Forever in my mind

***

flashback

За окнами их спальни на Остоженке догорал закат — августовское небо полыхало алым и золотом, отражаясь в стеклах высоток и медленно текущей Москве-реке. Город внизу гудел, жил своей жизнью, но здесь, на десятом этаже, в этой квартире с панорамными окнами и белыми стенами, было их личное пространство. Пространство, которое последние полгода всё больше напоминало поле боя.

Марина сидела на подоконнике в широкой футболке, поджав под себя ноги. Светлые волосы, ещё влажные после душа, тяжелыми прядями падали на плечи, касаясь ключиц, родинки на шее, тонких запястий. В руке дымилась кружка с остывшим чаем, которого она так и не сделала ни глотка. Она смотрела на закат, но не видела его. Перед глазами стояла сцена из операционной, случившаяся сегодня днём. Новый реаниматолог, Коршунов. Высокий брюнет с наглыми глазами и руками, от которых у пациенток сердце билось чаще, чем нужно. Он подошел к ней после сложной операции, когда она стояла у ординаторской, уставшая, в мятой хирургической пижаме, и сказал: «Марина Владимировна, вы сегодня были великолепны. Разрешите пригласить вас на кофе? Чтобы отметить успех?» Она вежливо отказала. Но Олег этого не видел. Он видел только, как этот тип склоняется к её уху, как его рука почти касается её локтя, как она улыбается — дежурно, вежливо, но улыбается. — Я всё видел. Голос Олега за спиной заставил её вздрогнуть. Она обернулась. Он стоял в дверях спальни — высокий, широкоплечий, в чёрных джинсах и серой футболке, обтягивающей грудь и плечи. Руки скрещены на груди, желваки на скулах ходят ходуном. Тёмные глаза — два куска антрацита — смотрели на неё в упор. — Что ты видел? — устало спросила Марина. — Как коллега предложил мне кофе, а я отказалась? Или как я дышала? — Как ты с ним любезничала, — отрезал Олег, проходя в комнату. — Я всё слышал, Марина. «Спасибо, я подумаю». Ты будешь думать над кофе с этим хлыщом? — Олег, заткнись, — она поставила кружку на подоконник, спрыгнула вниз. — Я устала. У меня была восьмичасовая операция. Я не хочу это обсуждать. — А я хочу, — он преградил ей путь к двери. — Я хочу обсудить, почему каждый мудак в этой больнице считает, что имеет право к тебе подкатывать. — Потому что я обаятельная? — она усмехнулась, но усмешка вышла злой. — Потому что я умею улыбаться? Или потому что ты — параноик, который видит угрозу в каждом мужском вздохе? — Я вижу то, что есть, — процедил он, приближаясь. — Этот Коршунов на тебя смотрел как на кусок мяса. А ты ему улыбалась. — Я всем улыбаюсь! — всплеснула руками Марина. — Это называется «профессиональный этикет»! Ты бы хоть знал значение этих слов! — Не учи меня этикету! — рявкнул он. — Я знаю только одно: ты моя. И я не позволю каким-то... — Твоя? — перебила она, и в её голосе зазвенел лёд. — Я тебе кто, Олег? Вещь? Собственность? Ты меня купил? Я твоя рабыня? — Не передёргивай! — он схватил её за запястье. — Ты знаешь, что я имею в виду! — Отпусти, — тихо сказала Марина. Голос упал до шепота, но в этом шепоте чувствовалась сталь. — Немедленно отпусти мою руку. Он не отпустил. Наоборот, сжал сильнее, притягивая к себе. — Я хочу, чтобы ты поняла, — сказал он, глядя в её сине-голубые глаза, которые сейчас потемнели от гнева. — Ты — моя женщина. Я тебя никому не отдам. И если какой-то козёл... — Если какой-то козёл, — перебила она, вырывая руку, но он держал крепко, — предложит мне кофе, это не значит, что я прыгну к нему в постель! У тебя совсем крыша едет? — А если прыгнешь? Повисла тишина. Гулкая, тяжёлая, как перед взрывом. Марина смотрела на него так, будто видела впервые. В его глазах плескалась такая дикая, животная ревность, такая уверенность в её возможной измене, что у неё внутри всё оборвалось. — Ты правда так думаешь? — спросила она тихо. — Ты правда считаешь, что я способна тебе изменить? Олег молчал. Молчал и смотрел. Желваки ходили, дыхание сбилось, но он молчал. — Ответь мне! — крикнула она, вырываясь. — Ты реально думаешь, что я шлюха, которая готова лечь под первого встречного, если он скажет пару комплиментов? — Я думаю, что ты красивая, — глухо сказал он. — И что все мужики вокруг тебя только и мечтают, как затащить тебя в постель. Я вижу, как они на тебя смотрят. Я с ума схожу от этого! — А я схожу с ума от твоей паранойи! — закричала она в ответ. — Я не могу шагу ступить без того, чтобы ты не устроил допрос! Я устала, Олег! Я задыхаюсь! Ты меня душишь своей любовью! — Я тебя душу? — он горько усмехнулся, отпуская её запястье. На коже остались красные следы. — А ты меня просто используешь. Когда тебе хорошо в постели — я бог. Когда надо кого-то отшить — я тиран и собственник. Тебе удобно, да? Иметь под рукой верного пса, который будет ждать, пока ты соизволишь обратить на него внимание, и молчать, когда другие кобели вокруг тебя вьются? — Собака? — Марина попятилась, будто он ударил её. — Ты сейчас назвал меня... ты сравнил себя с собакой? А меня — с... — Я сказал то, что чувствую, — отрезал он, не давая ей договорить. — Я чувствую себя тряпкой, которую ты используешь, когда тебе удобно. Я люблю тебя, Марина. Люблю так, что у меня внутри всё горит. А ты позволяешь этим... этим ублюдкам клеиться к тебе, и даже не думаешь их осадить! — Я их осаждаю! — она схватилась за голову. — Я каждому из них говорю «нет»! Я с тобой живу, с тобой сплю, с тобой просыпаюсь! Что тебе ещё надо? Чтобы я ходила в парандже? Чтобы не выходила из дома? — Чтобы ты уважала меня! — рявкнул он так, что, казалось, стены дрогнули. — Чтобы ты, когда этот Коршунов к тебе подкатывал, послала его на хрен, а не улыбалась ему! Чтобы ты показала, что я для тебя что-то значу! — Ты для меня всё значишь! — у неё брызнули слёзы отчаяния. — Но я не могу вести себя как стерва с каждым, кто ко мне подходит! Я работаю в больнице, Олег! Я общаюсь с людьми! И если я каждому, кто предложит мне кофе, буду говорить «пошёл на хрен», меня уволят к чёртовой матери за непрофессионализм! — Значит, работа для тебя важнее? — его голос упал до опасного шепота. — Важнее, чем я? — Ты идиот? — она разрыдалась в голос. — Какая связь? Я пытаюсь сохранить работу, чтобы мы могли жить! Чтобы у нас было будущее! А ты... — А я пытаюсь сохранить тебя! — он ударил кулаком по стене. Гипс треснул, оставив вмятину. — Ты не понимаешь, что я чувствую, когда вижу, как на тебя смотрят? Когда знаю, что любой из них только и ждёт момента, чтобы влезть между нами? — Никто не влезет, если ты сам не начнёшь разрушать! — крикнула она. — Ты сам нас убиваешь! Своей ревностью! Своей паранойей! Своим недоверием! — Я тебе не доверяю? — он шагнул к ней. — Я тебе не доверяю, хотя терплю это всё уже полгода? — Ты не доверяешь мне, — твёрдо сказала она, вытирая слёзы. — Если бы доверял, ты бы не устраивал скандалы из-за каждого моего шага. — Я доверяю тебе. Я не доверяю им. — А это одно и то же! Если ты доверяешь мне, тебе плевать, что они там думают! Потому что ты знаешь, что я не предам! Но ты не знаешь! Ты не уверен во мне! Он замолчал. Смотрел на неё, и в его глазах металось что-то дикое, невыносимое. — Я в тебе уверен, — наконец сказал он глухо. — Я в себе не уверен. — Что? — она непонимающе уставилась на него. — Я в себе не уверен, — повторил он, отворачиваясь к окну. — Я смотрю на этих мужиков — успешных, уверенных, молодых, — и думаю: а что, если она выберет их? Что, если я ей надоем? Что, если она поймёт, что достойна большего? Марина замерла. Эти слова прозвучали так неожиданно, так по-детски беспомощно, что у неё внутри что-то перевернулось. — Олег... — она шагнула к нему, коснулась его спины. — Олег, посмотри на меня. Он не обернулся. — Посмотри на меня! — она дёрнула его за руку, разворачивая к себе. В его глазах действительно плескалась неуверенность. Боль. Страх. — Слушай меня внимательно. Я люблю тебя. Только тебя. Я с тобой, потому что я выбрала тебя. Потому что ты — лучшее, что было в моей жизни. И никакой Коршунов, никакой другой мужик мне не нужен. Ты понял? Он смотрел на неё. Дышал тяжело, рвано. — Тогда почему ты позволяешь им... — начал он. — Потому что я вежливый человек! — перебила она. — Но если тебе это так важно, я буду жёстче. Я буду посылать их. Я сделаю всё, чтобы ты успокоился. Только, пожалуйста, перестань себя накручивать. Ты себя убиваешь. И меня убиваешь. Он молчал. Потом медленно поднял руку, коснулся её щеки, вытер мокрую дорожку. — Прости, — сказал он хрипло. — Я просто... я не могу без тебя. Я с ума схожу от мысли, что могу тебя потерять. — Не потеряешь, — она прижалась щекой к его ладони. — Если сам не уничтожишь. — Я постараюсь, — пообещал он. — Я правда постараюсь. Она потянулась к нему, чтобы поцеловать, но в этот момент на подоконнике завибрировал её телефон. Они оба замерли. Марина машинально взглянула на экран. Коршунов: «Марина Владимировна, простите за беспокойство. Подумал, может, завтра после смены всё-таки выпьем кофе? Есть вопрос по одному пациенту, хотел бы обсудить. Если откажетесь — пойму)» Олег прочитал сообщение через её плечо. Воздух в комнате снова заледенел. — Есть вопрос по пациенту, — медленно, с расстановкой процитировал он. — В час ночи. Кофе. — Олег, это работа... — Работа? — он выхватил телефон из её рук. — Ты серьёзно считаешь, что ему нужен твой профессионализм в час ночи? — Верни телефон! — она попыталась отобрать, но он отвёл руку в сторону. — Ответь ему сейчас, — потребовал Олег. — При мне. Скажи: «Идите на хрен, Коршунов, и не пишите мне больше никогда». — Я не буду этого делать! — она попыталась вырвать телефон. — Это мой коллега! У меня с ним рабочие отношения! — Рабочие? — он засмеялся, но смех вышел злым. — Ты видела, как он на тебя смотрит? Какие там рабочие отношения? — Верни телефон, Олег! Последний раз прошу! — Ответь ему! — Нет! — Тогда отвечу я! Он начал набирать сообщение, и Марина, не думая, размахнулась и влепила ему пощёчину. Звонкий шлепок разрезал тишину. Он замер. Поднёс руку к щеке, где медленно проступал красный след от её пальцев. Посмотрел на неё. В его глазах больше не было боли и неуверенности. Только холодная, вымороженная пустота. — Убирайся, — сказала она севшим голосом. — Что? — Убирайся из моей квартиры. Немедленно. — Марина... — Ты слышал. Я сказала — убирайся. Забери свои вещи и уезжай. Я не могу больше это терпеть. Он стоял, не двигаясь. Смотрел на неё. — Я тебя люблю, — сказал он тихо. — Я просто... — Твоя любовь меня убивает, — перебила она. В её глазах снова стояли слёзы, но голос был твёрд. — Я не могу жить в постоянном страхе, что ты устроишь скандал из-за каждого моего чиха. Я не могу оправдываться за каждое своё слово. Я устала. Уходи. Он молчал долго. Очень долго. Потом кивнул. — Хорошо. Он развернулся и вышел из спальни. Марина слышала, как он прошёл в гардеробную, как открывал шкафы, как собирал вещи. Она стояла посреди комнаты, глядя на дверь, и не двигалась. Не могла. Через полчаса входная дверь щёлкнула замком. Она осталась одна. Телефон, который он бросил на пол, завибрировал ещё раз. Она подняла его, посмотрела на экран. Коршунов: «Марина Владимировна? Вы там живы? Я ничего плохого не имел в виду, если что. Просто хотел пригласить. Забудьте, если неудобно. Спокойной ночи». Марина швырнула телефон в стену. Экран разбился вдребезги, осыпав паркет осколками стекла. Она опустилась на пол, обхватила колени руками и зарыдала в голос. Он ушёл. Она сама его выгнала