Девочка в мальчике

Я проснулась от того, что мне неудобно. Не то чтобы я спала на гвоздях, нет. Но привычная мягкость моей кровати, упругость ортопедической подушки, ощущение своего пространства — всё это куда-то испарилось. Вместо этого — жестковатый матрац, тонкая простыня и… потолок. Очень близко. Так близко, что, кажется, протяни руку, и коснешься шероховатой побелки. Я лежала неподвижно, пытаясь прогнать остатки сна. Воздух был другим. Не тем, к которому я привыкла в своей квартире — с ароматом кофе из соседней кофейни, который просачивался даже ночью, и легким запахом лаванды от саше в шкафу. Здесь пахло пылью, казенным бельем, каким-то металлом и спящими людьми. Коллективным запахом жизни, которая теснится в одном помещении. Паника подкралась тихо, как вор, и схватила за горло. Сердце забилось где-то в ушах, стало трудно дышать. Но вместе с паникой пришло и странное, почти обреченное понимание. Я так много читала об этом. Сотни страниц, десятки историй. Попаданчество. Мой любимый жанр. Я засыпала с мыслями о платьях с кринолинами, о запахе старинных книг в дворцовой библиотеке, о первом танце на балу с загадочным герцогом. Возможность всё изменить. Стать кем-то значимым. Я медленно перевела взгляд, боясь пошевелиться. Справа — стена в каких-то блеклых, полосатых обоях, полоски шли вертикально, сливаясь в сероватую массу в предрассветных сумерках. Слева открывался вид на комнату. И тут до меня дошло. Потолок так близко, потому что я… наверху. На втором ярусе кровати. Я осторожно приподнялась. Комната была небольшой, прямоугольной. Вдоль противоположной стены, стояли еще две такие же железные двухъярусные кровати. На них, под одинаковыми белыми покрывалами, спали люди. На одной кровати оба яруса были заняты, на другой — на верхнем кто-то лежал, а нижняя была аккуратно застелена. Возле стены с окном, закрытым гардиной, тоже стояла двухъярусная кровать. У стены, где была я, две кровати. Моя ближе к двери. Всего пять кроватей, на них девять человек. Помимо этого — лишь небольшие тумбочки у каждой койки. Ничего больше, только бесцветный прямоугольный ковёр на полу и серые часы над дверью. Лагерь? Детдом? Казарма? Больница? Мысли метались, пытаясь найти логичное объяснение. Но какое объяснение может быть у того, что ты проснулась не в своей постели? Я посмотрела на свои руки. Они были маленькие. Тонкие пальцы, узкие запястья. Я опустила взгляд на себя. На мне была не моя любимая пижама с котятами, а белая майка и темные спортивные шорты. Тело было детским. Очень детским. Лет десяти, не больше. И это тело было… мальчишеским. Нет. Нет-нет-нет. Это какая-то ошибка. Так не бывает. Во всех историях, которые я читала, девочки попадали в девочек. В принцесс, в графинь, в крестьянок, в студенток магической академии — неважно. Но всегда — в женщин. В красивых, обаятельных, в центре сюжета. Они меняли историю, их любили принцы, они становились легендами. А я? Я кто? Непонятный пацан в какой-то казенной обители, где в одной комнате набилось девять человек. Никаких платьев. Никаких балов. Никакого намека на романтику или величие. Только эти уродливые железные кровати и запах общежития. Я не согласна. Я не подписывалась на это. Это неправильное попаданчество! Бракованное! Отчаяние, горячее и острое, подступило к глазам. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Я не хочу быть этим мальчиком. Я не хочу быть здесь. Я хочу назад, в свою мягкую кровать, в свое тело, в свою жизнь. Я ущипнула себя за руку. Сначала слабо, потом сильнее, до боли. Я ждала, что комната поплывет, что я открою глаза в знакомой темноте своей спальни, услышу тиканье часов и шум машин за окном. Но ничего не изменилось. Я все так же лежала на жестком матраце, под низким потолком, в теле незнакомого десятилетнего мальчика. Боль от щипка была реальной. Значит, и это — реально. Я закрыла глаза, пытаясь сглотнуть ком в горле. Ничего не изменилось. Я все так же была здесь. В ловушке. Это была не та сказка, о которой я мечтала. Это был кошмар. Может, я всё же проснусь. Или я в ловушке собственного сознания? Чокнулась, то есть. Чокнуться в своём теле лучше, чем чокнуться в чужом. Но пока остаётся только ждать, глядя в потолок. Секунды тянуться бесконечно. Но что ещё делать? Будить этих детей или подростков и спрашивать у них, что это за место? А что делать, когда они сами проснутся? Я ведь их не знаю. Даже своего имени не знаю. И даже в какой стране нахожусь не знаю. Ничего не знаю. Просто лежу и смотрю в потолок. Так проходит вечность. И тут, у окна, трезвонит будильник. Резкий, металлический трезвон разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть. Он бился о стены этой тесной комнаты, отдаваясь в висках. Я зажмурилась, надеясь, что это всё же мой будильник, что я сейчас протяну руку к тумбочке, нащупаю телефон и выключу его. Но звук был чужим, грубым, идущим откуда-то из угла, у окна. Я приоткрыла глаза. В комнате что-то изменилось. Светлело. Серый, безликий рассвет пробивался сквозь щели в гардине, выхватывая из полумрака детали: потёртый ковёр, сколы на железных ножках кроватей. И самое главное — движение. Напротив, на нижнем ярусе, одеяло шевельнулось. Из-под него показалась темная взъерошенная голова. Ребёнок, мальчик, сел, потер кулаками глаза и, не глядя по сторонам, молча начал заправлять постель. Его движения были автоматическими, заученными до мелочей. Он стянул простыню, ловким движением заправил угол под матрас, разгладил покрывало. За ним зашевелился кто-то на верхней кровати рядом. Потом ещё один. Никаких разговоров, никаких стонов «ещё пять минуточек». Только тихий шелест ткани и ровное дыхание. Они просыпались как роботы, запрограммированные на один и тот же ритуал. Паника снова подкатила к горлу, холодным комом. Что мне делать? Лежать и притворяться спящей? Но они все уже встают. Они заметят. Я сглотнула и медленно, неловко, стала сползать с верхней полки. Мои новые, чужие ноги коснулись холодного пола. Я оглядела свою кровать. Постель нужно заправить. Все так делают. Я попыталась повторить те движения, что видела у того мальчика напротив. Мои пальцы плохо слушались, простыня мялась и не хотела ложиться ровно. Я чувствовала себя актрисой, играющей незнакомую роль без репетиции, и все зрители знали сценарий наизусть. Боковым зрением я изучала детей. Их было восемь. Кажется, все мальчики. Всем примерно от лет десяти до пяти. Похожи друг на друга, словно родня. И все смуглые. Не загорелые, а именно от природы. Черноволосые, с темными глазами. Я посмотрела на свои руки на простыне. Кожа была оливкового оттенка, совсем не такая, как у меня в моей, прошлой жизни. Я потрогала свои волосы. Они были густые, жестковатые, явно темные, и доставали до шеи. Никаких кудряшек, о которых я всегда мечтала. Просто прямые, пацанячьи волосы. Один из мальчиков, самый первый проснувшийся, молча направился к двери. Остальные, закончив с кроватями, потянулись за ним. Я, как тень, встала в хвост этой немой процессии. Мы вышли в коридор. Он оказался узким, с холодным линолеумом под босыми ногами. Лампочка под низким потолком тускло коптила светом. Это было похоже не на огромное казенное учреждение, а на обычную, но очень старую и бедную квартиру, переделанную под общежитие. Мы прошли через деревянную дверь вглубь коридора, который сделался ещё уже. По бокам было три двери. Дети, не сговариваясь, выстроились в очередь у крайней левой, белой. Я замешкалась на секунду, потерявшись, и инстинктивно встала позади последнего мальчика в строю. Он был чуть ниже меня, с особенно густой шевелюрой. Он обернулся, его сонное лицо было безразличным. И он спросил хриплым, еще не проснувшимся голосом: — А чё ты не по очереди? Я и так в конце очереди, чего ты ещё хочешь? Я не понимаю этот мир. Я хочу в свой или в какой-то другой. Туда, где есть что-то понятное. Обычная история, где ты девушка и тебе нужно кого-то в себя влюбить, разжечь в нём страсть. С другой стороны, все эти дети — это последствия чей-то страсти. А я оказалась в продолжении чужой страстной истории.