Мною прочитано, с моих слов записано верно

Понедельник — день тяжёлый. Отвратительный. Собственно, как и любой другой, проведённый в Партизанске. Но этот день — отвратительный вдвойне. Всё воскресенье Чуя просидел в квартире, размышляя над словами Хироцу. Сигареты уходили одна за одной — только подавай. Дазай не сказал ни слова о том, что зал постепенно превращается в курилку. Только, проходя мимо в спальню или из неё, опасливо косился в сторону пепельницы, что наполнялась в геометрической прогрессии. К вечеру у Накахары заболели лёгкие, что, в целом, вполне закономерно. Но он не мог по-другому. Он не мог не трансформировать метафорический ядовитый дым в голове во вполне реальный, табачный, — иначе совсем скоро удавился бы самостоятельно.  Он думал о том, насколько несправедлива сложившаяся ситуация. Короче говоря, жалел себя. Ему это не нравилось, но и выкинуть эти противные мысли, как бычок из окна, он тоже не мог. Только цепляться ногтями за собственную кожу, пытаясь заземлиться и унять дикую ярость внутри себя. Это не было похоже на обычную злость. Это было подобно убивающему изнутри желанию. Желанию чего — Накахара так и не разобрался. Но это желание явно заключалось в чём-то противозаконном. Хироцу сказал, что его могут сместить со дня на день, если расследование не даст совершенно никаких результатов. Казалось бы: это то, чего он так хотел. Повесить эту нерешаемую задачу на шею другому несчастному, как сесть с двойкой за оставленное на доске уравнение, чтобы уступить место отличнику, любимчику учителя. Чуя спал и видел, как покидает Партизанск и никогда больше не думает о том, чтобы вернуться или вновь увидеть хоть одно знакомое лицо. Сиди не рыпайся и жди повестку о возвращении домой. Что тебе не нравится? Но Чуя ненавидел получать двойки. И это Чуя всегда был отличником, которого так обожает учитель. С какого момента всё изменилось? Что в заложенной, казалось, с рождения формуле пошло не так?  Прошло ровно двенадцать дней с того момента, когда он впервые ступил на серый бетон пустынного вокзала. Прошло ровно двенадцать дней с того момента, когда его назначили на эту должность. Прошло ровно двенадцать дней с того момента, как он впервые взял два никак не связанных дела в руки. И они правда хотели, чтобы он за двенадцать дней нашёл им маньяка? Чуя доказал, что все три убийства были совершены одним человеком. Он отмёл невиновного подозреваемого, на которого хотели повесить чужое преступление. Он лично изучил каждое тело, проконсультировался с психиатором и выдвинул версию о психическом отклонении, оборвал все нити, которые могли привести к убийце. Была проведена колоссальная поисковая работа, осмотрен каждый сантиметр мест преступлений, изучен каждый человек, так или иначе общавшийся с жертвой в день её убийства. Он, блять, за сутки нашёл насильника Макаровой и доказал, что подозрения насчёт его причастности к убийствам ложны. Но всего этого оказалось мало для того, чтобы доказать свой профессионализм.  Он должен придумать улики из воздуха? Он должен подставить невиновного, чтобы посадить хоть кого-то и уверить людей в том, что они в безопасности? Он должен искать этого блядского Мотылька, ориентируясь на пыльцу, упавшую с крыльев? Что он, сука, должен сделать? И среди всего негодования и уверенности в том, что все вокруг — козлы, которые возложили на него невыполнимую задачу, закралось совсем крохотное сомнение: а может, он действительно делает недостаточно? Этот сорняк пророс из семени, которое так любовно опустил в плодородную от отсутствия результатов почву Эдогава, тонко ткнув следователя носом в его недочёт. А может, он упустил что-то ещё? Может, он недосмотрел не только за любовниками Вишняковой? Может, он действительно просто не справляется, и все это видят?  И дело о партизанском маньяке резко превращается в дело принципа. Теперь для него принципиально важно разобраться с ним и выйти на убийцу, который так сильно испортил ему жизнь, ни разу в ней толком не засветившись. Теперь он и вправду готов ловить призрачную пыльцу с чужих крыльев, лишь бы докопаться до правды. Выгрызть её зубами, добиться её любой ценой. Не чтобы доказать всем вокруг, что они были неправы, а чтобы доказать себе, что дело не в Чуе. Чтобы прополоть засохшую почву и с корнем вырвать стебель сомнений в самом себе. И он, блять, это сделает. Потому что если его сместят за неэффективность, это будет означать конец всему. И тогда будет неважно, насколько нерешаемой была задача. Будет важно только одно: он проебался.  Накахара человек простой: если на него начали давить, то он будет давить на всех. Если сверху предъявляют за несостоятельность и медлительность, то он с гордостью передаст тоже самое всем тем, кто находится ниже. На нервной почве он отсмотрел все заключения экспертов по трупам, разобрав в них каждую строчку. И если ты ищешь ошибку, чтобы попытаться убедить себя в том, что виноваты все, кроме тебя, то ты её обязательно найдёшь. И Чуя тоже нашёл. С пятнадцатого раза, но нашёл. Не стоит объяснять, в каком настроении он был с самого утра в понедельник. С красными от яркой настольной лампы, под светом которой он просидел полночи, глазами, со сжатыми от злости кулаками и поджатыми губами, чтобы не сорваться раньше положенного. Словно мина, на которую уже давно наступили, и теперь бессмысленно пытаться перерезать проводки или звать сапёров: она всё равно взорвётся и обязательно именно под твоим ботинком, даже если ты шёл совсем не рядом с полигоном.  Чуя был настроен рвать и метать. Это читалось в каждом резком движении, в каждом выплюнутом слове, в каждом тяжёлом шаге. Бить тревогу начали ещё сержанты, стоящие под козырьком участка рано утром, о чём тут же передали дежурному лейтенанту: начальство сегодня не в духе, по какой причине — не ясно, но лучше не портачить лишний раз. Накахаре было плевать. Он шёл с явным намерением наорать на каждого, кто попадётся под руку. Ох, он выльет всё, что накипело за эти двенадцать дней. А лить придётся много. Самыми ближайшими к эпицентру взрыва, по масштабам подобному Большому, оказались эксперты. Первым делом Накахара направился в лабораторию, чтобы разобраться в одной несостыковке. Он говорил напряжённо, но вполне спокойно, когда выяснял у Гин, почему в протокол не внесена информация о сторонних отпечатках, собранных на памятнике, где была найдена Вишнякова. Девушка нахмурилась, молча склонившись к бумажке, которой вертел у неё перед носом капитан, и спустя долгие три минуты изучения предложенного сказала: — Прошу прощения. Видимо, действительно упустила этот момент. Нет, все материалы собраны, дактилоскопия внесена в базу, у меня где-то лежит документальная фиксация. Наверное, забыла прикрепить к протоколу. Но я Вам сразу могу сказать, что, к сожалению, ничего там не нашла. Отпечатков очень много, они смазаны и принадлежат, скорее всего, десяткам разных людей. Шанс того, что среди них есть следы нашего преступника, мизерный. Но, даже если он оправдается, это всё равно нам никак не поможет, так как из-за неточности анализа нельзя свести образцы. И тут Чую прорывает. В целом, это бы случилось при любом раскладе вне зависимости от ответа Акутагавы-младшей. Просто сейчас, когда оказалось, что даже упущенная ошибка в деле никак не поможет с его решением, становится обидней вдвойне. И Накахара, конечно же, срывается на крик. Он даже не помнит точно, что так яро высказывал несчастной троице, так как ровно до этой секунды к ним не было никаких претензий. Все трое стояли по разным углам помещения, смотря на него одинаково ахуевшими глазами. Гин, нечаянно ставшая причиной такого масштабного катаклизма, без понятия, что сделала не так, опустила маску, чтобы передать всю гамму эмоций, пролетающих на красивом молодом лице. Рембо, так неудачно покинувший морг и с порога попавший под волну критики, замер в проходе. По заспанной мине вообще трудно сказать, что он там себе думал, но одна из бровей взлетела чуть ли не до линии роста волос, а рука нервно чесала затылок. Более явное негодование было заметно в глазах Хигучи, что смотрела на капитана со своего стола, даже оторвавшись от монотонной обработки ногтевой пластины. И если остальные молчали, то она высказалась за всех, стоило Чуе спустя пятнадцать минут сбавить децибелы, чтобы перевести дыхание. — Это всё, конечно, очень интересно, — совсем не доброжелательно улыбнулась девушка, сдув с лица светлую прядь, — но теперь давай ты послушаешь меня, зайчик мой. А не охренел ли ты, случаем? Я держу твоё дело на одном своём красивом маникюре. И если ты решил, что можешь предъявлять за мою некомпетентность, то я тебя быстро осаждаю, маленький. Потому что если ты сейчас со мной поссоришься, то можешь забыть про следствие, моя лапочка. Я тебе скажу достоверные факты о том, что это тело мертво и умерло оно, скорее всего, насильственной смертью. И на этом мы с тобой перестанем разговаривать. Понял или не понял? Я со своей задачей справилась на «ура». Не нравится? Что ж, можешь сам надевать перчаточки, вот там вот они лежат, вот тут вот микроскопы, вот тут вот лупа, вот тут вот анализаторы — и вперёд. Потому что мне кристаллически похуй, я единственный криминалист в этом помещении с законченным высшим образованием. И ты сейчас будешь на меня кричать, зайчик? К тебе сюда из Владивостока никто не приедет, будешь сам копаться во всех этих кишочках. Этот тоже на тебя обиделся, — она указывает в сторону согласно кивающего Артюра. — По нему, может, не видно, но он очень расстроен. А за мою Гин я тебе лично глотку перегрызу и пилочкой пару позвонков подпилю, только попробуй ещё раз на неё гаркнуть. Она старается и сидит здесь ради твоего маньяка безвылазно, хотя не обязана, у неё распределение только летом. Обидится — другого специалиста ты в этой глуши не найдёшь, а насчёт меня или Арта даже говорить не нужно. Так что давай сделаем так: ты сейчас забираешь все свои слова обратно, мы великодушно делаем вид, что ты просто устал и очень расстроен, поэтому у тебя помутнение, а ты берёшь, разворачиваешься и идёшь отсюда нахуй. Раз, два, три, ты не испарился. Давай, улепётывай. Я сегодня добрая, тельцам хороший прогноз обещали, так что мы забудем об этом. Но если ты ещё раз устроишь мне с утра пораньше такое шоу, так хорошо для тебя это не закончится. Кво юскве, Накахара, абутер пациенциа ностра, м? И Чуе действительно приходится уйти. Потому что здесь Ичиё, как, впрочем, практически всегда, права. В этом помещении главный следователь никто и звать его никак, эксперты никак ему не подчиняются, лишь помогают при необходимости. Он для них не начальник, так что даже приказы раздавать здесь не получится. А если и ругаться — то только себе назло. Слова Хигучи неплохо так сбили с него спесь. Так что он даже извиняется перед Гин, лишь кивнувшей ему вслед, и быстро ретируется. От греха подальше. Даже не оскорбившись достаточно провокационным словам Ичиё. Но это не значит, что на этом спектакль кончился. Ох, блять, нет. Он только начался. Следующим под руку попадается Акутагава, наверно, уже наслушавшийся от подчинённых о настроении старшего следователя. Он просто проходит мимо по коридору, не вовремя поздоровавшись. Но принимает свою судьбу более хладнокровно. Конечно, тоже удивляется на внезапную гневную тираду, у которой нет как такового повода, и стоит по струнке смирно, даже не отмахиваясь от чужих бранных слов. В конце он опускает голову, спокойно извиняясь, хотя по лицу видно, что не совсем понимая, за что. Видимо, выбрал смириться со своим положением и не подливать масла в огонь, чем только разозлил Чую ещё сильнее. За что извинился-то, блять, если Накахара орал без повода? Хуй с ним. Попадет ещё нескольким сержантам на лестнице и одному прапорщику уже у кабинета. Но это не приносит желаемого опустошения, так как никакой причины на то нет. Но уже в кабинете, столкнувшись с обычно дымящим в окно Куникидой и закинувшей ноги на стол Йосано, Чуя наконец понимает, что ему так нужно.  И начинается разбор полётов.  — Я смотрю, у нас дел никаких нет? — сразу с порога начинает он, встав посередине комнаты и переводя взгляд с одного удивлённого лица на другое. — Все маньяки пойманы, все найдены? Вы за Бэтмена здесь подрабатываете? Ну что, всё? Всё закончено, да? — Нет, — с сомнением протягивает Доппо, развернувшись к нему и затушив сигарету в пепельнице. Прошли ровно сутки с их последнего конфликта, и он, видимо, не ожидал такого скорого продолжения. А вот Акико, судя по выражению лица, не просто ожидала, а надеялась. — Но чем Вы нам предложите сейчас заниматься? Давайте команды… — А Вы, будущий капитан, я смотрю, без команд вообще ничего не можете. Что-то я здесь сам ношусь, по архивам лажу, постоянно чем-то занят, мне никто ничего не приказывает. А вы можете только в курилке рабочие часы просиживать.  — Так нечего делать, капитан. — Нечего делать? Значит, дела у нас тоже, видимо, нет? Тут вступает защитник всех малоимущих и правообделённых в лице Йосано, что медленно поднимается с места, подходя ближе. Боже, ну куда же мы без неё? — А что, товарищ старший следователь? — ухмыляется она. — Позавчера впервые на хвост наступили, так мы теперь зашевелились? — Тебя забыл спросить, — огрызается Накахара, встав перед ней. Теперь он не будет терпеть её блядские издевательства. Его терпение не безгранично так же, как её словарный запас. — Я не собираюсь отчитываться перед человеком, который путает Кодекс об Административных Правонарушениях с Административно-правовым.  Чуя чувствует безграничное наслаждение, когда видит, как быстро наглая улыбка растворяется на чужих губах. Акико ненавидела, когда её уличали в профессиональной некомпетенции. Потому что, на самом деле, её было, в чём здесь уличить.  Но Йосано в профессионализме уличить Накахару не может. Его это не уколит, потому что он знает, что действительно способен в своей стезе. И сколько бы девушка ни воротила носом, она просто не могла сказать, что Чуя делает свою работу плохо, — это было бы откровенной ложью. Поэтому, как и все прошлые разы, она быстро переходит на личности. Потому что точно знает, как его по-настоящему задеть. — Так, разошлись оба, — сообразив по перекосившемуся лицу подруги, что совсем скоро словесная перепалка дойдёт до настоящего скандала, произносит Куникида.  — Так отчитайтесь тогда своему папочке-майору, — перебив его, огрызается Акико, не сводя взгляд с лица напротив. — Может, Вам так привычней будет. Я, конечно, не настолько высокопоставленное должностное лицо. Воздух между ними треснул, когда Доппо громко выдохнул, тут же возникнув рядом. Даже до него дошло, что это было перебором. Йосано, наверное, тоже понимала, что данный выпад перейдёт всяческие границы. Но её это не остановило. Желание выйти из их столкновения победительницей взяло верх. Чуя сам не понимает, как это всё дошло до столь открытой вражды. Ведь изначально их размолвку можно было описать всего тремя простыми словами: «не сошлись характерами». Это должно было оставаться недопониманием в профессиональном плане. Но в какой-то момент это превратилось в настоящую обоюдную ненависть, распространяющуюся только на них двоих. Ведь Чуя никогда открыто не ругался с Доппо или Ацуши. Это всегда была только их проблема, где остальные принимали стороны. Где остальные были ведомыми, в то время как сражение велось между двумя сильными личностями, неудачно оказавшимися в одном закрытом пространстве. У него уже был подобный опыт. Как тогда, во Владивостоке, в четырёхкомнатной золотой клетке.  То, что Акико переходит на личности, — не ново. То, что она открыто хамит вышестоящему лицу, за что давно могла вылететь из органов, — тоже. Даже то, как она смело задевает единственную незажившую рану оппонента, разбрасываясь фразами об отце, как хлопушка конфетти, — давно заученный сценарий. Но неужели она думает, что ей это продолжит сходить с рук? Если она перешла на личности, то Чуя перейдёт дважды. Теперь он, блять, не смолчит.  Она выбрала неподходящий момент, чтобы двигать рамки дозволенного и ковырять палкой и так раненное самолюбие. — Акико, закройся, — шипит в её сторону Доппо, разведя руки между ними. Однажды он уже был свидетелем похожей ситуации и теперь знает, что подобное может легко закончиться рукоприкладством. В этом вопросе ни Йосано, ни Накахара не скупы на действия. Даже на те, которые караются законом. — Что вы здесь устроили? Давайте разойдёмся и решим всё… — Ничего страшного. Выберешь размазню со званием чуть повыше старшего лейтенанта, ляжешь под него и обязательно станешь таким высокопоставленным лицом. Схема ведь уже знакома, да, Акико? Накахара выплёвывает это со всей злости, что имеет на данный момент.  Он видит, как замирает Куникида, уставившись на него глазами по пять рублей. От шока он даже уронил руки, которыми собирался защищать их друг от друга, и просто открывает и закрывает рот, силясь что-то выдать. Кажется, до него ещё не дошло. Единственное, что он понял, — он опоздал. И теперь уже ничего решить уже нельзя. А вот Йосано соображает быстро. Девушка давится воздухом и зависает ровно на три секунды, переваривая услышанное. Будто не до конца верит, что Чуя действительно это сказал. Но Чуе не стыдно ни грамма. Он слишком долго терпел и держал это между зубов, понимая, что это не его дело. Но теперь это его дело. Даже больше, чем дело о маньяке.  — Что? — выдыхает Йосано, будто даёт Накахаре шанс передумать, прикинуться умалишённым и сказать, что он не это имел в виду, а ей просто послышалось. Накахара не передумает. Ему абсолютно плевать.  — Я сказал, что ты шлюха, спящая с женатым мужиком из-за должности. Что, даже это тебе трудно переварить? В следующую секунду всё происходит слишком быстро. Следующее, что чувствует капитан, когда набранный в лёгкие воздух кончается на последнем проговорённом слове, — это резкую вспышку боли в области скулы. Звучит громкий хлопок, а голова самопроизвольно качается назад. Чуя не был готов к такой быстрой перемене в обстоятельствах, поэтому на секунду теряет равновесие, сделав шаг назад. Перед глазами пролетело яркое пятно, тут же превратившись в черноту. У Йосано оказалась тяжёлая рука, а он не был готов к удару. Она что, действительно его ударила? Она что, реально только что дала ему пощёчину? — Блять, Акико! Какого хера?! — дёргается вперёд буквально на секунду забывшийся Куникида. Но и этой секунды хватило для того, чтобы произошло непоправимое. Он оттаскивает её назад, пока Накахара осоловело ведёт челюстью, проверяя, как та стоит на месте. Щёку саднит не сильно, но, должно быть, там сейчас хороший такой отпечаток чужой ладони. Он переводит взгляд на девушку, что с силой отцепляет от себя чужие руки, пару раз со злости заехав локтем по рёбрам Доппо и дважды до одури сильно наступив ему каблуками на ноги. И когда тот всё же отступает, удостоверившись, что она не собирается продолжать потасовку, Акико выпрямляется во весь рост, горделиво смахнув волосы с лица. Тёмные глаза, словно два острых штыря, никогда ещё не впивались в Накахару настолько болезненно. Если бы взглядом можно было убить, то она бы уже сидела за сто пятую статью. — Ты жалкий ублюдок, — буквально рычит она, показательно ткнув в него указательным пальцем. А после встряхивает рабочей рукой — даже та покраснела от того, насколько отчаянным был удар. — И если тебе так интересно лезть ко мне под юбку, то у меня с ним ничего нет. А защищает он меня, потому что видит во мне человека и коллегу. А ты, видимо, ничего кроме пизды увидеть не способен. С этими словами она гордо разворачивается, совсем тихо и незаметно шмыгнув носом, и пулей вылетает из кабинета, хлопнув дверью так, что вся побелка, не осыпавшаяся позавчера из-за Накахары, сыплется им на голову, словно снег. Повисает тяжёлая тишина, сопровождающая звоном в ушах. У Доппо — потому что после долгих криков тишина всегда непривычна, у Чуи — потому что голова после такого всё ещё трещит. Он зажмуривается, надавив большими пальцами на уголки глаз, и быстро промаргивается, возвращая себе зрение.  Кажется, теперь это зашло непозволительно далеко. Они оба зашли непозволительно далеко.  — Подожди, — напряжённо выдыхает Куникида, и Чуя со стоном закатывает глаза: кажется, теперь и до этого идиота дошло, — ты только что сказал, что… Я… её?.. — Трахаю? — усмехается Накахара, наконец вскинув подбородок. — Что, таких слов боишься? Ах да, точно, ты же у нас такой праведный. Только, почему-то, пока жене изменяешь, ты об этом не думаешь. А ты что, правда думаешь, что это так незаметно? — …Боже, Накахара, — качает головой Доппо настолько разочарованно, что Чуя, наверное, даже расстроился, если бы ему было не плевать. — Ты правда кретин. У нас с ней правда ничего… Да блять, я даже оправдываться перед тобой не буду. Ты же сам это придумал, а по итогу назвал её… О Господи.  — А что, правда сильно глаза колит? — Я женат на Маше два года, и я ни за что бы ей не изменил. Видимо, тебе нравится проецировать свои минусы на других. И лезть в чужое бельё, я полагаю. Счастливо оставаться, товарищ капитан.  Он уходит не так феерично, как Йосано, — почти по-английски. Быстро подхватив со стола сигареты, со спинки стула — пальто, с вешалки у стены — шарф. И ретируется за дверь, тихо прикрыв ту за собой и оставив Чую одного.  Юноша тяжело опирается руками на стол, пытаясь перевести дыхание. Сердце тарабанит в грудной клетке так, будто он пробежал кросс. Оно подскакивает к горлу, падает к самому кишечнику и ни на секунду не останавливается на своём месте: мечется в закрытом вольере из рёбер. Он не знает, почему. Наверное, потому что ярость покинула тело, будто паразит уже не пригодный для хорошей жизни организм, и оставила после себя пустовать открытую полость.  Значит, они не спят. Значит, это всё было бессмысленно и очень наивно. Боже, блять, ну что за пиздец? Теперь даже о той холодной войне можно и не мечтать. И если ещё вчера казалось, что хуже уже некуда, то вот он — момент, когда хуже только увольнение.  Чуе не стыдно за то, что он вообще сказал об этом, даже если это оказалось ложью. Он не мог в очередной раз молча наблюдать, как высокие шпильки топчутся по его самомнению. Но, возможно, можно было обойтись без столь грубых оскорблений. Так же, как она могла обойтись без драки. Ей нужно было держать язык за зубами, а Куникиде вообще не лезть. Но случилось так, как случилось. Случилось так, что они оба переборщили. И он очень сомневается, что это можно решить. Нужно ли вообще это мнимое решение? Чуя не врал, когда говорил, что ему совершенно плевать на своих нынешних подчинённых, а на их отношения — вдвойне. Значит, даже хорошо, что они разошлись так. Теперь предельно ясно их отношение друг к другу. Но тогда откуда это паршивое чувство внутри? Почему так печёт щёку, словно к ней приложили ошпаренную кочергу?  Он с силой пихает стул ногой, — наверное, принадлежащий Доппо, — и тот с грохотом падает, прокатываясь по старому линолеуму и врезаясь в стену, чудом не разлетевшись в щепки. Резкая боль в пальцах ног отрезвляет и заставляет тихо зашипеть. Он хотел добиться ускоренной работы — отлично, он добился того, что теперь никто не будет работать. Накахара уж точно не будет дожидаться, когда они вернутся, да и не знает, вернутся ли вообще. Поэтому берёт себя в руки, а в них — ещё несколько папок по делу. Он доработает за всех дома. В целом, как и всегда. Это же ему нужно, чтобы у начальства не было повода сместить старшего следователя с должности. У его коллег, кажется, планы как раз противоположные. Поэтому он разберётся со всем сам. По пути к выходу он заглядывает в небольшое зеркало на стене, покрытое тонким слоем пыли. Как раз из-за плохой уборки изображение в нём размыто, но Чуя отчётливо видит взъерошенные волосы, которые тут же приглаживает рукой, абсолютно дикие, будто не принадлежащие ему глаза, быстро поднимающуюся и опускающуюся грудь под мятой рубашкой и, главную изюминку сей плачевной картины, — большое красное пятно на левой щеке. Его совсем не радует увиденное. Поэтому он кое-как сдерживается от того, чтобы влепить по ни в чём не повинному стеклу дрожащим кулаком.  Он не узнаёт в юноше напротив самого себя. Не видит ни одной знакомой черты и не может поверить, что выглядит сейчас именно так. На зеркальном полотне изображён чей-то портрет, с которым художник перестарался, пытаясь угодить заказчику: добавляя нужного, убирая лишнее — лишь бы результат понравился тому, кто на нём изображён. Любое искусство искажает реальность, передавая только то, что нужно творцу. Искусство подобно зеркалу.  Вот только зеркало видит всё так, как есть. А Чуя — нет.  Он идёт домой самым длинным путём, который только знает. Это довольно опрометчиво, учитывая, что теперь у него каждая рабочая секунда на счету, но Накахара не может по-другому. Его голова не готова сейчас к тому, чтобы включиться в активную мозговую деятельность, а мысли витают где-то очень далеко от того, что нужно. Он чувствует, как постепенно рушится тот мир, в котором он жил всё это время. Где всё, как ему казалось, было абсолютно правильным, так как подчинялось законам, распределённым по кодексам. Удивительно, как одно неаккуратное «плохо делаете свою работу» может разрушить чью-то конституцию.  Он знает, что обязан закончить это дело, чтобы вернуть в постоянство хотя бы одну константу: он на своём месте и делает то, что по-настоящему любит и умеет. Но это невозможно, так как у него совершенно нет идей, что делать дальше. От одной мысли, что он обязан хоть что-то придумать с этим, начинает подташнивать. Его начинает тошнить от работы — это ли не начало конца?  Не меньше давит то, что он обязан сделать это один. Да, Накахара привык полагаться только на себя и на собственную голову. Это не значило, что он не умеет работать в команде, — это значит, что больше всех он всегда доверится себе. Он не любил, когда кто-то лез под руку со своим очень важным мнением или давал непрошенные советы. Но чувство одиночества, как последняя сука, начало не вовремя давить на плечи. Чувство обречённости, будто даже обратиться за помощью в данной ситуации просто непозволительно. Будто он возложил на себя неподъемный груз, восстав один против всех.  Чуя знает, что сегодня понедельник, а значит, у Дазая выходной. Сам капитан во время следствия работает без выходных, за редким исключением, таким, как вчерашнее воскресенье. Но и свой единственный в месяц выходной он проебал за мозговым штурмом и отравлением собственного организма. Свои выходные Дазай расставлял сам, обосновывая это специфичным графиком занятости на рынке: в субботу и воскресенье, по традиции, покупателей больше всего, а Нюра занимается рассадой на даче. Собственно, поэтому выходные у молодого бизнесмена по понедельникам и четвергам, когда народу меньше всего. Чуя знает, что Дазай сейчас дома, несмотря на то, что время едва послеобеденное. И он точно знает, что до момента, когда они встретятся, Накахара уже должен прийти в норму, чтобы ни одной эмоцией не выдать внутреннего напряжения. Он не может по-другому. Именно поэтому обходит дом четыре раза, ровно дыша через нос.  Он заходит в квартиру, устало грохнув тяжёлыми папками по комоду. Мимо его ног маневрирует Техник, проникая в помещение следом, — сегодня почему-то раньше обычного и даже без добычи. Видимо, охота не удалась: неужели в подвале мыши кончились? Именно поэтому два уха, а следом и хвост, привычно согнутый у кончика, ускользают в сторону кухни. Чуя идёт следом. У него, к сожалению, охота прошла ни чем не не лучше: жертва брыкнулась в пасть копытом и ушмыгнула в кусты.  — Ты сегодня рано, — удивлённо протягивает Дазай, откладывая вчерашнюю газету, прочитать которую руки дошли только сейчас. Он сидит на стуле, закинув ногу на ногу. Сначала Накахара не понимает, кому была адресована эта фраза: ему или кошке. Но следующая вносит ясность. — Как дела на работе? Чуя с усилием морщится. Этого вопроса он боялся больше всего.  — Пожалуйста, можно мы никогда не будем говорить об этом блядстве? — беззлобно, но всё же недовольно огрызается он. Ему хотелось хотя бы за этими четырьмя стенами забыть о том, что происходит за их пределами. А подобные вопросы разрушали с таким трудом завоёванное относительное внутреннее спокойствие. — Голова и так трещит. Осаму удивлённо хлопает глазами, не совсем поняв, что сделал не так, но всё же безразлично пожимает плечами, как ни в чём не бывало. — Как скажешь. Но если ты пришёл сюда добывать пропитание, то кушать сегодня нечего. — В смысле? — Не поверишь, курица кончилась. — Как? — наигранно испуганно вскидывает брови Чуя. — Боже, что за страшный день. Мы теперь голодаем, да? — Да нет, — говорит Дазай с небольшой улыбкой. — Я планировал к вечеру прогуляться до магазина, а то вчера Земфиру так и не нашёл. Видимо, слишком занята беготнёй по вашим допросным. Если у тебя есть какие-то особые предпочтения или пожелания, то напиши на листике и положи в коридоре: я всё равно собирался идти, раз обещал. Он тяжело вздыхает, когда Техник с очень злым и возмущённым «мяу» трётся об его ногу, в попытке привлечь к своей пустой миске чуть больше внимания: она ждать вечера не будет, увольте, график есть график. Поэтому хозяину приходится подняться с места, чтобы выудить из шкафчика пачку корма и склониться над чужой альма-матер, с силой отталкивая от счастья чрезмерно активную кошку.  Чуя опирается поясницей на стол, в задумчивости наблюдая за этим действием. С одной стороны, он меньше всего хотел бы сейчас находиться в чьей-то компании. Он всё ещё чувствовал себя неважно и не хотел, чтобы это стало слишком заметно. С другой стороны, он и так слишком много времени провёл один на один с собой, и ни к чему хорошему это не привело. Он может сколько угодно доказывать себе, что прекрасно справляется с самоконтролем, но после сегодняшнего стало ясно, что это далеко не так. Ему нужен человек, с которым он бы мог просто поговорить. В идеале — тот, которому можно было бы излить душу и вдоволь пройтись по всем своим коллегам, дабы закрыть гештальт. Но и тот, с которым можно просто поговорить — не кричать, не приказывать, не разбираться по поводу работы и всего остального дерьма — да хоть, блять, о погоде, тоже был бы сейчас очень кстати. Вдали от друзей, товарищей и даже просто привычной обстановки он чувствует себя одиноко. Смысл притворятся, что это не так? Да и Дазай в последнее время ведёт себя странновато. Вернее, странно он ведёт себя всегда, но в последние дни — по-другому. Он стал менее разговорчивым, менее подвижным да и вообще, кажется, двигался на автомате. Медленно, размеренно, будто вообще никогда никуда не спешил. Это не было чрезмерно заметно, но Накахара не мог не замечать даже столь незначительных изменений: они живут вместе и у Чуи в целом работа подмечать то, на что другие бы не обратили внимания. Поэтому Чуя обратил, сделал выводы, взял в расчёт, но, конечно же, упустил главное: так и не спросил, что случилось. Поэтому сейчас, коротко выдохнув через нос, спрашивает: — Ты не сильно занят? Дазай поднимает взгляд, выпрямляясь обратно, и с вопросом в глазах ставит пачку на её законное место. — Деградирую и стараюсь не нервировать своим видом одного злого милицейского, а то уж больно он нервный в последнее время. Это считается? — Значит, у тебя на свой выходной планов нет? — Меня это правда начинает пугать, товарищ Накахара. К чему такой резкий интерес к моей занятости? — Ну, раз ты ничем не занят и самое сложное из твоих заданий — решить кроссворд на последней странице, то прогуляешься со мной до магазина. Я до сих пор не знаю, где он, а сил сейчас работать нет. Ты против? Осаму был не против. Ну, по крайней мере, он ничего по этому поводу не сказал. Просто отложил газету и, для проформы кинув ещё пару саркастичных комментариев о том, как он удивлён подобному предложению, первым вышел в коридор. Накахару и такой расклад устроил. Хоть проветрят голову оба. Кажется, Дазаю бы тоже не помешало дышать чем-то, кроме запаха ацетона в своей будке. Причина его медлительности и вечной заспанности находится сразу, как только они выворачивают со двора.  — Запара, — на выдохе отвечает Осаму на вопрос о работе, пнув носком ботинка какой-то камень и шмыгнув носом из-за морозного воздуха. Середина марта, а ртуть планирует добраться до отметки в десятку ближе к началу апреля. — Нюра всё больше требует отпускных из-за начала огородного сезона, оправдываясь тем, что отработает всё в мае. Как будто я не в курсе, что в мае у неё будет картошка, в июне — клубника, в июле —прополка, а в августе — урожай. Да и всем резко приспичило обновить технику. Сейчас модно камеры наблюдения в доме ставить, слышал? Чтобы воры не залезли или бандиты не раздербанили. Как будто кому-то нужно их фамильное золото и старый видик. Тебе, наверное, как милицейскому, от этого хорошо, а мне с подключениями и закупками мучайся. Дальше Чуя про его весеннюю хандру не расспрашивает: запара она и есть запара. У Чуи, вон, тоже. И он, наверное, со стороны ещё похуже выглядит со своими ночными дискотеками, забитыми пепельницами и стопками макулатуры, с которой чуть ли не спит в обнимку. Да ещё и психует на всех подряд. В общем, ясно. Солнце отливало холодной сталью за пылью облаков. Под подошвой скрипели ещё осенние размокшие листья. Улица пустынна: все люди на работе, а те, кто заезжали домой на обед, быстро запрыгивали в машины, чтобы не опоздать к концу перерыва. Чуя тоже сейчас должен был сидеть за своим столом, обводя карандашом ключевые слова в протоколах и вычёркивая версии, уже не похожие на правду с добавлением некоторых деталей. Чуе не стыдно, что он прохлаждается, а не занимается тем, чем должен. Дорога до магазина, как оказалось, занимала не меньше десяти минут, и он уже не вспомнит, кто из них первым завёл разговор о музыке. Наверное, он, потому что началось всё с обсуждения недавнего концерта Стинга в Москве, сводки о котором он видел вчера по телевизору. Накахара сомневался, что Дазай вообще разбирается в подобном, так как никаких предпосылок к этому не было, а сказал он это так, чтобы не идти в тишине. Но Дазай оказался очень даже осведомлён. И тут они сцепились языками надолго.  На том, что альбом, которому и был посвящён мировой тур Стинга, — полное дно, они вроде бы, сошлись. Но потом Осаму ляпнул, что его песни в составе «The Police» были лучше, и на этом моменте Чуя всерьёз засомневался, что Дазай действительно разбирается.  — То есть, для тебя «Every breath you take» и песня про проститутку лучше «Nothing like the sun»? — Если ты от «The Police» знаешь только «Every breath you take» и «Roxanne», то тогда я понимаю, почему «Nothing like the sun» тебе кажется шедевром.  Спор мог длиться очень долго, но примерно на шестом аргументе Накахары Дазай сдался, признавшись, что из упомянутого Чуей альбома слышал только заезженную до невозможности «Englishman in New York». Чуе пришлось признаться, что из дискографии «The Police» он реально слышал только «Every breath you take» и «Roxanne». Пока один-один. Предположим.  — Назови тогда свою любимую иностранную песню, — провокационно вскинул бровь Дазай, чуть уйдя вперёд и развернувшись на пятках, чтобы идти к Накахаре лицом, а к дороге задом. — Чтобы я понимал, с кем имею дело. А то вдруг ты фанат ABB-ы или Мадонны, а я тут с тобой про нормальную музыку пытаюсь поговорить. Чуя на секунду задумывается, подняв голову к небу. — «She’s out with the gun» Вана Занта. — Пф, — Осаму громко смеётся, заставив Накахару нахмуриться и несильно зарядить ему по локтю. — Про то, как девушка убивает своего парня из-за измены? Интересные, конечно, у тебя предпочтения. — «Separate ways» Джорни тебя тоже не устраивает? — Ещё лучше. Про трагичное расставание, потому что она ушла к другому. Я и представить себе не мог, что ты такой романтик. Признай, тебе в шестнадцать жестоко разбили сердце? — Завались, — повторяет процедуру Накахара, зарядив теперь посильнее, чтобы сбить курс веселящемуся беспилотнику, попавшему точно в цель. Потому что, к сожалению, такое реально было. Правда, в семнадцать, а не в шестнадцать. Чуя предпочитает думать, что это никак не связано, потому что в то время он не настолько хорошо знал язык, чтобы понимать, о чём там так трагично воет Стив Перри. — А у самого «Like a prayer» Мадонны? — А у самого «A spaceman came travelling» и «Still loving you». И вот тут уже очередь Чуи смеяться. И смеётся он очень долго. Кажется, не только ему разбили сердце в шестнадцать. Два-два. Допустим. Оставшаяся дорога до магазина уходит на выяснение того, кто что слушает у русских исполнителей. И Дазай называет то, что Накахара и так ожидал услышать после Скорпионс, Радиохед и Квин: Машина времени, Кино и Наутилус. Чуя приходит к выводу, что у собеседника был слишком интересный пубертат. На его собственные Агату Кристи, Сплин и Би-2 он получает примерно такой же комментарий.  Но Накахара готов признать: какой-никакой вкус, присущий обычно городским жителям с собственными магнитофонами и наборами пластинок, а не обычным пользователям радио, у его соседа имеется. По крайней мере, не проскочило ни одной песни Комбинации или Апиной, что уже прекрасный показатель. Три-три.  Разгоревшийся спор насчёт последней пластинки Агаты Кристи — Дазай опять полез, куда не надо, сказав, что «Чёрная луна» звучит лучше «Опиума для никого», — приходится прервать на полуслове: они всё же дочапали до гастронома. Внутри пахнет чем-то проспиртованным и не до конца высохшей краской, а недовольные глаза продавщицы за прилавком не внушают особого доверия. Как и ожидалось, полки полупустые: стоят одинокие никому не нужные банки с огурцами; в холодильниках валяется не слишком свежее мороженное мясо и другие полуфабрикаты; расставлена, словно дешёвое домино, тушёнка. Картина плачевная. Ельцинские реформы во всей красе, чтоб их. Добыть сейчас что-то в магазине практически нереально. Это во Владивостоке, крупном портовом городе, концы с концами ещё сводятся, особенно, когда есть деньги. В Партизанске всё намного хуже. И здесь неважно, сколько купюр ты выложишь на кассу: еды нет в любом случае, хоть ты на шпагат сядь. Единственное спасение всех жителей города — местный крупный рынок, которому практически плевать на гос поставки, который щедро финансирует одна белобрысая накуренная голова, и за которым присматривают люди этой самой белобрысой головы. Там горожане обеспечивают себя сами. И именно поэтому иметь сейчас там место и хорошую репутацию настолько престижно. В магазинах престижа нет: даже молоко просрочено.  Выбор невелик, но до рынка они сейчас точно не пойдут, поэтому выбирать не приходится. На все маты, пролетающие у Накахары на лице субтитрами, Дазай уверяет, что завтра поговорит с Нюрой и разберётся с едой сам. Приходится поверить. Завтра Чуе выходной никто не давал. Это исключительно сегодняшняя акция.  Уже у кассы, пока Дазай ворковал с узнавшей его и резко заулыбавшейся продавщицей, взгляд Накахары упал на сегодняшний выпуск «Партизанского вестника» или как там называется местная провинциальная газета. Он быстро подбирает её в руки, пролистывает бесполезные советы по огороду от никчёмного журналиста и натыкается на то, что одновременно искал, и то, чего опасался. Криминальная сводка.  «Прошла ровно неделя со смерти Вишняковой Эльзы — девушки, убийство которой утром восьмого марта повергло всех жителей нашего города в ужас, превратив праздник в настоящий хаос. Семья жертвы до сих пор не даёт никаких комментариев по этому поводу, но от лица нашей корреспонденции мы в очередной раз хотим выразить свои соболезнования этой утрате. То, что случилось с Эльзой, — апогей жестокости человеческой души. Напоминаем, что это уже третье кровавое убийство, произошедшее в когда-то было мирном городе за последний месяц. Следственный Комитет держит это дело в абсолютной секретности, но по Партизанску продолжают ползти слухи об убийце, жестокости которого может позавидовать даже печально известный Андрей Васильевич Чикатило — жители уверены, что у Ростовского потрошителя появился подражатель. Однако призываем не впадать в панику: дело Мотылька расследует сильнейшая опергруппа, руководитель которой приехал ради него из областного центра. Мы будем ожидать следующих новостей и, в конечном счёте, поимки преступника, о чём незамедлительно сообщим Вам. Будьте бдительны и берегите себя, Ваших жён, сестёр и дочерей». Непроизвольная ухмылка от омерзения сама рождается на губах, когда Чуя с силой отшвыривает кусок бумаги, ради которого зря срубали дерево. Во-первых, он не понимает одного: как долго они будут мусолить эту тему? За прошедшую неделю ещё не было ни дня, чтобы редактор поберег чернила и не стал излагать свои никому не всравшиеся соболезнования: прошло два дня, прошло три дня, прошла неделя. Во-вторых, очевидное приукрашивание: это второе убийство за месяц, но третье найденное тело. В-третьих, не ясно, кто писал этот бред, да ещё и так коряво, чтобы даже отчество Чикатило написать неверно, — он, вообще-то, Романович. В-четвёртых, как можно в одной статье просить не впадать в панику и сравнивать Партизанского маньяка с Ростовским — загадка. Очевидно, что смысл высказывания в том, чтобы нагнать побольше жути. А значит, это лицемерие похлеще их комментария про такого-рассякового старшего следователя. И в-пятых, какая ещё, блять, сильнейшая опергруппа? Состоящая из капитана, которого с минуты на минуту сместят; скандальной дамочки с экономическим профилем; самодовольного истукана-лейтенанта, который без приказов только курить может; и вчерашнего школьника, который ещё экзамен по уголовному праву не сдал, потому что сессия в июне? Да, команда мечты, ничего не скажешь. Уже завтра по главной площади маньяка проведут. А если учесть то, что теперь даже эта великолепная четвёрка разругалась в пух и прах, то они, считай, супергерои без плащей. Интересно, комментарий про опергруппу тоже был сарказмом, или там все правда такие идиоты? В общем, настроение снова подпортилось. Лучше жить в неведении и заниматься своими делами в берушах, чем слышать эту карикатуру вживую. По сердцу всё ещё ножом режут от того, что информация о маньяке просочилась в город. Это, очевидно, не чуина вина, но и хвалить его здесь не за что. На обратной дороге Дазай заметил резкую перемену в поведении своего спутника, причины для которой не было. Поэтому завёл разговор в другое русло, наверное, пытаясь разрядить обстановку. Накахара даже удивился, так как в следствии последних дней, пока Осаму походил на сонную муху, былая разговорчивость куда-то делась. А тут заговорил сам. Да ещё и о литературе. Но, слава Богу, не о школьных «Поднятой целине» или «Отцах и детях». Прошлись и по Пикулю, и по Стругацким, в частности, по «Пикнику на обочине», начав рассуждать о характере и судьбе Рэдрика. И таким образом приходят к Стивену Кингу. — Подожди, — даже останавливается Чуя, указывая кончиком сигареты в сторону собеседника. Он правда не может поверить своим ушам, — ты же шутишь? В каком смысле «Кэрри» — твоя любимая книга? — В прямом, — усмехается Осаму, ничуть не смутившись. — А что тебя не устраивает? — То, что это отборный кал, размазанный по страницам. В книге нет ни логики, ни какой-либо морали. Одно мясо.  — Во-первых, ты не прав. А во-вторых, это был дебют Кинга в его жанре, так что я не знаю, что здесь можно ожидать. — Вот именно! Ты же сам признаёшь, что это намного хуже других его работ. В чём тогда смысл? Ровно до этой фразы ты казался мне если не умным, то хотя бы не тупым человеком. — Обожаю, что для тебя существует только два мнения: твоё и неправильное. — Как хочешь, — закатывает глаза Накахара, продолжив дорогу к дому. — Допустим, тебе нравится читать про то, как у девки начинаются месячные, а потом появляются некие силы и она уничтожает весь город. Я просто сделал выводы. Дазай усмехается снова, но больше ничего не говорит и не вступает в спор. Это раздражает ещё больше, чем если бы он начал отстраивать честь этой бездарности. Нет, правда, что он мог дельного выцепить в этом абсолютном бреде, явно придуманном при наркотическом приходе? Однажды Накахара правда взялся прочитать «Кэрри», но на последней странице, когда оставался буквально шаг до победы, захлопнул потёртую книгу, которую дал ему Пианист, и так ни разу больше не открыл. Даже в выпускном классе, когда мозги набекрень и ты даже Маяковского ещё не понимаешь до конца, он понял, что это абсолютный бред. Он даже не пытался вникнуть в хоть маломальский смысл, заложенный где-то глубоко между плохо пропечатанных букв, потому что не находил оправдания столь пошлому сюжету, даже если в этом и был какой-то подтекст. Какой — плевать, потому что от количества абсурда не можешь дочитать до конца. В общем, не зря сам Стивен выбросил черновик — зря его жена заставила его издать. Чуя бы так и не взлюбил Кинга, особенно после опыта со всучённой ему тем же Пианистом «Кристиной», которая даже похуже «Кэрри», если бы однажды в его руки не попала «Мизери». И вот тут Накахара наконец понял, откуда столько восторга в фанатичных девчонках из параллельного класса. «Мизери» — действительно то, в чём куча крови оправдана заложенным смыслом, а психологизм Пола и Энни восхищает, несмотря на количество мерзости. Об этом Накахара и говорит Дазаю, широко жестикулируя и повышая голос. Но Осаму лишь кивает и молчит, сказав только о том, что так и думал. Здесь Чуя не скупится списать собеседнику один балл. И получаются честные четыре-три. Но даже при этом следователь не может не отметить то, насколько в той или иной мере схожи их вкусы. По крайней мере, это противоположности одного и того же. И это не может не впечатлить, так даже с Альбатросом, из-под палки прочитавшим «Оно» и вечно раздражающе воющим «Иванушки International», такого не было. И это… даже приятно в какой-то степени. Остаток вечера проходит более спокойно. Чуя готовит из того, что есть, потому что его очередь, а Дазай всё же загорается идеей доказать ему, что Радиохед — не про сплошное нытьё. Поэтому Накахара закатывает глаза раз двадцать, пока на всю кухню тарабанит «The bends»: оказывается, среди барахла в кладовке, в которую Накахара до сих пор не лезет под страхом задохнуться пылью, завалялся и недочиненный проигрыватель. Из-за того, что обладатель так его и не дочинил, у него огромные проблемы с воспроизведением высоких нот, так что на «Planet telex» морщится даже Дазай. И Чуя бы смог назвать этот вечер самым спокойным за всё время в Партизанске, а подобное времяпрепровождение, пусть и сопровождённое воем Тома Йорка, — до ужаса успокаивающим, если бы на последней песне не зазвонил телефон. Дазаю звонили только по утрам и только Нюра, поэтому с тяжестью на сердце трубку поднял Накахара. Если бы там прозвучало то, о чём он подумал, он бы с радостью ринулся щучкой из окна, даже зная, что под ним только три этажа. Потому что ещё одна жертва в данной ситуации для него равнялась обязательным увольнением. Но в динамике звучит голос незнакомой ему крайне расстроенной женщины, которая просит пригласить к телефону Осаму. Чуя насторожился: это явно не Анна, а больше знакомых женского пола, помимо продавщицы из магазина, юноша у соседа не заметил. Но думать об этом долго не стал — просто крикнул в сторону кухни, чтобы подошёл. Подслушивать чужие разговоры Накахара не любил, поэтому тут же ретировался заканчивать трапезу. Но говорили они долго. Не то чтобы он считал, конечно, но пластинка успела кончиться, посуда успела помыться, сигарета успела выкуриться, а Чуя вернуться в свою комнату так и не смог.  Больше они в тот вечер не пересекались. Либо пересеклись один раз, если можно считать полноценной встречей неловкое «спокойной ночи», после которого Дазай вернулся на кухню по обыкновению сидеть там полночи. И Накахаре показалось это странным. Они проговорили, считай, весь, день, а логическим завершением стал разговор с какой-то девушкой. Чуя не мог не заметить, как сильно после него сосед снова потух, вернувшись к изначальной точке: к тому, как вёл себя до прогулки. Может, в этом и заключается причина его вечной подавленности последние дни? Может, у него проблемы, связанные не только с работой, в которые он не хочет никого посвящать? И кто тогда была та девушка? Может, какая-нибудь родственница? Накахара ведь уже знает, что у Дазая некие проблемы с семьёй. Или, может, он не знает что-то ещё о личной жизни своего соседа? И о чём они могли говорить так долго? Чуя не знает. И спрашивать не будет. Спокойной ночи так спокойной ночи. 

***

Ему снится сон. Очень беспокойный и волнующий. Кадры сменяются хаотично, от сцены к сцене, и никакой связи между ними выловить невозможно. Это походит на дешёвый неумелый артхаус, в котором режиссёр вместо полноценного сюжета смонтировал вырванные из контекста вырезки своих прошлых работ в одну бессмыслицу и не смог передать смысл, который хотел донести. Возможно, какой-то смысл в этой мешанине и был. Но он точно не сможет вникнуть в него, пока его так безудержно качает из крайности в крайность, будто при шторме на палубе корабля.  Половина из увиденного забывается сразу после пробуждения. И помнит Чуя немного. Он помнит стены в своей квартире, помнит какую-то улицу во Владивостоке, которую определённо видел раньше, но не вспомнит название. Локации в целом расплывчатые, будто сборная солянка из того, где он был в прошлом. Он помнит море и людей, с которыми говорил. О чём — один бог знает. Помнит противный навязчивый скрежет металла, громкий, словно подъёмный кран меняет местами контейнеры в порту. Помнит лес и, почему-то, знакомую тяжесть в своих руках, будто он что-то в них держит. Он помнит, что бежал от чего-то, или от кого-то. Так быстро и отчаянно, что сердце замирало от неведомого страха. Помнит цвета: зелёный, синий, коричневый, серый, красный. Он чувствовал ужасную тревогу, которой не было причины. Во сне не было ничего страшного. Ничего, что могло бы его напугать. Только неясное неприятное чувство. Ему не было объяснения и не было повода — оно просто было. Чуе очень не понравился этот сон. Сны снились ему редко, но если и снились, то что-то вроде такой же несвязной мути. И в этой было то же самое. Но ещё — то самое раздражающее ощущение чего-то неизбежного. Он понял, что больше не хочет быть действующим лицом в этом фарсе. Поэтому открыл глаза. Время едва перевалило за семь утра, потому за окном стояла всё та же непроглядная темень. Он протёр глаза, вглядываясь сильнее в очертания комнаты, и параллельно вспоминая то, что могло его напрячь в эфемерном видении. Но не смог вспомнить ничего. К его удивлению, Техник, которая всегда ночевала исключительно с хозяином, сейчас сидела в его ногах, медленно моргая: видимо, тоже только что проснулась из-за шевеления напарника по ложу.  Из-за этого абсурда, который даже стыдно назвать кошмаром, он совсем не выспался. Встал раньше положенного, и даже те маломальские часы, проведённые под одеялом, не принесли и капли пользы. Он принимает холодный душ, заливает в себя две чашки кофе и кормит по случайности проснувшуюся вместе с ним кошку перед тем, как уйти на работу. Должна же быть хоть какая-то польза от этой неприятности? А у него как раз, как оказалось, проблемы с раскрываемостью. Дазай ещё даже не проснулся тогда, когда в замочной скважине тихо провернулся ключ.  Больше всего Накахара опасался того, что на следующий день после таких громких разборок в участок никто не придёт. Но не меньше он опасался того, что коллеги всё же придут и всё раскрутится по-новой. Сегодня, когда его уже перештормило, никакого желания продолжать скандал не было. Ему было даже отдалённо стыдно за своё поведение перед другими, случайно попавшими под руку. Но только совсем немного. В общем, не настолько, чтобы извиняться или показывать это внешне. Лучше пусть думают, что старший следователь — последний ублюдок, чем то, что он не умеет контролировать свои порывы, о чём после жалеет. Отвратительно. Так как он пришёл раньше положенного, в кабинете действительно никого нет. Он спокойно раскладывает документы по столу, в гнетущей одинокой тишине закуривает и возвращается к своему постоянному занятию: перечитывает всё заново, сложно представить, в какой по счёту раз, но теперь уже подробнее разбирает каждый из описанных моментов. Когда к восьми подходят Йосано и Куникида, он уже почти смирился с тем, что компанию ему сегодня составит только умирающий фикус. Ни Акико, ни Доппо ничего не говорят. Да и вообще, казалось, смотрят на него не дольше секунды. Безразлично рассаживаются по своим местам, берут свои копии и принимаются за ту же бесполезную работу. Тишина становится ещё более гнетущей. Ладно, хер с ним.  За весь день они не сказали друг другу ни слова. Каждый занимался своими делами, казалось, принципиально игнорируя ещё чьё-либо присутствие в помещении. Куникида и Йосано даже между собой не говорили, что немало удивило Накахару. Акико сидела к нему спиной, поэтому сказать по её лицу он мог не много. Ни ожидаемой обиды, ни злости, ни былой высокомерности там не было. Лишь сосредоточенность и задумчивость, будто она совершенно забыла о вчерашнем или из принципа не показывала своих чувств. И Чуе бы радоваться такому мирному итогу столь ярых сражений, если бы он не понимал, что открытая вражда превратилась в холодную войну. В ледяную стену, выстроенную между тремя сторонами. Это то, чего стоило ожидать, когда произносятся подобные вещи. И исправлять здесь уже нечего. Особенно тогда, когда никому это уже не нужно.  Когда сначала Доппо, а после, дождавшись звонка Хигучи, и Акико уходят на обед, на работу подтягивается Ацуши. Взбаламученный, уставший, со скромной улыбкой, — как всегда, видимо, бежал, — он быстро здоровается с Накахарой и с порога задаёт вопрос: — Извините, я вчера что-то пропустил? — Ты про что? — хмурится Чуя, поднимая голову над столом. Юноша грохает тяжёлым, набитым учебниками и папками портфелем по столу, и старается отдышатся. — Ну… я вчера, как обычно, после пар пришёл, а в участке никого не было. Ну, точнее, были, конечно, но только дежурный отдел. Я спросил у Аку, и он сказал, что вы все ушли ещё до обеда. Что-то случилось? Ах, блять, точно. Как Накахара мог забыть, что малец работает во вторую смену? Хотя, наверное, даже лучше, что так вышло. Если бы Чуя вчера пересёкся ещё и с Накаджимой, ему бы прилетело не меньше остальных. Во-первых, нежное мягкое сердце такого бы не вынесло, тут же треснув от неприятной правды, а во-вторых, предугадать реакцию студента на такую сцену было бы сложнее. На чью сторону бы он встал? Как бы отреагировал? Молча принял или отправился бы сразу к Фукудзаве с жалобами? Хуй его знает, что у малолеток сейчас на уме. Объяснять, почему теперь в оперативной следственной группе такая напряжённая обстановка и почему теперь каждый сам за себя, Чуе ой как не хочется. Может, эту долю взвалит на себя Куникида или Йосано. Но и как-нибудь сгладить такую некрасивую ситуацию нужно. А то он может совсем не понять, что случилось в его отсутствие такого, из-за чего теперь у них в кабинете воняет газом настолько, что одна искра — и всё сгорит к чертям собачьим. — Небольшое недопонимание, — в итоге говорит Чуя, зачем-то уводя взгляд. — Не волнуйся, ничего нового по делу не было. Исключительно личные разборки.  Накаджиме, как и ожидалось, и такого размытого ответа оказалось достаточно. Он пожал плечами, хлюпнул носом, и, ещё минут десять пошерудив в своих тумбочках, тоже принялся за работу. Сейчас он формирует базу для дела с Макаровой и Волковым, так как это нужно было на кого-нибудь спихнуть, а лучшей кандидатурой всегда будет стажёр, которому и так заняться особо нечем. Действительно, пусть учится оформлять исковое заявление и собирать все материалы для суда. Правда, взвалили на него подобное слишком рано, будто учат летать только вылупившегося птенца, поэтому без помощи здесь не обходится. Чуя, если честно, уже давно был готов перенять эту задачу на себя, но Ацуши упорно старался разобраться сам, без привлечения капитана. Вот и сейчас сидит пыхтит, покусывая ручку, — видимо, у него уже есть вопрос, который очень хочется задать, но он стесняется отвлекать Накахару от его занятия. Ладно, Чуя подождёт. Обычно это не занимает больше пятнадцати минут. Он только было сосредоточился на экспертизах, как его снова отвлекают. Причём телефонным звонком. Юноша поднимает трубку, тяжело вздохнув, и даже не успевает сказать своё привычное «капитан Следственного комитета, Чуя Накахара, слушаю Вас», как из динамика уже льётся: — Алло, Ацуши? Так и знала, что ты уже на работе. Я же говорила тебе, зайди после пар домой, пообедай, я борща тебе сварила. А ты всё несёшься в эту преисподнюю. Откуда же у тебя силы будут за маньяками бегать? Давай, быстро дуй домой, мы с дедом ждём тебя, ещё не садились. Ну здрасьте приехали. Чуя так ахуел, что даже не сообразил уведомить собеседницу , что она немного перепутала адресата. Ворчиливые упрёки выбили его из колеи настолько, что он мог только пристыженно слушать, то открывая, то закрывая рот.  Мда, давно его так по-доброму не ругали. Поэтому он даже не знает, что отвечать. Голос, критикующий его на той стороне провода, явно принадлежит немолодой женщине. И, если Накахара правильно сопоставил все факты, он сейчас говорит с бабушкой Накаджимы. Вернее, не говорит, а молчит в трубку. Прелесть. — Здравствуйте, — протягивает Чуя, прочистив горло, — кажется, Вы немного ошиблись. Я начальник Ацуши, капитан Накахара. Мне пригласить его к телефону? В этот момент, услышал свое имя, младший лейтенант понимает, какая неловкая ситуация сложилась, и, густо покраснев, бросается к столу старшего. Накахара находит это даже милым, если учесть, как тот тихо сказал: «блин, бабушка». — Ой, прошу прощения, — спешно извиняется старушка на той стороне провода. — У вас просто телефон один в кабинете, я немного не… Ой, божечки, простите меня, дуру старую. — Да ничего страшного… — Знаете, а мне про Вас Ацуши столько рассказывал! — тут же находится она. — Да, я очень рада, что у моего внучка такой порядочный и опытный наставник. А то я всё боялась, что его там всякой грязью поливать будут и ни во что не ставить, студент же ещё. А Вы ему такое дело сразу доверяете, это большая честь для нас. Знаете, а Вы приходите вместе с ним к нам на обед. А то, небось, тоже ничего там не едите, трудитесь. А я борщ сварила хороший, сытный… Дальше про достоинства некого фамильного рецепта Чуя дослушать не успел — подлетел Накаджима, красный, словно рак, и, быстро-быстро извиняясь и за себя, и за бабушку, и за весь свой род, вырвал трубку, что-то там зло шипя на заботливую родственницу. Накахара даже не заметил, как на лице расцвела улыбка. Да, ситуация, конечно, очень комичная. И Чуя очень хорошо понимает, почему младший так засмущался. Но, если отбросить все шутки, Накахара бы вполне мог принять такое предложение. А с чего ему отказываться? Ест он в последнее время так себе, Дазай далеко не факт, что разберётся с ужином, да и, действительно, о еде он сейчас мало думает. А тут сами приглашают, ещё так заманчиво расхваливая борщ, который он в последний раз ел хрен знает когда.  Дают — бери. Тем более, что тратить своё законное обеденное время на такую бесполезную хуету, как в поисках чуда раскапывать экспертизы, — бессмысленно. Чуя как раз тот человек, который ради шутки согласится. И он и впрямь соглашается. Когда Ацуши вешает трубку, тяжело вздохнув и наконец убрав с лица этот унизительный румянец, он тут же принимается снова извиняться: — Простите её, пожалуйста, товарищ капитан. Это моя бабушка, она очень переживает за меня, в общем… не слушайте её, вообще забудьте, я никуда не пойду и буду работать… — Ну, тогда сиди, — кивает Чуя, уже поднимаясь с места. — А меня одна милая женщина пригласила на обед. Ты, конечно, не отвлекайся, раз не хочешь, я сам схожу. Только адрес скажи, а то я забыл уточнить. Накаджима зависает с открытым ртом, наблюдая, как начальник спокойно надевает пальто, и не может поверить своим глазам. — И Вы… правда пойдёте? — А смысл мне отказываться? Может, это тебе готовят борщи каждый день, а у меня такого сервиса нет. Давай, собирайся, так уж и быть, я попрошу миссис Накаджиму тебя тоже накормить. И, в очередной раз густо покраснев до самых ушей, малец быстро хватает свои вещи и ретируется следом. Даже шапку надел заранее. Видимо, и за это его могут упрекнуть перед начальником. Ну что за порядочность.  Квартира Ацуши оказывается в одной из однотипных хрущовок в двух остановках от участка. Вполне ухоженная, уютная, светлая, пахнущая чем-то сладким и цветочным. С порога их тут же встречает сама хозяйка, с которой Чуя уже не так давно говорил по телефону. Елизавета Васильевна показалась ему крайне приятной женщиной, что в целом, для её возраста, редкость. Лет шестидесяти, невысокого роста, с редкими седыми волосами, собранными в пучок, в домашнем платье и фартуке. Синие старые глаза так и излучают доброжелательность. Будто сбежала с картинной иллюстрации из какой-нибудь детской сказки про колобка. Она бы обязательно бросилась расцеловывать Накахару сразу у порога, если бы Накаджима многочисленно не кашлянул и не поспешил провести Чую дальше в зал, сумбурно показывая, что есть где, а бабушку не отправил на кухню. За большим столом в центре гостиной сидел мужчина, оказавшийся дедушкой младшего лейтенанта. Он немало удивился чужому человеку в помещении, но, как только узнал, кто перед ним стоит, тут же кинулся пожимать руку. Леонид Семёнович выглядел чуть старше Елизаветы Васильевны и был одет в простую майку-алкоголичку, поверх которой потом спешно надел деловой пиджак, — видимо, решив, что у них сегодня официальные гости, — но, к сожалению, так и остался в трусах в клеточку, за что получил по затылку от жены и с десяток осуждающих взглядов от внука. На носу болтались тяжёлые очки в чёрной оправе, тёмные волосы на голове ещё не успели поседеть, а рука часто тянулась поправить гордые чёрные усы. А ещё у него были морщины от улыбки и между бровей у переносицы — точь-в-точь как у Хироцу. Ни дедушек, ни бабушек у Чуи никогда не было. Родители матери умерли ещё во времена войны, а про родителей отца он ничего не знал: вроде как, они остались в Японии или что-то в этом вроде. Поэтому о подобной домашней атмосфере, где из кухни пахнет пирожками, бабушка суетится на кухне, а дед, читая газету, ругается на капиталистов, он мог только мечтать. Ему не был знаком подобный уют, поэтому он чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Единственным примером бабушки для него была бабушка Альбатроса — вот уж была поистине сильная женщина, царствие ей небесное. И она была полной противоположностью Елизаветы Васильевны. Как минимум, потому, что у бабушки Альбатроса под тахтой был припрятан ИЖ-54, сам Альбатрос выхаживал с гордым шрамом от армейского ремня прямо на заднице, а когда они начинали пробовать курить, сигареты они тырили ни у кого другого, как у неё.   Чуя так и не понял, где, собственно, родители Накаджимы, но спрашивать посчитал грубостью. Потому что всё: чёрно-белые фотоснимки в аккуратных рамках на стенах с белобрысым улыбающимся мальцом, отсутствие каких-либо упоминаний, материнская забота Елизаветы Васильевны и отцовские повадки Леонида Семёновича — указывали на одно: мальчик вырос с ними. В наше время подобное неудивительно и вполне распространено, но от такого факта почему-то становится грустно. Хотя, опять же, с какой стороны на это посмотреть: Ацуши воспитан, накормлен, одет, доволен жизнью, хорошо устроен, живёт в прекрасных условиях и видно, что безмерно любит своих прародителей, как бы сейчас ни пытался храбриться перед старшим. Это намного лучше того, что Чуя наблюдал у некоторых своих друзей, выросших со своими родителями. Зато с наркоманами, алкоголиками или ещё какой-нибудь швалью.  Борщ действительно оказался наивысшим. Накахара не знает, дело в том, что он давно не питался подобными блюдами и отвык от домашней готовки, или в том, что Елизавета Васильевна, всё же, волшебница. В любом случае, он был готов расцеловать ей руки и искренне не понимал, почему Ацуши воротит носом.  Семья Накаджимы приняла его вполне радушно, параллельно развлекая светской беседой. Елизавета тут же принялась рассказывать, как защищала его честь перед подругами с работы, которые, начитавшись местных газет и наслушавшись слухов, начали ненавидеть нового следователя лютой ненавистью. Оказалось, она стойко опровергала все грязные сплетни всё это время, и доверяла исключительно Ацуши, что в красках расписывал ей все заслуги своего нового начальника. Сам Ацуши при этом уронил взгляд в тарелку и старался слиться по цвету с тёмно-розовыми обоями, вызвав у Накахары новую улыбку. Мда, бабушка сдала его с потрохами. Слава богу, женщина не знала о том, что произошло в участке вчера: она бы точно разочаровалась. Леонид Семёнович оказался милицейским в отставке — видимо, у Накаджимы это тоже семейное. Мужчина много рассказывал о своей службе, всерьёз советовался с Накахарой насчёт переиздания уголовного кодекса и часто высказывал: «вот, девяностые, чтоб их, всё нам попортили, в моё время такого не было». Чуя только было начал переживать, что, раз Леонид тоже связан с правопорядком, он знает ещё и то, что капитана с бывшим руководителем Следственного управления связывает не только одна фамилия, но тот ничего про это не упомянул. Либо не знал, либо постеснялся. В любом случае, Накахара остался ему за это благодарен.  Говорили оба много, но общий смысл был один: они безмерно гордятся своим внуком и очень рады, что у их кровинушки такой хороший наставник. И его это правда умилило почти так же, как заставило пристыдиться. Потому что он далеко не такой хороший человек, каким они все его здесь видят. Он был так же недоволен, когда узнал, что в опергруппе будет стажёр; он точно так же закатывал глаза и не ожидал от Ацуши ничего сверхъестественного; он так же воспринимал его как обузу первое время и просто не знал, куда его деть. Он не заслужил подобных похвал в свой адрес. По крайней мере, уж точно не за лидерские качества.  И Чуя мог бы сидеть так долго: попивая чай, слушая мелкие добрые пререкания стариков, вдыхая сладкий аромат чужого крема для рук, если бы Ацуши, крайне смущённый данной обстановкой, ровно в полчетвёртого не подскочил, ознаменовав, что им пора обратно на работу. Он чудом не закатил глаза. Блядская, чтоб её, работа.  Прощались у дверей они уже почти как дальние родственники. Елизавета Васильевна всё же ухитрилась чмокнуть его в щёку, приказав обязательно заходить, если будет свободная минутка или дома без жены будет нечего есть — ему здесь всегда будут рады. Леонид Семёнович вновь крепко пожал его руку, сказав, чтобы он обязательно заходил, если нужна будет помощь с оперативным отделом или свободные руки — пенсия уже приелась. И только Елизавета, сбросив с плеча руку мужа, ринулась налить Ацуши чай в термос, как тот тут же захлопнул входную дверь, облегчённо выдохнув. Чуя лишь усмехнулся, двинувшись вниз по лестнице, чтобы не выслушивать ещё тысячи извинений.  Ощущения от этой встречи остались крайне положительные. У Накаджимы действительно прекрасная семья, которая смогла воспитать хорошего человека даже с учётом всех трудностей. И Накахара был искренне рад за коллегу. Потому что ему, к сожалению, о подобном тепле и родительской любви не узнать никогда.  Чуя относился к Ацуши нейтрально: он не был ни в восторге, ни разочарован. Он не был его любимчиком или что-то в этом роде, хотя, если сравнивать с Йосано или Куникидой, могло показаться так. Какие бы тёплые чувства к мальцу он ни испытывал и как бы ни был уверен в хорошем отношении к себе, он прекрасно понимал, что Накаджима, в силу своего восемнадцатилетнего возраста и мягкого характера, ведомый. У него ещё нет своего полноценного мнения: сегодня он может относиться к Чуе хорошо и хвалить его перед бабушкой, а уже завтра, наслушавшись грязи от Акико, игнорировать его приказы или многозначительно молчать — о да, проходили. Чуя знает, что выстраивать какие-либо отношения с нынешними коллегами бессмысленно, так что сегодняшняя акция, скорее всего, была одноразовой. Совсем скоро он уедет отсюда и, если и вернётся, то только под дулом пистолета. Так что привязывать к себе неокрепшего птенца — плохая идея.  Но Елизавета Васильевна и Леонид Семёнович — действительно хорошие люди. И если бы Чуя мог, то он бы, конечно, зашёл ещё раз. Хотя бы обсудить, почему ПМ всё ещё лучше «бердыша».

***

Когда Чуе было шесть, его впервые отправили в пионерский лагерь. Тогда, в семьдесят седьмом, это был ещё совсем небольшой комплекс неподалёку от Владивостока на берегу моря, который только в восемьдесят-хрен-знает-каком превратился во всесоюзный «Океан». Но Накахара младший запомнил его размером в чуть больше пяти домиков и здание администрации. И в шесть лет, конечно, его туда пропихнули по блату. Мальчику ещё не было семи, он должен был пойти в школу только в сентябре и, очевидно, его ещё даже не приняли в октябрята. Просто отцу, тогда ещё полковнику, выделили внеплановый отпуск, по случаю которого он загорелся свозить жену на море. Как будто залива, который он видел каждый день, ему было недостаточно. В общем, Чуя не помнит точно, куда отправились его родители летом семьдесят седьмого. Может, на Сахалин, может, в Находку, а может и в далёкое Сочи — отец тогда был невыездным, в целом, как и всегда. Но Чуя хорошо помнит то, что мешал родителям и его нужно было куда-то сплавить. И заботливый папаша не придумал ничего лучше, как через знакомых подселить сынка в «лучший лагерь области» «оздоровляться, общаться со сверстниками, развлекаться и другая тупорылая дребедень». Кеничи чётко проконтролировал, чтобы шестилетку приняли в самый младший отряд к лучшим вожатым, самолично посадил его ранним июльским утром в автобус, взлохматив на прощание блестящие на солнце волосы, и остался малюсенькой фигуркой где-то на Фадеева, пока полный счастливых детей автобус укатывал в сторону курорта. Чуя счастливым не был. Назло отцу он уже тогда был вполне смышлёным. Поэтому прекрасно понимал все причины и последствия данного события. Лучшие вожатые — улыбчивые студенты со звонкими голосами — оказались такими же детьми, поехавшими на смену, чтобы получить плюсик в комсомоле и вспомнить свои юношеские времена. Им не было дела до того, что происходит в их отрядах. Они добросовестно следили, чтобы никто не потерялся в лесу, не утопился на пляже и не сожрал какой-нибудь красивой гадости, по типу яркого мухомора. Но как только наступал отбой, а дети, вроде как, лежали по своим койкам вместо того, чтобы бродить по коридорам с орудием в виде зубной пасты без лицензии, они собирались в беседке за стадионом, выпивали, курили и очень громко целовались. В общем, чхать они на всё хотели в те моменты. Пока не подойдёшь, дёрнешь за край юбки или за штанину, — не лучше «девушки с веслом». Конечно, к Чуе было немного другое отношение — за него, всё же, попросили. Но это отношение распространялось только на повышенный контроль к тому, чтобы он где-нибудь не убился. Чуя убиться не пытался. Как уже говорилось, он был вполне себе смышлёным и уже не старался попробовать на вкус мухоморы. Ну и хорошо. Мороки меньше. Но у Накахары-младшего было всё ужасно с другими детьми. Хотя, казалось бы, с чего вдруг?  С того, что он был младше остальных. С того, что низкий рост никак не помогал выглядеть постарше и его с потрохами выдавал ответ на вопрос «как первый класс закончил?» — «никак, я ещё не был в школе». С того, что он даже не октябрёнок, и пока все гордо выхаживали с золотыми звездами на рубашках или красными галстуками вокруг шеи, он хмурил брови и складывал руки на груди, чтобы отсутствие каких-либо атрибутов не сильно бросалось в глаза. Но оно бросалось. У остальных тут же возникли вопросы что-то вроде «а что он тут делает, разве в лагерь не берут с семи?». Ответа на этот вопрос у Чуи не было. Зато он нашёлся у ребят постарше, которые, к сожалению, всё поняли. Сообразительные твари. Слухи поползли быстро — среди детей они летают ещё быстрее, чем среди взрослых. За хвост уже не поймаешь. И Накахара быстро стал белой вороной. На день, наверное, второй из восемнадцати. А дальше много поводов не нужно: вполне хватило отличия по статусу и, кто бы мог подумать, цвета волос. Чуя проклял раз двести того, кто придумал эту тупорылую обзывалку про деда и лопату. Обидно не было. Но остальным было весело. И это всё решало. А дальше, чтобы ещё сильнее выделиться среди друзей «кто более унизительную сплетню придумает про Чую», пошли байки от мальчишек, что жили с ним в одной комнате. С каждым днём всё фантастичнее и фантастичнее. Потому что у детей правило одно: если кого-то травят — трави больше всех, а то не дай бог это всё перебросится на тебя. Серые мыши, терпящие оскорбления в школе, радовались, что в этот раз подобная участь досталась другому, а местные бунтари утверждали свой статус. К тому же, ребёнок был вполне красивый. Альфасамцы убирали конкурента. Мелкий, младший, рыжий, сын какой-то шишки, дошкольник. И как так звёзды могли сойтись? Детям всегда нужен тот, на ком можно отыграться. И Чуя стал этим кто-то. Сидя в неудобном кресле и наблюдая, как удаляется маленькая фигурка отца на Фадеева, мальчик, конечно, предполагал самые худшие исходы. Но уж точно не такой. Ранее он, безусловно, связывался с травлей, но уж точно не в свою сторону.  Докладывать вожатым или родителям он не собирался. Уже тогда понимал, что это только всё усугубит. Поэтому просто считал дни до отъезда и терпел. Нет, ну когда-нибудь им же надоест? Там же, в этом треклятом лагере, случилась его первая драка. На конфликты Накахара не нарывался, просто кипятил внутри зарождающуюся злость. И она нашла свой выход тогда, когда во время дискотеки пара парней из третьего отряда подкараулили его за зданием администрации и давай вещать одно и тоже, нагло смеясь и заходя с двух сторон. Видимо, хотели наставить ему пару синяков, чтобы похвалиться перед девчонками своими несуществующими поясами за карате. Видимо, думали, что Чуя не будет сопротивляться. Ох, блять, конечно. Он бросился в драку первым. Три года разницы — чепуха, когда вам двадцать четыре и двадцать семь. Три года разницы, когда вам шесть и девять — непосильное преимущество. А если учесть ещё и то, что вас трое, вы выше на сантиметров пятнадцать и весите на десять килограмм больше — шансы на победу молокососа минимальны. Чую буквально с землёй мешали. Но по итогу у Накахары девять гематом, лёгкое сотрясение и сломанный нос, а у великолепной тройки — вывих челюсти, травма барабанной перепонки, трещина в лучевой кости и семь вырванных клоков волос разных цветов. Чуя бы собрал их в букет и повесил в комнате как трофей, если бы они не затерялись в лужах крови на асфальте. Пока они дрались за честь, он бился за жизнь. Был большой скандал. Трое парней отправились по больницам, а после по домам — отдых кончился. Накахару-младшего сдавать было некуда, так как родителей не было в городе, и его оставили в лазарете дожидаться их приезда — у отца с матерью отдых тоже кончился. Выговор, на удивление, ему не сделали: видимо, парни постеснялись сказать, что их так обесчестил соплежуй, поэтому наплели что-то про то, как подрались между собой, а малой случайно влез в драку. Сам Накахара молчал, сколько бы его ни спрашивали. Во-первых, с поломанным носом было не так уж и удобно разговаривать, а во-вторых, он посчитал, что ублюдки уже получили по заслугам и нечего лишний раз стукачить. Чуя может разобраться со всем сам. Всегда же разбирался. И в этот момент всем резко надоело. Из лазарета он до встречи с озлобленным отцом так и не вышел, но от кого-то из медсестёр слышал, что теперь он среди отрядов чуть ли не живая легенда. Куда-то резко пропали и обзывалки про лопату, — потому что превратились в правду, — исчезли и слухи про мерзкие подробности о его личной гигиене, растворилась и ненависть из-за статуса и возраста : он же доказал, что не просто папенькин сынок, а настоящий «свой». А однажды он проснулся в палате от того, что всё та же медсестра принесла ему небольшой букет маков. Положила на тумбочку с несъедеными апельсинами из Находки, Сочи или Сахалина, угрюмо поправила подушку и проронила, что перед завтраком девочки из первого отряда забегали, просили передать. А ещё совсем невзначай упомянула, что у входа к нему там целая очередь из пацанов и вожатых, но ему прописали постельный режим, поэтому никаких личных встреч. И тогда Накахара улыбнулся впервые за смену. Настолько ярко, что этому даже не мешала темная дыра во рту: где-то в драке на асфальте он оставил свой последний молочный зуб. После этого Чуя ещё не раз был в этом лагере. В первое время, конечно, он туда ездил без особого энтузиазма, да и отец отправлял его с большой опаской. Но больше подобного никогда не повторялось. А однажды они поехали кошмарить «Океан» впятером всей своей компанией, и тогда юноша окончательно понял, в чём же там, всё-таки, была суть.  Но в памяти хорошо отпечаталось то, как он, будучи шестилетним пацанёнком, выбрался из окна корпуса и, сидя за кустами, слушал стрекотание сверчков за забором. Тогда в груди плескалась доселе незнакомая ненависть ко всему, что его окружает. Тогда он впервые почувствовал, словно весь мир против него. А он просто не имеет права позвать на помощь или проявить слабость: сейчас он должен отпустить статус мальчика и стать мужчиной, который сможет разобраться со всем сам. Который сможет поставить всех на место и доказать, чего он стоит.   Сидя в двадцать четыре под светом тусклой настольной лампы перед разложенными на столе бумагами и точно так же пересчитывая звёзды в небе, Накахара чувствует себя той самой обиженной жизнью шестилеткой. Он чувствует то же самое, что и в ту ночь. Но только теперь он не сможет решить всё дракой: вряд ли надоедливое дело выйдет с ним на спарринг. Есть вещи, которые нельзя решить силой.  Ему бы не хватило пальцев на всех конечностях, чтобы пересчитать, сколько раз он перечитал огромные стопки документов. Ему бы не хватило целого ластика, чтобы стереть всё то, что он написал на полях карандашом. Ему хватает этих фактов, чтобы признать, что это всё бесполезно.  За спиной тихо скрипит дверь, когда сосед быстро проходит из своей комнаты в коридор, хлопнув по выключателю света в ванной. Чуя не оборачивается и не обращает на этот звук должного внимания. Сейчас он где-то очень далеко в своих мыслях. Пора признать, что обычная стратегия, с которой он привык работать, в этот раз бесполезна. Что механический разбор здесь не принесёт никакого смысла, потому что механически разбирать нечего, — у него нет улик, нет подозрений и нет подсказок. Он понятия не имеет, что делать с этим набором букв, так как от бесконечности строчек в одном шрифте у него уже давно замылился глаз. Ему нужно отдыхать. А когда ж, блять, тут отдохнёшь, когда время идёт на часы? Вода тихо утекает по трубам, когда снова слышится хлопок по выключателю. Дазай выходит обратно в комнату, направляясь к своей двери, и, кто бы мог подумать, в который раз влетает коленом в угол комода. Громкое болезненное шипение выводит капитана из прострации, и он осоловело оборачивается, чтобы увидеть, как Осаму со злости пихает надоедливый предмет мебели, потирая ушибленное место. Чуя уверен, что там уже должен быть шрам, не меньше. — Сука, завтра же переставлю его к той стене, я так инвалидом однажды останусь. К травматологу на консультацию уже пора, — глухо выдыхает пострадавший, и, прихрамывая на больную ногу, всё же ретируется к себе.  Накахара замирает, ещё с секунду глядя на стукнувшуюся об дверной косяк дверь, и в этот момент что-то в его голове щёлкает.  Консультация. Блять, ему правда нужна консультация. Он привык решать свои проблемы сам, если, казалось, все настроены против него. Но сейчас у него, наверное, есть человек, который не пытается насадить его на вилы? Разве что себя на угол неудачно стоящего комода. Идея максимально бредовая. Настолько, насколько возможно. Они всё ещё полноценно разговаривали не больше пяти раз, и этого, вроде, недостаточно для того, чтобы считаться друзьями. И уж тем более недостаточно для того, чтобы Накахара шёл к нему с таким вопросом.  Но у Чуи замылился глаз. Он буквально думал об этом несколько секунд назад. А Дазай, вроде как, стороннее лицо, которое может увидеть в этом деле больше, чем нарассуждает знающий человек. Осаму далеко не глупый, что уже доказал своим предположением о маньяке ещё до того, как это стало достоверным фактом. Он явно никому не растреплет и явно согласится хотя бы ради шутки в силу своего характера. На данный момент он самый ближайший человек, способный оказать Чуе такой вид помощи: все люди, с которыми он бы сейчас осмелился проконсультироваться в этом вопросе, находились за двести километров от Партизанска. У него нет иных более безопасных вариантов. Потому что другие не работают и даже этот барахлит.  Он медленно поднимается, ещё раз прокручивая эту мыслительную цепочку в голове. Он максимально медленно раскладывает все бумаги по папкам, ещё больше утверждаясь, что он сейчас сотворит абсолютную дурость. Он быстро, чтобы в последний момент не передумать, подходит к двери, за которую раньше не заглядывал, и так же быстро стучит три раза. Всё. Вот теперь точно поздно. Дурость-недурость, но выхода нет. Только вход в очередную задницу. Хозяин комнаты не открывает долго. На самом деле не больше тридцати секунд, но для Чуи они кажутся вечностью, за которую он успевает ещё двести раз наорать на себя и попытаться развернуться обратно. Но стойко держится.  Когда Дазай всё же открывает, аккуратно оперевшись на дверной косяк плечом, Накахара даже не сомневается, что лицо у него на данный момент до ужаса перепуганное. Поэтому следующий вопрос вполне закономерный. — Тебя бьют? — вскидывает бровь Осаму, оглядывая помещение за спиной собеседника. — …Что, блять? — Ну, я думал, что ты будешь стучаться, только если пожар в комнате или тебя избивают. Что случилось? — С таким комедиантом уже ничего, в пизду тебя. И Чуя действительно почти разворачивается, чтобы вернуться к своему монотонному занятию и продолжить страдать хуйнёй, зато со спокойной душой и без нервов. Но Дазай вовремя его тормозит, мягко придержав за плечо. В этот момент он и замечает большую стопку, которую следователь прижал к груди, и ещё более удивлённо распахивает глаза.  — А, так ты бумажки мне принёс? И что мне с ними: на макулатуру, сжечь, кошке в латок стелить? — Ты дебил? Это дело. — А, — ещё более удивлённо протягивает Дазай, хотя удивлённей уже некуда. Он бы, наверное, не поверил, если б знал, насколько удивляется своим действиям сам Накахара. — Ты его теперь как роженица младенца носишь? Мне понянчить? Шестая особенность Осаму, выявленная за неделю совместного проживания, — у него магическая способность шутить свои тупорылые шутки в самые неподходящие моменты. Чуя еле сдерживается от того, чтобы дать папкой прямо по темечку, — а там от тяжести минимум сотрясение будет. — Всё, теперь точно в пизду, — закатывает глаза Накахара. — Что хотел — уже забыл. Ты точно торгаш, а не клоун? — Да ладно тебе, — спокойно усмехается Осаму, всё ещё придерживая чужое плечо. Видимо, чтобы точно не убежал до конца стендапа. — Всё, я абсолютно серьёзен. Просто не ожидал сначала, поэтому вывалил весь свой запас позитива, чтобы разрядить обстановку. Я же вижу, что ты нервный какой-то. Для тебя это нормально, конечно, но сейчас что-то с перебором. Что-то случилось? Чуя звучно выдыхает через нос. Нет, блять, пока ничего не случилось. Но через пару минут на нём будет висеть уголовка за разглашение данных предварительного расследования. Только и всего. — Ты можешь это почитать? — в итоге хрипло произносит он, глядя прямо в глаза собеседника. И, заранее увидев, сколько шока и одновременно озорства пролетело в карей радужке, тут же дополняет: — Ещё хоть одно слово не по делу, и я съезжаю обратно в участок, ты понял? — Предельно, — кивает Дазай, всё же растягивая губы в улыбке. — Могу, конечно. А тебе вслух или… — Мне собираться недолго. У меня, если ты не заметил, вещей мало. — Всё, закончил, клянусь. Только можешь объяснить поподробнее, с чего ты вдруг решил обсудить со мной работу? Ты же, вроде как, говорил, что данная тема под запретом в этих стенах? Почему вдруг что-то поменялось? Ох, история была бы длинной. Но Накахара сейчас точно не в том настроении, чтобы ей делиться. Поэтому обходится уклончивым потиранием переносицы. — Я читал это блядское дело уже хуеву тучу раз, и нихрена не выходит. У меня уже подтекает крыша, и я половину букв не разбираю, а отдельные отрывки цитирую по памяти. Ты никогда не был связан со следствием и размышляешь по-другому. Возможно, у тебя выйдет выцепить что-то дельное в этом бреде, потому что у меня не получается, я сразу переключаюсь на другие детали и не вижу всей картины. Поэтому я был бы крайне признателен, если бы ты посмотрел и сказал, что думаешь по этому поводу. Идёт? Дазай… ну, мягко сказать, поражён. Чуя, по правде говоря, поражён не меньше. Поэтому они оба стоят как истуканы какое-то время, просто пялясь друг на друга. Вряд ли Осаму представляет, что за такой проступок Накахаре могут сделать в органах. А если и представляет, то максимально отдалённо. Будь воля Чуи, он бы ни за что не пошёл на этот шаг. Но пора использовать даже запрещённое оружие в почти проигранной войне. Шанс того, что Дазай действительно сможет помочь, минимальный. Но даже он больше, чем шанс, что капитана вдруг самого осенит и дело сдвинется с мёртвой точки. Единственный выход — ждать следующего убийства и надеяться на то, что убийца хоть где-нибудь оступится. Но если следующее убийство произойдёт, а в деле всё ещё не будет ни одной зацепки, — Чую сместят. Замкнутый круг.  Он даже не знает, на что надеется больше: на то, что Дазай сейчас осознает груз повешенной на него ответственности и шутливо сольётся, или что он действительно согласится. По его лицу сказать что-то всё ещё трудно: он просто пялит на следователя глазами по пять копеек, переводя взгляд то на папку в его руках, то обратно на лицо, будто проверяет, не прикалывается ли он. Приколы кончились. Чуя в полной заднице. И, спустя не меньше минуты напряжённой тишины, Осаму делает медленный шаг назад, пропуская в свою комнату. — Ну, тогда заходи. Не думаю, что заниматься этим в проходе будет удобно.  И Накахара быстро кивает, шагнув внутрь.  Комната Дазая выглядит почти так, как Чуя её и представлял изначально. Такие же тёмно-зелёные обои, как и во всей квартире; большая кровать, заправленная серым покрывалом; огромный шкаф во всю стену, наверное, заваленный всем тем, что не влезло в кладовку; длинные тёмные шторы, пепельница на подоконнике, мягкий ковёр на полу и небольшой стол с какими-то рабочими инструментами, проводками и паяльником: видимо, до вторжения Накахары он что-то здесь чинил. Техник по-хозяйски разлеглась прямо на подушке, громко сопя в простынь. На удивление, спальня захламлена намного меньше, чем тот же зал. Даже набор мебели минимальный. Правда, книги, принесённые из стеллажа в коридоре, лежат на подоконнике до ужаса высокой стопкой, даже покосившейся к вершине.  Не зная, куда себя деть, потому что стул в помещении один, Накахара бесцеремонно падает на край кровати, а Дазай садится за стол, быстро убирая в сторону всё лишнее. Только сейчас Чуя замечает, что он всё ещё в домашней футболке с короткими рукавами, не скрывающими бинтовые повязки на предплечьях. Кажется, прошла уже неделя, как он увидел их впервые. И что, до сих пор не зажило? Техника, конечно, нежной назвать нельзя, но и кровожадной тоже. Неужели там такое мясо, что так долго приходится носить бинты? Когда Осаму заканчивает и разворачивается к нему корпусом, Чуе всё же приходится это сделать: оторвать от сердца тяжёлую папку, все ещё крепко прижатую к груди, и медленно передать в чужие протянутые руки. Нет, это точно была плохая идея.  Видимо, все негативные эмоции отразились на его лице, потому что Дазай с улыбкой переспрашивает: — Ты точно уверен? — Всё, читай молча. — Ты выглядишь так, будто у тебя сейчас сердце встанет. — Не умничай и читай молча. Появятся вопросы или предположения — скажешь. Ну, значит уверен. Осаму пожимает плечами, грохнув набором макулатуры по столешнице, и наконец открывает ящик Пандоры, погрузившись в текст. На изучение всех материалов, если вчитываться прям в каждый протокол и в записи Чуи на полях, понадобиться не меньше четырёх часов. Поэтому Накахара надеется, что Дазаю хватит ума читать наискосок или хотя бы через строчку. Самому следователю заняться в это время нечем, поэтому он стаскивает чужую пачку сигарет с подоконника, на нервной почве раскуривая одну за другой. Мда, блять, ситуация — откровенный кошмар. Если бы в ту ночь на парковке после их первой встречи ему сказали, что через две недели он доверит этому человеку тайну следствия и всерьёз станет с ним советоваться по работе, он бы очень громко и долго смеялся. Сейчас смеяться не хочется. Дазай и вправду читает достаточно быстро и в основном только поистине важную информацию. Пролистывает однотипные протоколы допросов окружения жертвы, концентрируется лучше на следовой картине и заключении вскрытий. Но, конечно, без вопросов не обходится. — Что такое «оффензивное расчленение»? — примерно через пятнадцать минут вскидывает бровь он. — Расчленение «для удовольствия», если кратко, — выдыхает Чуя. — Дефензивное — чтобы спрятать ноги в разных местах и всё тело было труднее найти. Оффензивное — порезал, потому что тебе это нравится. — Ясно… А что такое «странгуляционная»… — Задушили механически между плечом и предплечьем. — Ага… а дактилоскопирование? — Ну, если ты слов не знаешь, давай сюда. — Нет, всё. Я же, это… Агату Кристи читал. Мда, сказка, а не консультант.  Спустя ещё минут двадцать молодой следопыт с умным видом просит предъявить ему фотографии с места убийств, и Чуя, прищурившись, долго смотрит на его протянутую руку. — Знаешь, это не то чтобы очень приятное зрелище. Тем более, ты раньше с таким не связывался. — Мне трудновато визуализировать трупы из описаний на бумаге. Будет намного проще, если я один раз увижу. Не бойся, в обморок не грохнусь.  И, ещё несколько секунд посмотрев в полные уверенности глаза напротив, Чуя всё же передаёт ему файл со стопкой плёночных снимков. На первой же фотографии инициативность Дазая подтухает — на первых снимках как раз та самая болотная жижа, оставшаяся от первой жертвы, — и он с отвращением морщится, остальные разложив в руке, как карты, и просматривая уже одним глазом. Всё это время Чуя сидит и в напряжении смотрит на него, ожидая вердикта. Но его так и не следует, пока неудавшийся картёжник не выдержит драматичной паузы, тяжело вздохнёт, переведёт взгляд обратно на Накахару и в полной тишине не выдохнет: — У меня черва. А он только было подумал, что стендап закончился. Ага, оказывается, это был всего лишь антракт. — И всё? Ты, блять, издеваешься что ли? — Может, совсем немного, — улыбается Осаму. — Серьёзно, тебе нужно расслабиться. Я всерьёз переживаю за твоё эмоциональное здоровье. Ты бы видел своё лицо сейчас. Будто ждёшь, что я прямо сейчас вскочу и побегу всем рассказывать, что сегодня нового о маньяке узнал. А вообще красота, конечно, неземная, если говорить о телах, — в итоге откашливается он, быстро передавая файл обратно обладателю, словно дохлую крысу, ещё дрыгающую ногами. — Я теперь понимаю, почему ты такой хмурый всегда ходишь. Если бы я такое каждый день наблюдал, я бы вообще не улыбался. — Так, а по делу можешь хоть что-то сказать, или идей нет и ты решил пустить в ход весь свой запас анекдотов? — в ожидании склоняется ближе Накахара. Правда, без особых надежд, потому что во время чтения на чужом лице озарения не проскочило — только задумчивость и недоумение. Осаму откидывается на спинку стула, полностью развернувшись к Накахаре, и пустым взглядом упирается в потолок. — Ну, большинство из написанного я понял, но, если честно, не досконально. Как минимум, следовую картину по части последней, не помню фамилии, как курица лапой писала. Про себя Чуя усмехается. Потому что буквально курица — Йосано. — Но, — продолжает Дазай, — знаешь, из обстоятельств убийств очень много указывает на портрет. И вот тут Накахара впадает в настоящий ступор. Что, блять? — Портрет чего? — Портрет убийцы? — как-то вопросительно произносит Осаму, проведя рукой по волосам. — У меня есть идеи насчёт того, как примерно может выглядеть преступник. — …И на чём они основаны?  — На мелких деталях. Ну, вот, смотри, — он открывает папку снова и кладёт перед Чуей два листа: один — протокол места, где нашли труп Эльзы, второй — заключение экспертов по трупу Алины. — Наш «мистер Икс» должен быть достаточно высоким. Во-первых, чтобы забросить тело девушки на пятиметровый памятник, а во-вторых, чтобы задушить Лилову было вообще возможно. В идеале её шея должна была находится примерно чуть ниже его уровня плеч, но тут в сантиметрах можно и ошибиться. Она ростом чуть ниже тебя — значит, рост преступника начинается от ста семидесяти пяти.  Этот комментарий максимально точный, потому что достоверный. Чуя предположил это ещё в первый день, а на второй эту версию подтвердила Хигучи. Очевидно, в отчёте это написано не будет, так как это все ещё лишь предположение, но Дазай только что озвучил мысли самого Накахары, хотя раньше у него подобного опыта не было. Это немало удивляет капитана. Возможно, он слишком сильно недооценивал Осаму. Поэтому сейчас слушает ещё более вдумчиво. — Также я смею предположить, что наш преступник имеет крайне привлекательную наружность, — продолжает Дазай. — Проще говоря — он должен быть красивым… — Подожди, — вдруг поднимается с места Чуя. — А мыслей у тебя много? — Ну, достаточно… — Тогда держи их все в башке, я сейчас вернусь. Не обращая внимания на удивлённое лицо собеседника, Накахара быстро ретируется в свою комнату, а возвращается оттуда уже со стулом, который ставит у стола и плюхается рядом. — На тебе листок, ручка, — протягивает он всё необходимое Дазаю, — и пиши, а я буду смотреть по делу, что подходит, а что нет. — Есть, товарищ капитан, — усмехается тот, сразу записывая комментарий про рост, пока Чуя роется в папке в поисках части Вишняковой. — Так вот, о внешности. И у второй, и у третьей прослеживается фактор доверия во время убийства. Раз все жертвы — девушки, а девушки никак ему не сопротивлялись, раз вторую он смог увести в лес, а третью — за ёлки на площади, то они шли туда вполне добровольно. Значит, парень должен быть либо им знакомым, либо очень притягательной внешности. С первым встречным, судя по характеристике каждой из них, они бы просто так не ушли. Они должны были сразу ему довериться. Либо потому что они уже знакомы, либо потому что доверие вызвала его наружность. Мне трудно предположить что-то, чем он мог их заманить туда ночью. Они уже не дети, которым покажешь конфетку — и они побежали. Поэтому материального мотива здесь быть не может. Преступник в таком случае должен обладать обонянием, харизмой, и на лицо это должен быть не сорокалетний дядя Фёдор. Так что отметаем алкашей, стариков, приезжих, которых совсем никто не знает, и, очевидно, детей. Это должен быть кто-то, кого большинство знает именно в лицо. Может, мимолётом где-то видели, пару раз говорили где-нибудь в общественных местах, но они должны были его хотя бы раз увидеть, чтобы расположиться и куда-то с ним пойти без опасения.  Чуя, если признаться честно, ни разу не думал в этом направлении. Он вообще разбирал исключительно сухие факты, не строя таких призрачных предположений «а если бы, да кабы». Но слова Дазая кажутся не просто логичными, а чуть ли не тем самым недочётом, который Накахара чувствовал, но не обращал внимания. Он, очевидно, понимал, что преступник должен быть знакомым жертвы. Но про мимолётность не думал никогда. Это объясняет, почему опрос всего круга общения Лиловой и Вишняковой не дал никаких результатов. Потому что они могли не общаться — они могли увидеться в общественном месте и несколько раз поговорить.  — Хорошо, но тогда под каким предлогом он мог их уводить? — спрашивает Чуя. — Если не «смотри, что покажу» и не угрозы, то что бы он мог сказать им такого, чтобы они, чхав на свою безопасность, пошли с ним в тёмное время суток в неосвещённое место далеко от людей? Дазай в задумчивости крутит ручку между пальцев, откинув голову назад. — Если честно, предположения не самые приличные, — усмехается он. — Но, раз это симпатичный знакомый парень, предлагающий прогуляться в лесок, то мы можем иметь дело с сексуальным подтекстом. — У Лиловой был парень, а Вишнякова только с ним рассталась и была в истерике. — Вот именно. Но ты упустил, что Лилова только что поссорилась со своим парнем. А Вишнякова да, была крайне опечалена своим разрывом. Не находишь, что их ситуации крайне схожи? Предположим, ты — расстроенная девушка, которая только что рассталась со своим парнем-мудаком. Накахаре сравнение не нравится, но Осаму в примирительном жесте выставляет руки вперёд, подчёркивая, что это лишь пример. — Так вот. Ты весь на нервах, очень расстроен, обречён остаться одинокой волчицей в ночи и тащиться одной домой к строгому отцу-военному или нелюбимому мужу. А тут вдруг — бац! И из-за поворота выныривает симпатичный парень, с которым вы пару раз пересекались, допустим, где-нибудь в магазине. Или твой сосед по подъезду, на которого ты заглядывалась в седьмом классе. Или твой молодой преподаватель из колледжа, не важно. Подходит, начинает заботливо расспрашивать, почему ты такая расстроенная, успокаивает, придерживает за плечо и предлагает прогуляться, подышать свежим воздухом, или проводить тебя до дома. О чём ты подумаешь? О том, что он — ангел, спустившийся к тебе с небес в трудную минуту. Твоё благословение, твоё спасение, данное судьбой. Ещё и привлекательный, может, улыбчивый, сопереживающий. Не то что твой парень-мудак, бросивший тебя ночью у памятника или посреди вечеринки. А он ещё нашёптывает тебе на ухо, что тот был полным идиотом, раз потерял такой брильянт. А ты достойна большего. И в какой-то момент тебе покажется, что «да, я достойна большего, и это большее — столь прекрасный молодой человек, так вовремя пришедший мне на помощь». Понимаешь, о чём я? — Понимаю, — кивает Чуя, — но можно мы немного поменяем местоимения, мне очень тяжело пропускать это через себя. Дазай улыбается, пожав плечами. А Накахара правда в ужасе: сука, как до него самого не дошло? — Значит, он их утешал и таким образом втирался в доверие, — продолжает уже Чуя. — Но не могло же ему оба раза так хорошо везти. Значит, он их выслеживал? — Я сомневаюсь, — качает головой Осаму. — Подгадать такой момент довольно трудно. Лилова выбежала с вечеринки по своей инициативе, но на эмоциях, неожиданно для остальных. А Хвороста всё устраивало в их странных взаимоотношениях с Вишняковой довольно долго. Нельзя было догадаться, что именно сегодня его переклинит. Так что я больше склоняюсь к тому, что ему правда очень везло. И если с первой жертвой произошла не такая же ситуация, то крайне схожая. Необязательно же намерено искать жертву сразу после расставания. Достаточно просто уязвимого положения девушки или хорошей эмпатии. У него явно есть схема, как действовать с будущей жертвой. И её стержень — явно не в самой девушке, а в его собственном штампе поведения с ней. Чуя запускает руку в волосы, долго смотря на него. Он очень ясно видит мыслительную цепочку, которую проводит Дазай. Только не понятно: дело в том, насколько хорошо её излагает сам Осаму, или в том, насколько схожи их мыслительные процессы. Вот только если Накахара вытачивал это годами и потратил пять лет на изучение нужной парадигмы, то Дазай без какой-либо подготовки выдаёт то же самое. Даже более точно, чем это сделал Чуя. Потому что в одиночку у него не вышло. А у Дазая — вполне.  Они рассуждают на одном и том же уровне. Накахара, когда шёл к нему за помощью, не совсем этого ожидал. Но так даже намного лучше. Потому что ему кажется, что теперь есть шанс увидеть хотя бы очертания искомой фигуры во тьме ночи.  И теперь изначально бредовая идея кажется одной из лучших, что он вообще выдавал за последнее время. — И из этого мы имеем качества, которыми должен обладать наш убийца, — выносит вердикт Накахара. — Эмпатичность, харизма, привлекательность, джентльменские повадки, хорошая репутация в обществе. По крайней мере, его должны знать в городе если не за заслуги перед Родиной, то хотя бы нейтрально, а не за какие-то проступки, что-то вроде пьяных дебошей. Учитывая, что Эльза и Алина — совершенно из разных социальных слоёв, а знали они его обе, это должен быть кто-то, знакомый обширному кругу лиц, хотя бы заочно. Это не может быть отшельник.  — Он может просто быть на виду, — продолжает мысль Дазай, записывая всё то, что сказал Чуя ранее. Почерк у него, кстати, вполне красивый. Разве что линии слишком острые, а хвосты у «д» и «у» слишком длинные. — Скорее всего, работает в каком-нибудь часто посещаемом молодыми девушками месте.  — И что это может быть за место? — Да любое, если честно. Магазин, школа, больница, рынок. Клубов у нас мало, да и работников никто бы не запомнил.  — А что насчёт возраста? — Ох, парень должен быть молодым. От семнадцати до тридцати пяти. Да, разброс довольно большой, но меньше не возьмёшь. В сорок — уже не такой притягательный для молоденьких девушек, и младше семнадцати, очевидно, тоже. К тому же, раз он у нас высокий, это тоже может придавать ему больше возраста. А ещё он, очевидно, курит — про метку забывать нельзя. И теперь, — Дазай подводит черту, обозначая конец внешних характеристик, и оборачивается к Накахаре, — мы можем перейти к внутреннему содержанию. Чуя вскидывает брови. — Ты имеешь в виду психологический портрет? Осаму кивает, заговорщически улыбнувшись. Конечно, Накахара прекрасно знал, что это такое. Он знал, что при поимке маньяка подобный этап применяется в исключительных случаях, но работает скорее как доказательство при обвинении, а как таковой ценности в расследовании не несёт. Он знал, что при поимке того же Чикатило психологический портрет нёс очень важную функцию и, если верить байкам, даже смог вывести его на чистую воду. Стоит отдать должное Бухановскому, это действительно сработало. Но в том случае это делал опытный психиатр, что и дало столько сходств с настоящим преступникам. Что они сейчас могут наварганить вдвоём: простой обыватель, несанкционированно подключённый к следствию, и следователь, ни разу не делавший ничего подобного, — загадка. Чуя никогда не работал с этим, потому что не было нужды: на его счету лишь единичные убийства и поиски группировок. В каждой из этих отраслей преступлений психологический портрет бесполезен. В данной ситуации это, может, и имело бы смысл. Если бы для этого были ресурсы, а не два светлых ума, рассуждающих о высшем поздно ночью за столом для починки радио. — А у тебя есть психиатрическое образование? — усмехается Чуя. — Обижаешь. — Этому вас в экономическом Партизанском колледже учили? — Смейся дальше, — отмахивается Дазай. — Но, вообще-то, я прошёл курс психологии. Ровно два семестра с зачётом автоматом. Даже не спрашивай, зачем на первом курсе подобная информация для будущих бухгалтеров, потому что я тебе не отвечу.  — Ну, давай, блесни интеллектом, — откидывается на спинку стула Чуя, сложив руки на груди. — Меня на психологии учили только тому, как педофилу пальцы не начать ломать при допросе. Если в вашем колледже учили определять психотип преступника по виду убийства, то я с радостью послушаю. — Как здорово, что это был как раз мой вопрос на зачёте. — У тебя же был автомат? — Не умничайте, товарищ капитан, а слушайте, раз спросили, — беззлобно осаждает Дазай, всерьёз задумавшись. Он придвигает папку ближе к себе, снова открывая часть Вишняковой, и ещё раз пробегается глазами по тому, что сам же и записал. — Его мотив довольно размыт и нет очевидного почерка. Он прослеживается в общении с жертвой и в способе убийства, но не в том, что он делает с телом после смерти. На первый взгляд может показаться, что его конечная цель — посмертное изнасилование, что указывает на некрофилию. Но это явно не так. Изнасилование — точно не то, к чему он стремится, но, возможно, является частью этой самой цели. И цель — заполучение полной власти над своей жертвой. Он может сделать с телом всё, что душе угодно: расчленить, изрезать, изувечить, изнасиловать, и ему никто не помешает — девушка уже мертва. Казалось бы, почему он выбирает тогда для своих махинаций именно женский пол — не стариков, не мужчин, не маленьких девочек, что отвергает его педофилийские наклонности, а вполне сформировавшихся девушек, у которых ещё вся жизнь впереди? Ведь, как мы уже выяснили, он сам по себе довольно красивый. А значит, будет иметь популярность среди женского пола. У него не должно быть с этим проблем. Разобраться в этом у меня уже не получится, потому что, скорее всего, у убийцы для этого будут свои личные мотивы. Либо излишний больной трепет к женщинам, либо лютая ненависть — одно из двух.  — Это закрытый аспект не только потому что излишне абстрактный, а ещё потому что банально может быть непонятен нам, — вставляет Чуя. — Не будем забывать, что мы ищем психически нездорового человека. И то, что в голове у больных, нельзя выстроить в более-менее логичную цепочку. — Да, ты прав, — соглашается Осаму. — Он явно болен. Но не невменяем, а это разница. Ты, наверное, подразумеваешь, что он не может контролировать свои нездоровые порывы. Но он ещё как может. И не только контролировать, но и имитировать. Убийство Эльзы — прямое доказательство. Если первую и вторую жертву он убил, потому что захотел, то третью — потому что ему это нужно было. Поверь мне, я уверен, что он прекрасно знает о том, что психически нездоров. Именно поэтому тот, кого ты ищешь, будет вести себя настолько вменяемо, что это может даже пугать. Все его действия продуманы и логичны. Но то, что в его голове, — нет.  Он делает паузу, постукивая пальцами по столу, и находит строчку с вещдоком в виде перчатки. — А ещё он наглый, — усмехается Дазай. — Убийство Вишняковой — явная провокация, направленная в твою сторону. У него явно мания величия. Ровно до момента, пока в город не приехал ты, он даже не думал показываться. Тело первой жертвы спрятал, со второй — сложнее, но точно не напоказ. С третьей он вступил в игру. Перчатка, по старой рыцарской традиции, — вызов на дуэль. А на дуэль выходят один на один, так что мишень для этой провокации — не весь Следственный комитет, а именно ты. Этот человек знает о тебе, думает о тебе и делает это ради веселья. Так что развлекайся.  Чуя тяжело вздыхает, потянувшись к пачке сигарет. Итог, как и ожидалось, очень оптимистичный и мотивирующий.  — Мило, — выдыхает дым он, ткнув во вдоль и поперёк исписанный листик. — Может, мне тоже надо было на экономиста к вам поступать? Меня бы тоже такому научили? — Я уверен, ты бы пришёл к этому и сам, — пожимает плечами Осаму, — судя по твоим записям на полях. Просто ты, как я понял, привык полагаться только на факты. А здесь фактов нет. Здесь надо фантазировать. Вам, следователям, фантазировать нельзя. А мне можно. Я же просто прочитал сказку без концовки и придумал её сам.  Накахара подбирает лист, который на данный момент — единственная надежда на спасение, и про себя соглашается: да, он бы ни за что не начал придумывать так, как это сделал Дазай. Потому что не положено. Не положено было даже идти с этим делом к Дазаю. Но, кажется, это была лучшая ошибка, которую он когда-либо совершал.  — Итак, у нас есть практически полное описание того, кого нужно искать. Ты, как местный, можешь назвать кого-нибудь, кто под него подходит? — Конечно, — ухмыляется Осаму, возложив подбородок на сцепленные в замок пальцы. — Из всего этого выходит, что это я. Я нашёл ровно тринадцать сходств из тринадцати. Мне наручники надевать так, или так? Накахара легко бьёт по поднятым вверх рукам, хмуро затянувшись снова.  — Дебил, блять. Если очень хочешь, могу хоть сейчас сгруппировать и побежали. Благо, нам идти недалеко, правда? — Действительно, благо. Обещаю не сбегать и подписать чистосердечное, если ты очень попросишь. Чуя, конечно, усмехается, но про себя задумывается: описание действительно очень размытое и под него может подойти практически любой местный житель нужного возраста. Даже Куникида — уже идеальный кандидат. Так что мороки предстоит ещё много. Но теперь сделан первый ход. Теперь у него есть то, с чего начать, — то, о чём он ещё вчера и мечтать не мог. А ещё, как оказалось, теперь у него есть напарник. Болтливый, придурковатый, но вполне реальный.  И теперь Накахара разбирается в этом не один. Потому что теперь пути назад у них нет. Общее дело объединяет получше любых кровных уз. А общий секрет, скрывающий уголовку, — так, что уже не развяжетесь. 

***

Утром Чуя на работу не пошёл. Вернее, пошёл, но немного не так, как это от него обычно ожидают. Утром в участке его найти нельзя было, но ни Куникида, ни Йосано, он уверен, не предали этому значения. Последние два дня их отношения сошлись до неизменной плоскости: совместное времяпрепровождение в четырёх стенах. Накахара решил, что ничего страшного не случится, если сегодня они потешат друг друга своим присутствием без посторонних лиц. Если хотят, могут снова стукануть подполковнику, а тот может поджидать его в кабинете хоть до посинения: всё равно никто не придёт. С самого утра Чуя отправился на рынок вместе с Дазаем. Конечно, не по своему искреннему желанию: соскучиться по той душной шумной атмосфере он ещё не успел. Но они ещё с вечера рассудили: если преступник находится на открытой местности, то самым просматриваемым местом всегда будет именно рынок. Место, где каждый из жителей города появляется минимум раз в неделю. Не будет лишним и послушать актуальные сплетни: может, случайно найдётся какой-нибудь изобличающий слух о ком-то подозрительном. А если и такой муравейник, как базар, не принесёт никакой пользы, то можно задуматься над посещением колледжа, академии, больниц, магазинов и школ. Нюра была крайне недовольна, что Накахара уже во второй раз ворует у неё начальника на целый день. В его отсутствие у прилавка приходилось стоять ей, а говорливая толпа других продавщиц, по обыкновению кучкующаяся у палаток, непосредственно к ларьку переместиться не могла: несанкционированный маленький митинг отпугивал покупателей. Поэтому женщине приходилось скучать, подперев щёку ладонью, пока царь-батюшка где-то разгуливает со следователем под ручку. Тяжёлая участь, однако.  На рынке они провели не меньше четырёх часов и находили по рядам не меньше десяти километров, однако ничего дельного подслушать не удалось. По мере передвижения вдоль палаток Осаму давал краткую характеристику продавцам, которых знал, и только выслушав её, Чуя принимал решение, стоит ли подходить и задавать парочку безобидных вопросов. Особое внимание уделялось тем магазинчикам, у которых стояли преимущественно женщины: что-то вроде бижутерии, одежды, бытовой химии и импортных товаров из-за границы по завышенным ценам. Именно в таком, кстати, Накахаре пришлось купить куртку. За две недели стало ясно, что минимального набора одежды, который он собирал из Владивостока на первое время, критически не хватает на такой длинный промежуток времени. Тем более, временные рамки расследования расширились до трудноопределяемых размеров, поэтому сколько ещё продлится командировка — не ясно. Зато ясно одно: свободного дня, чтобы съездить домой за всем необходимым, у Чуи нет. Поэтому придётся потратиться здесь. И на эту кожаную куртку, привезённую из бывшей ГДР, как уверял улыбчивый продавец, пришлось неплохо раскошелиться. Зато, он надеется, теперь не придётся потеть в зимнем пальто, когда весна действительно придёт. Ни маленький, ни большой круг по всей площади базара не принёс результатов. Накахара особо не надеялся, что им с первой же секунды попадётся неуловимый маньяк, за которым он безрезультатно охотится уже полмесяца, но даже ожидаемая неудача неплохо разочаровывает. Ноги уже болели, солнце уже стояло холодным шаром ближе к зениту, а единственное достижение за всю прогулку — тяжёлый пакет с вещами в руке. Мда, вот это продуктивность. Огорчёрнные бессмысленностью марафона, они возвращаются к изначальной точке и останавливаются под козырьком дазаевского ларька покурить и передохнуть. Там же Осаму, сделав глоток из купленной у какого-то Андрея бутылки воды, высказывает:  — Будний день, все люди пока на работе. Было бы логичней дождаться выходного или хотя бы вечера: тогда покупателей будет больше, а значит, и больше разговоров. Так что придётся ждать конца рабочего дня. Если хочешь, можешь пойти домой, я позвоню, когда будет наплыв. Чуя угрюмо кивает, глубоко затягиваясь дымом. Дазай прав, ловить здесь пока нечего. Правда, домой он бы не пошёл в любом случае: либо в какое-нибудь учебное заведение, пока не кончились занятия, либо в ближайшую поликлинику, так как лишние часы терять нельзя. Он ещё не говорил Дазаю, что практически на грани увольнения, поэтому и раздражается даже столь малым промедлениям. Да и говорить о таком не хочется, если честно.  Они планируют расходиться, когда докурят. Поэтому сейчас стоят, прислонившись плечами к алюминиевым листам, как тогда, восьмого, дожидаясь явления Митяя с банкета. Про себя Чуя думает о том, что с ним тоже определённо стоит поболтать: обычно такие пьянчуги знают практически всех собутыльников и дружат ещё с половиной. Краем уха он слышит разговор Нюры с какой-то женщиной, отбившейся от стайки подружек и всё-таки подошедшей составить компанию несчастной.  — Ну, чего ты здесь? Стоишь? — шёпотом тайно спрашивает она, наверное, даже не подозревая, насколько на самом деле громко говорит. — Стою, а что ж мне ещё? — недовольно ворчит Анна, искоса кинув взгляд на беспечно прохлаждающегося Дазая. — Да ладно, я развлекать тебя пришла, так что не заскучаешь. Слыхала? Этот, Аньки Кулешовой муж опять пьяный пришёл сегодня. Я всё думаю, когда ж она его уже к Огаю прокапаться отправит, да и нужно ей больно такое счастье, давно б уже развеялась. — Какой Аньки? — хмурится Нюра. — Ну Анька! Ну Кулешёва! — повторяет женщина, будто это чем-то поможет. — Которая уборщицей у нас на пивзаводе во вторую смену подрабатывает. Только что подходила, молоко у меня брала. У них же ещё малая… Как её… Ну, которая с профессором спала, соображай.  Опа.  Чуя широко распахивает глаза, многозначительно глянув на Дазая, и по такому же осознанному взгляду понимает: не только он фоном слушает это неумолкающее радио и не только он понял ценность только что произнесённой информации.  Профессор спал со студенткой. А вот это уже интересно. — А ну-ка, — делает шаг ближе Дазай, втискиваясь в этот небольшой кружок по интересам. Накахара тоже становится рядом, настраиваясь на нужную волну. — И что там, ну, кто с кем спал? Профессор? Что за профессор? — А ты что, не слышал? — видимо, обрадовавшись резкой заинтересованности младшего, усмехается Анна. — Эх, Самчик, я ж говорила тебе, больше со мной общайся, а ты всё заладил со своей работой. Больше новостей бы знал, а то ж ни жены у тебя, ни девки. Кулешёва Анька. — Ну. — У неё муж. — Ну. — Который Миша Кулешёв, — вставляет всё ещё безымянная женщина, поправив золотую брошь на меховой жилетке. — Он ещё работает у нас на базе военной. — Я понял, ну, — поторапливает Дазай, — и чё? — Ну, так у них малая, — кивает Нюра, наматывая локон на палец. — Эта, ну, которая ещё отличница… Ну, она ещё поступила в колледж наш по золотой медали… — Ну! — ещё больше раздражается Осаму. — Гну! Боже, да не помню я, как её зовут! — Лиля! — вскрикивает женщина. — Да, точно, Лилька! — всплёскивает руками Нюра. — Во, ну, я всё время забываю, училась хорошо она… — Нюра. — Да соображаю я, всё. Дайте мне, эту, цепочку построить. Ты ж, капитан, должен понимать. Следствие, цепочка… — Нюра, я всё понимаю, — соглашается Накахара, — но, я тебя прошу, давай думай. — Всё, прóшу, — грустно вздыхает она, потирая виски, и замолкает, задумавшись. Зато подхватывает вторая, развернувшись к ним лицом. — Так она училась в колледже нашем, выпустилась в этом году, на кого — не вспомню. И там на втором курсе с этим у них было. — Да, точно! — кивает Анна. — Её профессор по этому… сука, что же он у них вёл, дай бог сил… Несколько предметов у него, что-то с математикой связано. И экономику ещё ведёт.  Теперь задумывается ещё и Дазай, уронив взгляд в землю. Видимо, тоже вспоминает. И тут до Чуи доходит: он же, блять, как раз на экономическом учился. — Только ж как его зовут, — продолжает причитать в пустоту Нюра.— Я его постоянно «насильник», «насильник», а у него же имя есть. Женщина, до этого активно участвующая в разговоре, слишком сильно ушла в себя: молчит и только мычит иногда. И один лишь Накахара из всей троицы не понимает ровным счётом нихуя и ждёт, пока хотя бы одного озарит. — Он у меня вёл? — поднимает голову Дазай. — Да конечно, сто раз, — прыскает Нюра. — Сто раз он у тебя вёл, Дазайка. Ему там дай бог тридцать. Боже, дай бог ему тридцать, чтобы вообще всё сошлось. — Молодой, что ли? — хмурится Осаму. — Да, конечно, молодой, пришёл недавно только, не помню! Такой… Ну, высокий, ты его видел сто процентов, волосы чёрные, приятный такой, он ещё всё время ходит к этой, к Галке, любезничает всё. Вообще, такой уже воспитанный, вот уж не подумала бы, что с малолетками спит. Марин, ну, ты помнишь? — Да не помню я! Ну вас… — так называемая Марина сдаётся и, махнув рукой, уходит обратно к своим, обсуждать что-то более интересное, чем заниматься мозговым штурмом. — Наберёшь потом. И остаются только два светлых ума, напряжённо посылающие сигналы в космос. Чуя готов сейчас хоть центнер морковки положить к их ногам, лишь бы они хотя бы фамилию назвали.   — Всё, Дазай, не помню я, — вздыхает Нюра. — Высокий, молодой… Он ещё с тобой на курсе… Вот, вы поступали, а он выпускался, у вас там лет пять разница.  — Блять, я что, помню, кто там выпускался? — всплёскивает руками Осаму. — Издеваешься что ли? Я на первом — он на пятом. Мне звонок звенит — ему тоже. Мне первый — ему последний.  — Да он популярный! Он ещё какую-то диссертацию писал, её потом в область возили профессорам другим показывать, чтобы он поступил там куда-то.  Боже… Да не помню я! У него ещё имя такое… пролетариатское. — Афанасий? — прыскает Дазай. — Я ебу, какие имена пролетариатские есть.  — И фамилия звучная ещё, — задумчиво тянет Нюра. — Как у этого… Как у писáки.  Тут уже подключается и Накахара, вспоминая все популярные фамилии писателей, которые знает. Нет уж, блять, такой шанс он не упустит. Высокий, молодой, так ещё и спал со студенткой. Он просто не может проебать такую возможность. Ему нужно нарыть всё, что только можно на этого человека, чтобы если не утвердить, то хотя бы отмести такой вариант. И почему он сразу не пошёл к Нюре? Она же буквально ЭВМ, замаскированный под женщину. Но от того, чтобы начать перечислять все фамилии вслух, пытаясь навести Анну на нужную мысль, его спасает Дазай, который вдруг замирает, посмотрев сначала на него, а потом на Нюру, и радостно выдыхает: — Достоевский. Нюра показательно бьёт себя по лбу, довольно усмехнувшись. — Видишь? А говоришь, не знаешь.