Умиротворение

Я не верю. Это как будто сон. Если честно, были сомнения, что я действительно это сделала. Оставила родной дом, родной лед — и просто улетела. Ощущение было очень странное, до конца верить не хотелось. Но оставаться желания не было. Перспективного будущего в этой стране нет: она погрязла в санкциях и запретах. А выступать на международной арене хотелось. Хотелось показать свое мастерство и таланты. Однако, растеряв все прыжки, я вообще не думала, что смогу там выступить. Но оставаться было выше моих сил. Терпеть издевательства и ждать, когда я наконец себе что-то сломаю, — тоже. Наверное, я не до конца осознала, что сделала. Я вообще старалась не думать об этом, забыть, отвлечься. Казалось, если начну принимать — сойду с ума. Бросила всех: отца, тренеров, друзей. Просто взяла и уехала. Но предчувствие говорило, что это не зря. Что жалеть я не буду. Правда, я уже скучала по родному дому. И по любимому коту, с которым пришлось расстаться. Я торжественно передала его Дарье Садковой — она очень давно хотела себе кота. Передав все наставления и увидев огонь в глазах Даши, я поняла: я не ошиблась. С ней точно не пропадет. Попросила обязательно скидывать мне видео, как он поживает и насколько обустроился. Обговорив еще кое-какие моменты, я поцеловала своего котика и со слезами отправилась домой. Он был моим единственным другом здесь, кто всегда был рядом и встречал меня. Чувствовала себя предателем, оставляя его, но я надеюсь, он меня понял. Чувства были смешанные. Присутствовали и вина, и обида, и спокойствие. Но больше всего — тревога. Куда я лечу? Что я буду там делать? А как меня примут? Всё это давило на меня, и пришлось даже пару раз провести сеанс успокоения: глубоко вдохнуть и выдохнуть. Внушив себе, что нужно наслаждаться моментом, я сидела и старалась не думать о будущем. Первая об этом узнала, конечно же, Аня. То, какое у неё было лицо, сложно передать: смесь тотального ахуя, потом принятия, а потом радости — всё смешалось. Она раз десять спросила, не шучу ли я, и когда поняла, что нет, сказала, что мне действительно так будет лучше. Она, как никто другой, знала, что я ощущала последнее время. Мы обе понимали: потерпи я год, два — ничего бы не закончилось, я бы просто потеряла время. Её поддержка была бесценна. — Ириш, ну ты сама посуди: ты живёшь на льду, это твой самый настоящий дом. А здесь... Ты не сможешь показать свои отношения с катком. Все старания, что были проделаны, взлёты и падения — это всё просто так? Ты должна показать себя миру, чтобы он увидел, каких превосходных спортсменов скрывают в России. Это твой шанс, Ириш. Ты не должна его упускать. Главное — ни о чём не жалей, это твоё будущее. Эти слова засели в голове. Она же права. Я действительно смогу раскрыться, показать всю свою мощь. Физически я готова, осталось подготовиться морально. Реакция Пети была такой… понимающей. Я ожидала осуждающего взгляда или безразличия, но в его глазах увидела только глубокое понимание. От этого растрогалась еще больше. Пожелав удачи, он крепко-крепко обнял меня и попросил иногда писать ему, рассказывать, как мои дела. Он понимал меня, видел, как мне тяжело, видел мои падения, когда приезжал погостить в Москву. Иногда я даже писала ему, что нужно подкорректировать, скидывала видео. Мнения тренеров я не слышала, и от безысходности приходилось иногда просить у него советов. Он всегда с удовольствием помогал мне и давал советы, но то давление, которое я ощущала, не давало мне раскрыться в прыжке. Оно сковывало меня: я чувствовала себя сжатой, напряженной, и всё больше поглощающие мысли не давали мне расслабиться. Естественно, от Пети узнал и Влад Дикиджи, а от него — и все остальные. Казалось, Владу было вообще насрать. Он сказал: если я чувствую себя там лучше, значит, конечно, нужно ехать. Пожелал удачи, пошутил про то, что теперь я буду сидеть в Snapchat, и легонько приобнял. Это было по-своему поддерживающе — такая простая, без лишнего пафоса реакция, за которую я была ему благодарна. Больше всего странной была реакция девочек. Добрых пожеланий, конечно же, не было. Звучало что-то вроде «понятно», сопровождаемое косыми взглядами и перешептываниями позже. Было обидно. Они видели абсолютно все мои тренировки, эти постоянные издевательства, крики. Возможно, им непонятно, что я ощущала. Ведь после проката их обычно ждал строгий голос тренера, и иногда на них могли прикрикнуть, но это были редкие случаи. Может быть, они просто не хотели понимать. А может, боялись, что мой уход — это какой-то намёк или предательство. Но внутри было горько: вместо поддержки от тех, кто видел всё своими глазами, я получила только безразличие. Я очень много сомневалась и накручивала себя: всё ли я делаю правильно, не выглядит ли это действительно как предательство? И реакция окружающих очень точно подчеркивала мои сомнения. Я колебалась, вина настигла моментально. Было тяжело собирать чемоданы, прощаться с отцом. Но особенно тяжело было сказать «я ухожу» тренерскому штабу. Я даже не могла предположить, что они скажут. Поэтому с диким страхом и дрожащим голосом, собираясь домой, я сказала им об этом. Реакция была неоднозначной: Сергей Дудаков закашлялся, а Этери осталась непоколебимой. Чуть прикрыв глаза, она сказала: «Вали», — и, отвернувшись, продолжила заниматься с другими спортсменами. Даниил Глейхенгауз посмотрев на меня тяжелым взглядом лишь бросил: «Ты представляешь что будет в СМИ? Не делай глупостей». Я прекрасно понимала, что будет, но моя стратегия не заходить в интернет, была в моем плане. Я не ждала трогательной реакции или уговоров остаться, но такое… это очень больно ударило где-то внутри. Болезненное и тянущее чувство осталось в душе. И каждый раз, вспоминая, оно напоминало о себе еще сильнее. Думать не хотелось, не хотелось вспоминать. Столько лет рука об руку, а потом, с моими падениями, я стала просто невыгодной, неудобной, ненужной. Это было отвратительно. Но именно в тот момент, когда за мной закрылась дверь, я вдруг поняла: обратной дороги нет. И, как ни странно, вместе со страхом пришло облегчение. Больше не нужно было прятать глаза, не нужно было соответствовать тому, кем я уже не могла быть. Я выдохнула. Впереди была пустота, но это была моя пустота, которую я могла заполнить сама. И возможно, в этой свободе и крылось что-то более ценное, чем одобрение тех, кто даже не обернулся. Садясь в самолет, я не могла думать ни о чем другом, кроме правильности своего решения. Эти мысли съедали меня, не давали отвлечься. Они заполонили абсолютно всю голову. И мозг, видимо не выдержав таких нагрузок, отправил меня в сон. Весь перелет я проспала, но то и дело просыпалась от кошмаров: мне снились осуждающие люди, их страшные взгляды были устремлены на меня, а со всех сторон слышались только оскорбления и слова о предательстве. Кошмары мучили меня каждый раз, когда я решала немного подремать. Было тоскливо. Совершенно одна, я лечу в неизвестность, и надежды, что там будет лучше, не было. Но сквозь эту тоску пробивалось осознание: я попробовала. Я ушла из того ада и решилась на новое. Возможно, на лучшее. Самолет шел на посадку, за иллюминатором зажигались огни незнакомого города. Я прижалась лбом к холодному стеклу и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время мое сердце билось ровно. Страх никуда не делся, но он перестал быть липким ужасом — он превратился в обычное волнение перед первым шагом. Я то и дело успокаивала себя мыслями о том, что я решилась на этот сложный шаг. И пусть на тренировки меня не возьмут, тренера не согласятся со мной заниматься, я буду свободна, по-настоящему. Уже тогда я начала задумываться о том, какой мне быть. Все знают меня как чувствительную, наивную и ранимую девушку — какой я и являюсь. Но показывать это в новой жизни не хотелось. Люди иногда делают слишком больно, слишком часто используют твою человечность против тебя же. И это настораживало. Как изменить себя — я понятия не имела. Однако понимала: открывать душу сразу же не стоит. Я могу начать новую жизнь, с другими людьми, в другой стране, и значит, я могу её контролировать. Вопрос был лишь в том, сколько себя придется сдерживать и не треснет ли эта маска в самый неподходящий момент. Я не хотела становиться жесткой или циничной, равнодушной, безжалостной, сукой, — я просто думала научиться не показывать слабость тем, кто может ею воспользоваться. Может быть, где-то там меня ждут люди, перед которыми не нужно будет играть роль. А пока придется входить в эту новую жизнь настороженно. Рука так и тянулась посмотреть что пишут в соц сетях, ведь я была уверена, что новость о моем уходе и переезде в США разлетелась молниеносно. Однако я максимально сдерживала себя и не позволяла даже краем глаза заглядывать в телеграмм. Мне нужно пережить переезд, новую обстановку и новых людей. А потом уже буду думать о том, как заявить себя людям. Каждый раз, когда пальцы сами тянулись к телефону, я напоминала себе: то, что там написано, уже не имеет значения. Эти строки не помогут мне распаковать чемоданы, не поддержат меня в первую ночь в чужой стране и не научат кататься на новом льду. Самолет коснулся земли, и по спине пробежал холодок. Я здесь. Город встретил меня гулом аэропорта, чужими голосами и яркими огнями вывесок. Пока шла паспортный контроль, ноги казались ватными — то ли от долгого перелета, то ли от осознания, что обратного пути действительно нет. А потом я увидела маму. Она стояла в толпе встречающих, немного растерянно вытягивая шею, и когда наши взгляды встретились, мое лицо озарилось такой родной, такой теплой улыбкой. Я бросила чемодан и просто побежала к ней. Мы обнялись так крепко, что, кажется, весь страх, вся боль последних недель просто вышли через эти объятия. Пришло осознание, как же мне не хватало этих родных и теплых объятий. Мама ничего не говорила, только гладила меня по голове и прижимала к себе. От нее пахло домом, чем-то знакомым и безопасным. И впервые за долгое время я позволила себе просто выдохнуть. Я не ожидала на теплый прием даже от нее, считала, что не нужна. Но те эмоции которые мы ощутили, увидев друг друга, отбили все сомнения. — Ну всё, всё, Ириш, — прошептала она наконец. — Поехали домой. Мы загрузили чемоданы в машину, и я почти всю дорогу молчала, смотрела в окно на незнакомые улицы, широкие дороги, непривычные вывески. Мама иногда поглядывала на меня и искренне улыбалась, и этого было достаточно. Её квартира оказалась большой, но очень уютной. Я поставила чемоданы, разулась и пошла за ней на кухню, где она уже делала чай. — Рассказывай. — осторожно попросила мама, пододвигая мне кружку. И я рассказала. Всё. Про эти годы, про крики, про падения, про пустоту в глазах тренеров, про боль в спине и в душе. Про Петю и Влада, про девочек, которые отвернулись. Про Этери и это короткое, обжигающее «вали». Про сомнения, кошмары в самолете и про то, как мне страшно начинать всё заново. Мама слушала молча. Иногда ее лицо выражало такое сочувствие и жалость, что хотелось заплакать. Однако я пообещала себе, никаких слез и эмоций. Когда я закончила, она взяла мои ладони в свои. — Знаешь, — сказала она тихо, — ты сильнее, чем думаешь. Ты смогла уйти. Это уже победа. А здесь... здесь мы справимся. Не сразу, но справимся. Я ищу тебе тренера, и кажется, скоро ты будешь заниматься. А пока после травмы, ты должна дать себе отдохнуть. Съездим завтра куда то, покажу тебе город. Не выдержав, я расплакалась. Впервые за долгое время — не от боли или бессилия, а оттого, что меня наконец-то услышали и поняли без слов. Что я кому то нужна. Пусть это может быть показательным выступлением, пусть это неправда, я с жадностью хваталась за теплые слова мамы, и верила в них, как никогда. Мы проговорили почти до утра. Строили планы. Завтра — сходить прогуляться, познакомиться ближе с городом. На неделе — найти ближайший каток, просто посмотреть на него, привыкнуть. Потом — позвонить новому тренеру, с которым уже, как оказалось, была предварительная договоренность. Мама обещала возить меня на тренировки, пока не смогу сама. А ещё она поддержала меня в решении пока что не выходить в соцсети. Сначала — лед, тело, голова. Потом — всё остальное. — Спокойной ночи, Ириш. - сказала мама, когда мы расходились по комнатам. — Мы вместе справимся со всем. Я кивнула. Впервые за долгое время мне хотелось верить.