Белая земляника

Ступеньки скрипучего крыльца старой-доброй Норы после войны деревянные и влажные от только прошедшего ночного ливня, выходят в белую землянику и угловатые кусты алых роз. Весь двор погружается в потусторонний шелест зелёной листвы. Тёмно-серые тучи, едва видимые в свете ясной луны не решаются впустить рассвет. Да Гермиона и не хочет познавать опалающее солнце. Ей хочется туда, где будет он. Её всегда шутливый, задорый и смелый весельчак. Рыжий, с дурацкими веснушками по всему телу и собственным магазином розыгрышей. Но его здесь нет. И никогда уже не будет. Почему ей кажется, что всё это – всего лишь дурной сон? Грейнджер делает осторожный шаг. Затаившиеся капли дождя липнут к босым ногам, оставляя непрошенные отпечатки. Но Гермионе не холодно и не страшно. Ей грустно и одиноко. Девушка заворачивает за угол дома, острые наконечники ветвей тянутся к её оголённым плечам, оставляют после себя крохотные порезы, образуют причудливые узоры из капелек крови. Тьма погружается в неё полностью, окутывает с ног до головы. Теперь было сухо и жутко. Гермиона мало что помнит. Разве что, победу, самых близких и выстрелы смертельных заклинаний. Звёзды больше не сияют в тусклом небе, а свет не мерцает в окнах домов, яблочными пирогами и не пахнет, шерстяные свитера с индивидуальными инициалами больше не колятся. Гермиона успевает только удивиться тому, что ничему не поражается. Она любит его. Фред – её личная светлая сторона, её личный закат в тумане. Она ищет его среди молний и гроз. Почему его нигде нет? Неужели это конец? Это его родной дом. Его семья. Его друзья и знакомые окрестности. Его покоцанная со всех возможных сторон метла... Грейнджер смотрит вокруг себя – повсюду порозовевшие листья, размером с корешок деревца. Ей, казалось, мерещится, что здесь нет даже её самой. Она выходит с другой стороны, а там наступает день. Нежданный, желанный, но сейчас такой угрюмый. Снова небо, схожее с тоской. Снова жалеет, что вышла в одном летнем платье. Гермиону окутывают майские морозы. Она окидывает своим умным взглядом хорошо знакомую местность. Ничего не видно дальше ядрёного сада, будто двор лишь жалкий, несуществующий лепесток пространства, кривое зеркало души, не хранящее ни следа его лица и только терпкий запах уличных костров олицетворяет пожар без огня. На крыше Норы собираются летучие мыши, их красные глаза сияют ярче любого дыма. Здесь витает запах соломенных котов, белой земляники и огородного перца. Как всё это понимать? Им нужно найти друг друга, встретиться, обнять, согреться в пламенной любви. Быть может, Грейнджер прошла сто двадцать с половиной километров. А вдруг ему сейчас морозно и одиноко? Вдруг облака не даровали ему покой потухших грёз? Может, Гермиона совсем не зря спотыкается о булыжник, падает на правое колено. Брызжет свежая кровь – словно липкий ягодный сок. Ветер треплет кудрявые пряди волос, сейчас напоминающих куриное гнездо в сарае у бабушки, которую ты так давно не навещал. И настанет июнь – она уж точно знает, что осталось совсем немного, сюда нагрянет похоронная дрожь и вновь прольют дожди своей дикой моросью, а ей будто нужно вернуться домой до темноты. Гермиона поднимается во весь рост. Скучает по Фреду так сильно, что сердце вибрует, болезненно отдаваясь в пульсирующих висках. Её память ничего не значит, если в ней не будет его образа. Как Фреда может не быть, когда Гермиона так отчаянно ждёт? Он выходит из мглы, как из ночных кошмаров под снотворным, как из аромата белой земляники. Кусты шуршат, гудят и трещат по швам, а воздух хрустит, обламывается покорно. Грейнджер опускается обратно на ступеньки, застигнутая врасплох его мертвенным взором ранее голубых глаз. Фред опускается рядом, касается её обветренных колен. Он прикладывает непонятно откуда взявшийся подорожник к открытой ране. Через минуту она затягивается под осязанием его длинных пальцев рук. Летучие мыши вопят ещё громче, кружатся над ними, словно не весят вовсе, разносятся глухим скрежетом. Его голубизна, слишком внимательная сейчас, блестящая, как стекло и минералы, вновь и вновь вглядываются в шатенку. И не существует больше никого. Конечно же, никого, кроме них. Уизли плюхается рядом, на его губах играет слишком радостная ныне улыбка, его клетчатая рубашка распахнута ровно на несколько верхних пуговиц. Он раскрывает свою широкую ладонь и любезно предлагает Гермионе спелые, нет, сочные ягоды голубики самого тяжёлого цвета грозовых туч. А ягоды эти со временем тают на шершавом языке, окрашивают полные губы в синий тон моря, ласковый, как переплёт тоненьких венок на шее. Его рыжие волосы намокают под каплями, падающими с крыши. Видится Грейнджер, что что-то он хочет ей поведать. Небо рухнуло вниз обречённостью. Гермиона делает маленький полувдох. Она чувствует так больно подкравшуюся к ним золотистую осень. Злую осень. Но ведь сейчас же май. Земляничные листья съёживаются под ногами, как гибель, гниение приближается к босым ступням, не встречая сопротивления. Фред улыбается уголком дрогнувших губ и, поднявшись с уютного места, протягивает руку девушке. — Пойдём домой? Вместе со мной. И она, по правде говоря, очень хочет туда. Ей так нужно остаться рядом с ним. То, что ещё недавно казалось живым, рассыпалось белой трухой, а за ливнем слышны новые раскаты грома и чьи-то непрошенные голоса. Это май… Разве это может быть май? Гермиона держится за Фреда и, впервые, кажется всё знает и чувствует. Впервые помнит… Дверь со скрипом захлопывается и, наконец, отрезает их в беззвучную тишину Норы.