевшая у виска вражеская стрела осталась вне сознания. Всё происходящее вокруг словно заглушилось, стало расплывчатым. В голове было пусто. В ушах стоял ровный, тянущийся звон, как после удара о колокол. Он не знал, было ли это последствием удара по голове или чего-то ещё. Чон-Лодброк шёл вперёд, не различая лиц, тел, криков. Каждый шаг отдавался глухим стуком в груди. Под ногами что-то хрустело — но не снег и не трава — а останки. Пепел, угли, сломанные копья, обугленные доски и где-то среди них тела, которых ещё совсем недавно касалась жизнь. Запах смерти въелся в воздух, как гарь в плоть и волосы. Но альфа не чувствовал ничего. Лишь звон, звон, звон — он звенел в голове, как проклятье. Ярл, медленно повернув голову вправо, остановился напротив дома — одного из немногих ещё стоявших, хоть и обугленный снаружи. Дверь висела на одной петле, изнутри доносились приглушённые голоса — его люди рыскали по дому, перебирая, ломая и переворачивая остатки чужой жизни в поисках золота, серебра, чего угодно. Чонгук почему-то замер, разрываясь между двумя мыслями: пройти мимо или же войти. Ему ничего не нужно было. Ни серебро, ни золото, ни драгоценные камни. Ни чужие жизни. Чон-Лодброк хотел лишь одного — Англию. Альфа двинулся вперед, собираясь уйти прочь, но не сделав и пары шагов, замер на месте. Что-то не давало. В груди — странное, тяжёлое ощущение. Чонгук шумно выдохнул, подняв в руке свой меч, испачканный кровью, и покрутил лезвие. На секунду взгляд задержался на собственном отражении в стали. Оттуда на него смотрели пустыми, почти безжизненными глазами. Бледное, холодное лицо и безразличный взгляд. Но в груди что-то гудело. Чон-Лодброк сунул меч в ножны и вошёл в дом. Он не знал, что ищет, но чувствовал — должен войти. Двое воинов обернулись, сразу узнав ярла. Чон-Лодброк не сказал ни слова — не было сил. Дым висел в воздухе лёгкой, почти прозрачной вуалью. Воздух был тёплым от огня, побывавшего здесь ранее. Пепел поднялся с пола и взметнулся в воздух, когда Чонгук шагнул дальше. Дом внутри пах гарью, копотью. Доски под ногами скрипели и гнулись. Потолок был частично провален, в углу сыпалась чёрная зола, оконный проём был без стекла, пустым, как глазница черепа. Сажа легла повсюду. Очаг был уже давно затушен, но от него ещё шёл горький запах недогоревшего. Над ним — надломленная деревянная балка, под которой стояла разбитая глиняная миска. На полу валялись брошенные вещи: ложка, детская обувь, кукла без головы, старый потрескавшийся кувшин. Всё это уже не имело ценности, но викинги копались даже в этом — кто-то хрипло усмехнулся, достав какой-то пыльный ящик, кто-то перевернул сундук, из которого вывалились полотна. Ни черта здесь нет. Он уже почти развернулся, когда вдруг краем глаза уловил движение. Слабое. Почти незаметное. Вон там, под столом. Ярл замер. Подошёл осторожно, будто находился в лесу, где каждая ветка может спугнуть волчью добычу. Наклонился — и замер. Под столом, в тени, прижавшись к стенке и сжавшись в комок, сидел ребёнок. Совсем маленький мальчишка. Глаза его были огромные, беззвучные, как у загнанного оленёнка. Лицо — в саже и слезах. Руки были в крови, чужой или своей, кто знает. Он уже не плакал. Лишь смотрел на ярла испуганно. Чонгук не двигался, замерев, и не мог оторвать взгляда. Смотрел в ответ, а внутри чувствовал — шевелится. Что-то там шевелилось… Чон-Лодброк сглотнул, и тихо, но длинно выдохнул. Альфа медленно, чтобы не спугнуть ребёнка и не поднять шум, прислонил указательный палец к своим губам. Он потянулся за грубой накидкой, валявшейся рядом. Возможно, когда-то это был плащ или шкура — уже непонятно, огонь сжёг всё. Так же медленно Чон-Лодброк накрыл стол, пряча ребёнка от глаз своих воинов. Кто-то из его людей убил бы мальчишку без раздумий, потому что оставленные в живых дети могли вырасти в мстителей. Ярл поднялся, бросив последний короткий взгляд. — Уходим, — коротко, но ясно приказал на скандинавском рыскавшим поблизости альфам. — Здесь ничего не осталось. Чон-Лодброк ушёл, впервые оставив после себя не только пепел, но и жизнь.