Мною прочитано, с моих слов записано верно

Я не вижу зла, не слышу зла, и не говорю о зле

Поначалу Йосано старалась игнорировать то странное ощущение неправильности, которое поселилось у неё под кожей в день приезда нового старшего следователя. Девушка не любила загадывать наперёд, но всегда прислушивалась к собственному шестому чувству — уж оно редко подводило. Вечером четверга она впервые отказалась от него, ведь глаза видели: всё идёт как надо, как должно. Может, всё дело в том, что она попросту не успела привыкнуть: перемены всегда значительны, особенно когда они касаются такого масштабного дела.  — Не знаю, — Хигучи отломила небольшой кусок сыра, быстро закинув его в рот, и поправила полотенце на голове: в её микрорайоне отключили воду уже как неделю, и она ходила мыться к подруге. Здесь же, сидя на небольшой кухне, еле умещающей в себя мебель и двух миниатюрных девушек, обсуждались самые главные жизненные вопросы. В четверг самый главный и так висел в воздухе. — Не нравится мне его рожа.  — Тебе его никто и не сватает, — закатила глаза Акико, стряхнув пепел с сигареты в пустую банку из-под кофе и поудобнее разложив длинные красивые ноги на подоконнике, — мы говорим о его качествах как следователя. — Я и не следователь, чтобы говорить объективно. Обсуди это с Доппо? — У него всё и так на лице написано: мальчик в восторге.  Ичиё фыркнула, глянув на удобную позу собеседницы, и тоже бесстыдно подтянула колени к себе. — Пока из его профессиональных качеств я заметила только умение красиво трепать языком. Жук последний, будто словарь с собой носит. Тоже мне, дипломат. Так уже красиво заливает, от фальши уши вянут. И тебе «спасибо», и тебе «пожалуйста», и на «ты» обращайтесь, господа… — А чем это плохо? — вскинула брови Йосано. — Плохо, что коллег уважает? Или то, что на хуй не посылает, как некоторые? — Мы уже закрыли эту тему. Хотя ты знаешь моё мнение на этот счёт. А от вежливости Сакуноске меня тошнит, знаешь ли. Весь из себя белый, пушистый, а сам какую-то херню прогоняет. Верлена я ему не прощу, сколько бы он лапши мне на уши ни развесил.  По поджатым губам было видно, что криминалистка хотела со злости ударить кулаком по столу, но вместо этого сделала глоток из бутылки с каким-то дешёвым шампанским, тут же поморщившись: нормальный алкоголь сейчас не достанешь. Хигучи сложила руки на груди и подняла серьёзный взгляд на подругу. — Не знаю. Думай, что хочешь, но мне он не нравится. Не люблю тех, у кого язык как парус на ветру. Может, как следователь он охренительный, никто не спорит, но мне он напоминает ходячий справочник по уголовному праву. Хуже Доппо, честное слово. Уверена, будет дотошным до ужаса. — А Накахара не был? — постепенно закипает Акико. — Это разные вещи. Он понимал, что делает.  — Ага, так понимал, что засадил невиновного Достоевского. Ещё и на Гин в этом плане надавил. Ты хоть знаешь, почему она перепутала отпечатки Лиловой и Гоголя? А я тебе расскажу: потому что Накахара насел на всех нас так, что мы сами поверили в его виновность. Она так ему и сказала: если знать, что ищешь, обязательно найдёшь. Но он, похоже, вообще эту фразу проигнорировал. Ему легче обвинить восемнадцатилетнюю девчонку, чем признать, что он проебался. — А сама-то? Не ты ли громче всех орала, что это Достоевский, ещё когда с Кулешовыми поболтала? — прыскает Хигучи. — Тебе дай тогда наручники, ты бы его и без обыска взяла, как тогда Ярошенко. В своём глазу бревна не видим, да? Все мы люди. Представь, он тоже. Мы обе были тогда в квартире Фёдора, и пришли мы туда не потому что Накахара нас за шкирку притащил. И видели мы там одно и то же. Так что не надо сейчас обвинять его одного во всех грехах мира: мы все там были и все виноваты. А сместили его. Неужели тебе даже этого не хватает, чтобы перестать плеваться ядом? Он своё уже получил. А готова ли ты, милая моя, быть уволенной, из-за того что своими ножками пришла без ордера в чужую квартиру? Нет? Вот и сиди помалкивай, лови Мотылька под ручку с Сакуноске. Попомни моё слово, котик: далеко мы с Одой не уйдём. Мы не знаем, что скрывается за его дохуя вежливой улыбкой и столичным дипломом. Пиздеть легко, а допиздеться ещё легче.  С этим словами криминалистка стянула полотенце, прощеголяв по коридору, и скрылась за дверью ванной, что-то напевая себе под нос. Йосано проследила за ней взглядом, в очередной раз закатив глаза, и резко затушила давно дотлевший окурок.  — Спасибо, что поделилась своим бесценным мнением. Я польщена! — громко крикнула тогда следователь. — Всегда пожалуйста, у меня на всё есть мнение! — донеслось насмешливое из-за двери. — К тому же, если бы ты не хотела его услышать и тоже была в восторге от нового старшего следователя, ты бы говорила об этом не со мной, а с восхищённым Куникидой. Скажешь, что я не права? — Скажу, чтобы ты отучалась от привычки светить сиськами в чужой квартире, натягивала трусы и выметалась.  Хигучи рассмеялась. Йосано поморщилась, допив бутылку дешёвого шампанского залпом.  Она была готова к переменам и знала, что они грядут. Что-то подсказывало: совсем скоро ветер подует в другую сторону. Не может не: при смене руководителя, как и при смене президента после выборов, всегда меняется политика внутри государства. В их случае — в серых кирпичных стенах участка. Йосано хотелось доверять Сакуноске так, как она никогда не доверяла Накахаре. В общем и целом, Ода действительно производил впечатление того, кому можно довериться. Конечно, какое-то время будет непривычно и будет казаться, словно что-то идёт не так, но это не значит, что новый руководитель плох или его политика не подходит настоящей ситуации, — это значит, что наступает адаптационный период. Реформы ведут к улучшениям, революция — никогда. Йосано была не готова к тому, что перемены настигнут её так быстро, и уж точно не была готова к тому, что они приведут к расколу в коллективе.  Она услышала спор на повышенных тонах ещё до того, как вошла в кабинет пятничным утром. Обычно лейтенант приходила позже всех, но сегодня не заметила машины Куникиды на привычном месте: возможно, ещё не подъехал. Акико узнала оба голоса, обменивающихся любезностями, и на секунду ей показалось, что она стала случайной свидетельницей собственной стычки с Накахарой, когда тот имел наглость назвать её шлюхой. Поэтому же и поспешила войти: чтобы остановить неизбежное до того, как оно произойдёт.  — Вы издеваетесь надо мной?! — зло выдохнул Ранпо, перекинув галстук за плечо. Кажется, юноша даже не заметил, как в кабинете опергруппы появился кто-то третий. Его абсолютно дикий взгляд был направлен исключительно на человека, стоящего прямо перед ним. — Какое право Вы вообще имеете его подозревать?!  — Я уже сказал, что не подозреваю его, — спокойно проговорил Сакуноске, разведя руками. — Пока что. Сейчас мы просто проверяем конфликт интересов. — Каких ещё интересов? Какие у полковника Следственного комитета могут быть интересы, чтобы убить секретаршу главы Администрации и свою соседку? Вы в своём уме вообще?! Йосано знала, что рано или поздно версия Оды с виновностью Фукудзавы дойдёт до Эдогавы, и очень боялась этого момента. Даже общаясь с ним долгие годы, она могла лишь догадываться, какие отношения связывают этих двоих. Но одно могла сказать точно: если Юкичи примет подозрения с высоко поднятой головой и не будет ничего доказывать, то Ранпо за него порвёт. Ранпо взбесится настолько, что позабудет о должностях, кодексах и правилах. Ранпо не примет ни одного оправдания и не захочет понимать всё правильно, пока разговор идёт о Фукудзаве. Йосано слишком хорошо его знает. В целом, именно это и произошло. Именно это и происходит прямо сейчас.  И теперь о том, что подполковник примет нового старшего следователя, можно забыть.  — Боже, какой идиотизм. Сами подумайте, какой маньяк сам себе под дверь положит труп? Ещё и оставит след крови, указывающий на него? — Маньяк, который прекрасно понимает, что на него никто не подумает, — пожимает плечами Сакуноске. — К тому же, таким образом он с лёгкостью убирает с себя подозрения при отсутствующем алиби. — А перчатка?! А цыганка, повешенная на памятнике под окнами Администрации и участка? А ничего, что тело девушки, которая имеет непосредственное отношение к управлению города, лежит под дверью человека, который управляет этим участком? Неужели не очевидно, что это очередная провокация, такая же, как и была до этого? — буквально давится словами Ранпо, распираемый гневом. — Чья это версия? Ваша? А Вы кто, позвольте спросить? Юноша замолкает, угрожающе раздув ноздри. — Я, позвольте представиться, подполковник Ранпо Эдогава, руководитель подразделения по особо важным делам.  — Приближённый к полковнику, значит? — ненавязчиво усмехается старший следователь. Ранпо отшатывается, ещё шире распахнув глаза. Острый кадык дёргается, когда он уязвлённо сглатывает, пытаясь сдержаться из последних сил. Не уловить колкость, прозвучавшую в этой фразе, просто невозможно. Прямой намёк на непредвзятость его мнения, обесценивающий все его слова.  Никогда до этого момента Акико не видела его таким взбешённым. Никогда до этого момента она не могла подумать, что Эдогава умеет настолько сильно злиться. Напряжение, повисшее в воздухе, треснуло вместе с тем, как всегда язвительный и относящийся ко всему с насмешкой подполковник столкнул зубы вместе и крепко сжал кулаки. Казалось, ещё мгновение, и он действительно бросится на абсолютно спокойного Сакуноске.  Девушка ненавидит себя за то, что просто приросла к полу, замерев на месте. Куда-то испарилась вся её хвалёная решительность вмешаться, и на секунду ей даже стало стыдно за то, что она стала свидетельницей чужой стычки.  — Вас, я смотрю, там в Москве только теориям заговора учат? — практически на грани истерики цедит Ранпо. — Может, ещё скажете, что у нас преступная группировка? «Полковник и подполковник — Мотылёк и подражатель», да?  — Успокойтесь, прошу Вас, — с улыбкой выставляет вперёд ладони Ода. — Что-то уж больно бурная реакция у Вас как для стороннего невиновного лица. Движения Эдогавы дёрганные, непоследовательные, когда он со злости пихает близкостоящий стул, хрустнув пальцами. Он прожигает взглядом наглого москвича ещё мгновение, но, осознав, что его репутация уже подорвана, и всё, что он скажет, снова выкрутится против него, резко оборачивается к Йосано. — Ты с ним согласна?! — напористо спрашивает юноша, указав большим пальцем себе за спину. На секунду его голос сломался, обнажив настоящую зверскую обиду. — Скажи, ты с ним согласна? Ты тоже считаешь, что Фукудзава в пятьдесят лет, женатый человек с детьми, ходит с ножом по улице и потрошит девушек? Ты тоже поддерживаешь этот бред? Акико моргнула, переведя взгляд с одного на другого, когда поняла, что сейчас стоит перед выбором: отрицать очевидное, но поддержать друга, или стать предательницей.  Она сглотнула. Тёмный яростный взгляд, требующий от неё ответа, начисто сбивал всю спесь.  — Я выполняю свою работу, — спустя три долгие секунды гнетущей тишины сухо ответила Йосано, не разрывая зрительного контакта. — Я делаю то, что говорит мой старший следователь, и придерживаюсь его тактик расследования, какими бы они ни были.  Видеть, как из-за одной фразы рушится их дружба, было невыносимо. Невыносимо было видеть, как задрожали ресницы и опустели всегда весёлые глаза. Глаза человека, который всегда был на её стороне, который полгода водил её за ручку по коридорам участка, который, отказавшись от излюбленной манеры всегда быть не при деле, взял её под своё распоряжение и помог привыкнуть к специфике работы не по профилю. Она не отплатила ему тем же.  — Отлично, — чужие губы злорадно растянулись в натянутой улыбке, полной разочарования. — Рад, что у вас такой ответственный и дружный коллектив. Вперёд и с песней, товарищи.  Сакуноске хотел было что-то сказать, но тень, ещё секунду назад бывшая подполковником, молнией проскользила к выходу, обогнув всё ещё замершую девушку, и покинула помещение, громко хлопнув дверью. Пока Акико боролась с внезапным приступом тошноты, Ода непонимающе чесал затылок. — Да уж, нервное у вас начальство, — неловко попытался разрядить обстановку мужчина.  — Вообще-то он прав, — наконец вскинула подбородок Йосано. — Ты его прижал. Никому это не понравится. — Я лишь указал на очевидное. И, как ни странно, попал в точку. Невиновным не стоит так переживать из-за обвинений, тем более даже не в свою сторону. К тому же, я буду лишь рад, если окажусь не прав.  Весь день её преследовало чувство вины. Она не могла сосредоточиться ни на чём: ни на воодушевлённом лице Ацуши, ни на насыщенной дискуссии Сакуноске и Куникиды. С этого момента они ни разу не говорили — Ранпо будто специально игнорировал её существование. Но в скором времени это перестало казаться значимой проблемой. В какой-то момент проблем стало слишком много.  В этот же день Ода принял решение, что в Партизанске необходимо ввести комендантский час. Так как убийства всегда совершались в ночное время суток и женщины по всему городу всё ещё находились в уязвимой позиции, это был самый лёгкий способ остановить маньяка и обезопасить население. Люди требовали этого уже месяц, пришло время прислушаться и повысить репутацию милиции в их глазах. Скажем, с десяти вечера до пяти утра, — в самый тёмный промежуток дня. В тот же день старший следователь согласовал это со своим московским подразделением, и уже к вечеру был напечатан приказ.  Поначалу вся опергруппа приняла меры с небывалым воодушевлением: наконец-то безопасность людей выходит на первый план и предпринимаются настолько масштабные действия по поимке преступника. Комендантский час всегда лежал на поверхности и был очевидным, но почему-то Накахаре не хватало на это то ли духа, то ли мозгов. Действительно, чем не решение всех проблем: отнять у Мотылька его кровавую арену и взять под контроль принадлежащие ему ночи. Правда, для столь грандиозной операции у Партизанска не было ресурсов: в его владениях всё ещё был всего один участок с явным недобором кадров. В городе просто недоставало людей, чтобы выставить патрули на каждой улице и следить за каждым нарушителем нового порядка. Но приказ есть приказ, а Фукудзава знал, у кого просить подкрепление.  — Мне нужны люди.  — Боюсь уточнить, для чего, — фыркнул Хироцу. — Следователи мои, как я понял, тебя не устраивают. Что же я могу ещё тебе предложить? Оба решили проигнорировать то, сколько скрытой обиды прозвучало в этой фразе. Юкичи тяжело вздохнул, переложив на другой край стола одинокий протокол. Протокол собственного допроса. — Пришёл приказ свыше. Мы вводим в городе комендантский час. — Комендантский… что, прости? Разве информация о маньяке в свободном доступе? — Уже давно. Это во всех газетах. Смысла скрываться больше нет. Мне нужны люди на патрули, моих ребят не хватит, чтобы оцепить весь Партизанск. Ты поможешь? Генерал-майор несколько секунд помолчал, перекатившись туда-сюда в своём тяжёлом кресле. — Помогу. Сколько людей тебе нужно? — А сколько ты можешь мне предоставить? — Смотря сколько тебе нужно. Фукудзава прикрыл веки. — Около ста. — …Ты смеёшься? Я не смогу вырвать с работы сотню опытных госслужащих и переселить их в Партизанск на неопределённый срок. У всех семьи, у всех свои обязанности. На сколько это затянется? Что я им скажу? Даже я не располагаю таким социальным ресурсом. — Хорошо, сколько людей ты можешь предоставить? — Не больше пятидесяти. И то… о, товарищ полковник, это будет очень трудно… — Приказ свыше, Рюро. Здесь не я выставляю условия. Если мы не разберёмся сами, начальство сделает это за нас. Дожидаться звонка с московского номера Хироцу не стал. В этот же день весь краевой Следственный комитет был поднят на уши, были обзвонены все участки области с просьбой предоставить по одному-двух сотрудников с каждого. Для этого пришлось неплохо поскрести по сусекам и не раз упомянуть столичные фамилии, ответственные за приказ. Сказать, что люди ехали неохотно, — это ничего не сказать. Абсолютно никому не улыбалась перспектива весь следующий месяц пахать в ночные смены в каком-то загибающемся городке в лесах. Нужное количество набралось только к вечеру на вторые сутки. И день, когда вся сформированная группа прибыла на серую платформу с дряхлой вывеской «Партизанск», можно было действительно назвать судным: полсотни озлобленных ментов, вырванных из своих домой ради поимки неизвестного маньяка. Да даже не ради этого — ради патрулирования улиц. С тем, как расселить, накормить и одеть такое количество здоровых мужиков, тоже возникли вопросы. Финансирование просто не позволяло оформить адекватное питание, а обустройство распределялось между двумя гостиницами с не самыми лучшими условиями с очевидным недостатком номеров: Партизанск никогда не был рассчитан на такой приток туристов. В одноместных номерах жило по три человека, причём минимум одному приходилось спать либо на полу, либо в ванной. Абсолютно ненормированный график окончательно срывал башню несчастным милицейским, и они с радостью отыгрывались на гражданских, пойманных на улицах в несанкционированное время.  В Партизанском участке обстановка была не лучше. Были задействованы все подразделения, курсанты выцеплены из училища и отпусков. Из-за избытка людей многим недоставало служебных машин, так что некоторые группы перемещались между точками на своих двоих. Теперь козырьки и дежурные были вынуждены бодрствовать по ночам, что неплохо сказывалось на их работоспособности: днём банально некому было сидеть в участке и принимать заявления. В тот же момент свыше пришёл приказ о проверке интересов среди всех сотрудников из-за версии с причастностью маньяка к внутренним делам. Начались бесконечные допросы и проверки, из чего вышли подозрения друг к другу и накал во всём отделе. Допрашивали каждого, кто так или иначе был связан с расследованием, а это, ни много ни мало, абсолютно весь участок. Люди буквально разрывались между патрулированием, работой и допросами. В какой-то момент Акутагава, на шею которого упала координация всех своих подчинённых и до кучи приезжих, перестал покидать рабочее место. На этой почве они ужаснейшим образом поругались с Ацуши, который поддерживал мнение Оды по этому вопросу. — Я ничего не могу сделать, понимаешь? — практически впервые на памяти Йосано повысил тогда голос Накаджима, метая в товарища молнии из глаз. — Я работаю над делом. Это был единственный вариант, который бы помог обезопасить население… — Я очень рад, что это был единственный вариант, — прорычал Рюноске, стягивая с головы фуражку. Под глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось и побледнело до почти болезненного белого: сказывался критический недостаток сна. — А я всю ночь проторчал в машине наблюдения и сейчас ещё проторчу весь день здесь, потому что заявления принимать некому, а у меня в обезьяннике с ночи ещё не разобрали букет из тех, кого загребли, потому что мы теперь вяжем каждую собаку встречную. Ты хоть знаешь, сколько людей у меня задействовано? А знаешь, как они все мне уже плешь проели с жалобами, потому что им жрать некогда, их в очередной раз в допросную вызывают, где ты, важный-бумажный, будешь сидеть и до них доёбываться бесконечно. Сидишь там, бумажками обложившись, на жопе ровно и нихрена не делаешь. — Я выполняю свою работу! И тебе бы пора выполнять свою, а не жаловаться на тяготы жизни! Устал он, бедный. — Если бы ты выполнял свою работу, мои люди бы сейчас сидели дома, а не пахали третью смену подряд без сна. Может, пора делами заняться? Часики тикают, а вашего маньяка почему-то ещё не нашли. Удивительно, правда? Давай, мистер-следователь, своди меня ещё раз в допросную и уточни, точно ли я был с тобой в момент убийства Сахаровой, а то вдруг Мотылёк прямо перед тобой! Знаешь, Ацуши, пошёл ты нахуй. Пошли вы все под ручку со своим старшим следователем на хуй, ты меня понял?!   Старший лейтенант развернулся, сплюнув себе под ноги, и быстрым шагом двинулся в сторону дежурки, где последние двадцать минут препирались прапорщики. Стоило им разойтись, как разозлившийся донельзя Накаджима мгновенно стих, понурив плечи, и, ещё с минуту проследив взглядом за юношей, тоже гордо вскинул подбородок, ретировавшись в кабинет опергруппы.  Ссора с Рюноске ударила по стажёру так же, как по Йосано её стычка с Ранпо. Акико знала, что эти двое всегда имели специфичные отношения, как минимум из-за того, что Акутагава уже шесть лет работает в милиции, а Ацуши пришёл только этой весной и ещё даже не закончил академию. Но не назвать их друзьями язык не поворачивался. Младший следователь в целом был дружен с семейством Акутагав и часто общался с той же Гин, — в какой-то момент Йосано даже стало казаться, что Накаджима питает к криминалистке не слишком однозначные чувства, судя по кротким переглядкам, незначительным знакам внимания, сбивчивым комплиментам и подозрительным взглядам со стороны недовольного старшего брата девушки, — но теперь и об этом можно забыть. Приказ и операция пролегла двойной сплошной между всеми слоями участка. Отделив от всех опергруппу. Что до следствия, то здесь Сакуноске пошёл на крайние меры. Помимо допроса каждого сотрудника участка, он ещё больше отрезал своих следователей от коллектива, так как каждому пришлось подписать документ о неразглашении. Теперь абсолютно всё расследование было засекречено, вплоть до каждого протокола и фамилии. Им воспрещалось говорить о деле с родственниками, друзьями, отвечать на вопросы допрашиваемых и выносить любые материалы за пределы кабинета. Конечно, эти меры были приняты для того, чтобы обезопасить детали следствия в случае, если маньяк действительно связан с участком. К тому же, воспрещалось говорить о том, что теперь по их версиям маньяков двое, чтобы не вводить население в ужас и не плодить слухи. Даже криминалисты не знали, кого именно они разыскивают. Куникида посчитал это рациональным. Ацуши принял коротким кивком головы и осмысленным взглядом. Йосано казалось это диким.  Это стало причиной их ссоры с Хигучи.  — Ну что, как у вас дела? — с улыбкой спросила завёрнутая в полотенце девушка, вновь присаживаясь за стол напротив подруги. — Как там ваш Ода? Есть уже версии какие-то? А то сама понимаешь, в городе хрен пойми что творится. Йосано сглотнула. — Я не могу сказать. —…Здрасьте приехали, — улыбка не спала с её губ, но брови сошлись у переносицы. — Как это не можешь? Язык проглотила?  — Я не могу сказать. Я подписала… о неразглашении. —…Не поняла. Я криминалист, ты не забыла? Я связана со следствием. Я имею право знать. — Никому, понимаешь? Даже криминалистам. Ичиё окончательно нахмурилась, сложив руки на груди. — Ты издеваешься надо мной? Я теперь не могу знать, с чем работаю? Мы там в лаборатории ночуем, блять, все поголовно, и даже не имеем права быть в курсе, с чем имеем дело? Вы что там, с ума посходили?! — Ты ведь понимаешь, что это необходимо, — Акико тяжело вздохнула, помассировав виски. — Это не я решаю… — Конечно, у вас же всё за вас решается, а вы, бесхребетные чмошники, можете только поддакивать. Мне поебать, насколько это необходимо. Это просто потребительское отношение. Я упахиваюсь ради «ты ведь понимаешь», да? — Пожалуйста, давай поговорим о чём-то другом… — Нет, котик, я больше с тобой ни о чём говорить не собираюсь. Слушать твои соплежуйства и вправлять тебе мозги, потому что ты слепая и не видишь очевидных вещей, я больше не буду. Сами разбирайтесь тогда. Моё дело маленькое: заключение выписать. А дальше уже в дело вступают следаки-герои. Счастливо оставаться. Хигучи вспыхнула, подорвавшись с места, и всё-таки ударила кулаком по столу. Теперь она мылась у Гин и не пересекалась с Акико даже за обедом. Потому что все работали без обедов. Все, кроме опергруппы.  Ода допрашивал Фукудзаву ежедневно по несколько часов к ряду. Возможно, мужчина знал, что к нему возникнет масса вопросов из-за отсутствующего алиби при том, что именно он обнаружил крайнее тело. Но он уж точно не был готов к тому, что станет главным подозреваемым и будет вынужден отвечать на сотню бессмысленных вопросов и находиться под наблюдением, пока старший следователь называл это милым «проверка интересов». Юкичи принял ситуацию и не противился, понимая, что таким образом ещё больше накалит обстановку. Но он устал. Допросы выматывали его окончательно, отнимая последние жизненные силы. От нервов он почти не спал и всё чаще запирался в кабинете, лишь изредка покидая его стены. И, в конце концов, слухи о гнилой верхушке Партизанской правовой системы просочились в город. Неважно, каким образом: каждый видел то, что происходит с руководителем, каждый знал о том, что его беспрестанно допрашивают. Рассказать жене или друзьям мог кто угодно, а дальше уже давно заученный сценарий. Версия Сакуноске очень понравилась общественности и подлым корреспондентам, штампующим неоднозначные текста и громкие заголовки. О, люди очень любят быть взволнованными. Особенно насчёт тех, кто занимает вышестоящие должности. Сплетни любовно передавались из уст в уста и работали на благо нового приезжего следователя, который смог вскрыть подноготную самого уважаемого в городе человека и показать, кто он есть на самом деле. А звучит-то как хорошо! Давление со стороны знакомых и соседей, красноречивые взгляды на улицах тех, кто ещё не отошёл после освобождения преподавателя-убийцы, окончательно пришибли состояние Юкичи, теперь не проживающего без таблеток ни дня. Он не показывал этого, скрываясь за беспристрастным выражением лица и всегда прямой осанкой. А вот Ранпо дрался за него, словно зверь, не подпуская никого, кроме себя, и злобно огрызаясь на все смешки и подколы. Но его никто не слушал. Никто не хотел его слышать. Сближённость подполковника и полковника, ранее всегда игравшая на руку, обернулась против них. — Никто бы не смог работать в таком режиме, — холодно чеканил Эдогава, стоя в коридоре у двери в кабинет руководителя перед Одой с высоко задранным подбородком. — Когда ему… товарищу полковнику выполнять свои обязанности, если Вы вечно таскаете его по допросам? Вы сами же подрываете его авторитет в глазах подчинённых.  — Если товарищ полковник не справляется со своими обязанностями, то я могу позвонить товарищу генерал-майору и попросить выслать временную замену на место руководителя, пока идёт разбирательство с постоянным, — предложил капитан, сложив руки на груди.  Ранпо сжал зубы до скрипа, по уходу не сбив его плечом только благодаря стальной выдержке. В конце концов на него тоже обрушился шквал недовольства из-за его излишне яростной позиции, и пришлось замолчать. Пришлось заткнуться и не лезть, чтобы лишний раз не привлекать внимание к проблемам руководителя. Никому не нужно, чтобы Юкичи сместили: ни ему, ни участку. А проверять, сможет ли самонадеянный индюк столичным приказом оформить это, подполковник проверять не стал.  Ранпо стал лишь отдалённо напоминать того человека, кем когда-то являлся. Удар по Фукудзаве прошёлся по нему волной, а накрыло по-настоящему вместе с введением комендантского часа. Ведь теперь весь дежурный отдел был вынужден выходить на патрули, а следственная группа работать над расследованием. Все заявления, все внутренние дела участка и все жалобы и вопросы перешли в его полномочия, которые ему приходилось разгребать с тремя выделенными ему сержантами. Во вторник утром Акико, проходя по коридору, заметила, как юноша, зевая, движется в сторону туалетов с явным намерением умыться. Через узкую дверную щель его кабинета она краем глаза увидела, что на чёрном кожаном диване разложены пледы и пиджаки, а трое молодых людей досыпают где придётся: один занял стол, другой прислонился спиной к стене, скрючившись, а третий уложил голову на стопку папок в твёрдых обложках. Болезненная жалость пробила всё тело разрядом тока. Мгновенно захотелось пойти за Эдогавой, пообещать забрать на день все их обязанности и отправить досыпать по домам. Но она знала, что не может. А ещё знала, что Ранпо ни за что не примет помощь. Только не от неё и только не теперь. Сказать, что новоиспечённая опергруппа не пыталась повлиять на ситуацию с их коллегами, равнялось очевидной лжи. Потому что они хотели, они правда хотели помочь товарищам со всей той катастрофой, что обрушилась на них из-за московских приказов. Накаджима рвался в патрулирование, как только узнал, что в штабе не хватает людей, и Куникида с Йосано поддерживали его благие намерения: видеть, как Акутагава разрывается между обязанностями, было невыносимо, и меньшее, что они могли сделать, — предложить свою кандидатуру в помощь. Но Сакуноске запретил. Запретил ввязываться в чужие заботы и хмурил брови в непонимании: следователи — это следователи, милиция — это милиция. Они не разделяют полномочия.  Рюноске, конечно, не знал об этом, когда предъявлял Ацуши за безделие и безразличность.  Акико пыталась приложить усилия для того, чтобы хоть немного разгрузить Ранпо и его бригаду с приёмом новых заявлений и оформлением старых. Ей запретили. Это не входило в её обязанности и отнимало время. Эдогава, конечно, даже не подозревал об этом.  Нынче эксперты существовали словно отдельно от остального участка. Они и раньше практически не покидали лаборатории, но теперь увидеть Хигучи, мирно дышащую воздухом подле курящей Йосано, или Гин, склонившуюся над столом брата и тихо переговаривающуюся с ним о чём-то, было сродни фантастике. Впрочем, у всех и так было полно иных проблем, чтобы обращать внимание ещё и на это.  Верлен, вопреки ожиданиям Акико, влился в давно сформированный коллектив, изначально настроенный к нему враждебно, с присущей москвичам игривостью. От тени хмурого специалиста не осталось и следа: Поль прекрасно ладил с Артюром, к которому переехал чуть ли не на второй день пребывания в городе, сославшись на хреновые сучанские условия, — ну, кто бы сомневался. Все до сих пор не могли ужиться с фактом их дружбы, а тут ещё оба судмедэксперта поразили коллег невероятной сплочённостью и пониманием у одного хирургического стола. Мужчины словно всю жизнь работали никак иначе, как вдвоём, не сговариваясь подавая друг друг нужные инструменты, согласовываясь что в движениях, что в предположениях, что в мыслях. Чем Верлен смог заполучить столь бесценный ресурс, как уважение Гин, Йосано и думать не хотела. Возможно, в этом очень подсобила его какая-то там работа по табачному пеплу, — о да, Поль идеально подходит под портрет того самого извращенца, который строчит подобные статьи, — из-за которой он смог помочь ей с анализом образца Сахаровой. А вот с Хигучи было труднее. Её до ужаса раздражала его манерность и привычка постоянно трындеть ни о чём. Более того, он имел наглость использовать в своей речи латинские афоризмы, что раньше было присуще исключительно криминалистке. Он раздражал её по сотне разных причин до такой степени, что находиться в одном помещении с ним дольше необходимого напоминало Ичиё пребывание в газовой камере. И самая главная причина, конечно, заключалась в том, что он Поль Верлен, припёршийся на её территорию хрен знает зачем и для чего. Наверное, мужчину очень забавляла их кровная вражда, и именно поэтому её расположения он пытался добиться больше остальных, постоянно маяча перед глазами, чем ещё больше выводил девушку из себя. В какой-то момент подколы в её сторону приобрели более интимный характер с явным намёком на нечто романтическое, и теперь Рембо с Акутагавой каждый день сидели как на пороховой бочке: никогда не знаешь, что сегодня будет хуже, — очередной абсурдный подкат с ноткой французского обаяния, кажущийся абсолютно всем нелепым и только автору оригинальным, или ответ на него Ичиё, содержащий не меньше тысячи уменьшительно-ласкательных суффиксов и примерно столько же нецензурных выражений. Смешно-то оно смешно, вот только у Поля после каждого оскорбления как-то слишком озорно поблёскивали глаза. Интересные, конечно, у людей бывают предпочтения. Так или иначе, накал страстей кипел исключено между столами Хигучи и Верлена. В остальном же, как бы тяжело ни было признавать, нововведения в коллективе принесли свои плоды. Каким-то образом Поль действительно смог рассчитать примерный рост преступника по размеру кулака и растянутости диафрагмы, и теперь показатель варьировался между ста восьмидесяти одним и ста девяностами. Во вторник, когда судмедэксперты озвучивали следователям результаты своих исследований, был последний раз, когда они пересекались с опергруппой. Йосано старалась не смотреть в сторону Ичиё, прожигающей её серьёзным взглядом сбоку, а Накаджима старательно прятался от проницательных серых глаз из-за ширмы. Тогда же, после сухого разговора с Одой, Поль сказал очень занимательную вещь: — Я одного понять не могу. Каков мотив у нашего маньяка на подобный корпус деликти? Все присутствующие странно переглянулись, а Хигучи скрипнула зубами, закатив глаза. — Мотив подобного состава преступления, для тупых. Может, хорош выделываться? — Прошу прощения, мисс, — с обезоружевающей улыбкой склонился в реверансе Верлен. К слову, ни неумелый реверанс, ни улыбка не произвели на блондинку и грамма должного впечатления. — Отныне буду выражаться исключительно русским диалектом, a vos souhaits. — Она не чихала, — фыркнул Рембо.  В какой-то момент Акико вообще потеряла нить этого разговора. И, кажется, не она одна. — Так о каком мотиве состава преступления идёт речь? — нахмурился Сакуноске, пропустив мимо ушей всё ненужное. — Я говорю о том, почему жертва была изувечена именно таким способом. Есть же множество интересных вариаций нашинковки, не правда ли? — Мы правда будем это обсуждать? — тяжело вздохнул Куникида. — У него психические отклонения. Этого вполне достаточно.  — О, нет, mon ami, Вы катастрофически не правы! — оскорбился Верлен. Доппо, между прочим, оскорбился не меньше. — Это играет роль. Особенно, повторюсь, особенно если мы имеем дело с нездоровым человеком. У них есть то, что для них важно, и то, что второстепенно. А для нашего очень важен результат его работы, а не само убийство. Не находите винегрет из органов, прикрытый отделённым, но не отрезанным окончательно куском кожи, не слишком тривиальным? В этом определённо есть какая-то задумка, поняв которую можно предположить, что происходит в голове у нами искомого. Неужели вам самим не интересно заглянуть в разум преступника?  — Это всё не имеет никакого прямого отношения к делу и не может считаться уликой, так что я не стал бы брать это в расчёт, — качнул головой Ода и, потеряв интерес окончательно, двинулся в сторону выхода.  Куникида и Йосано замерли на месте в неком смятении, не зная, что делать. А вот Ацуши сразу обратился к резко изменившемуся в лице Верлену, явно уже собирающемуся уязвлённо выругаться на языке, который поймёт только Артюр. — Вы считаете, что в этом есть какой-то смысл? У Вас есть мысли? — Естественно, иначе стал бы я об этом говорить! Не знаю, как вам, но лично мне вся эта инсталляция изначально напомнила что-то наподобие тарелки, прикрытой колпаком. К тому же, характер измельчения внутренних органов… — Поль серьёзно задумался, потерев рукой в медицинской перчатке острый подбородок. — …или же, возможно, это метафора каких-либо переживаний. То, что происходит с человеком внутри. Снаружи всё обычно и незаметно , а вот внутри…  — И что же, на твой взгляд, испытывал наш мальчик? — по-настоящему заинтересованно распахнула глаза Йосано, проигнорировав осуждающий взгляд Доппо со стороны выхода. Поль как-то странно улыбнулся, протяжно задумчиво промычав. — Непонимание. Когда всё вперемешку. А ещё определённо некую меланхолию. А учитывая, что это нечто увенчано вырванным сердцем… не знаю. Но кем-то он был явно расстроен. Изменил ему, что ли, кто-то? Испытывать терпение Куникиды, а тем более Оды, она больше не могла. Поэтому, коротко благодарно кивнув эксперту, поспешила удалиться вслед за коллегами. Мысль о том, что теперь её коллеги — исключительно опергруппа, в очередной раз болезненно отдалась в затылке.  Но она запомнила предположение Верлена. Даже если оно относится к делу только косвенно.  Внутри участка происходили чудовищные деформации, мириться с которыми хоть и было трудно и больно, но вполне возможно. Акико успокаивала себя тем, что это просто адаптационный период. Что всё идёт так, как нужно, так, как должно быть, и правильный путь не всегда самый лёгкий и приятный. Она тешила себя этим перед сном, ворочаясь по постели со знанием, что большинство её друзей не смогут сомкнуть сегодня глаз. Лечила этим свои сдающие нервы после ссоры с Хигучи, в сотый раз размышляя о том, что имела в виду подруга, когда говорила, что Акико слепа. Для всеобщего блага и успехов в деле она готова была смириться со всем, если бы точно знала, что совсем скоро они его поймают и всё закончится. Йосано могла мириться с этим, когда страдала экосистема милицейского участка. Но не тогда, когда проблемы настигли весь Партиазанск разом. Партизанск никогда не был городом возможностей. Его население составляли простые рабочие заводов и предприятий. Те, кто не хотел работать руками, работали головой в городском управлении или инфраструктуре. Здесь всегда нужны были рабочие и квалифицированный персонал, который город просто не мог сам себе предоставить. В Партизанске жили мужчины и женщины средних лет без амбиций и стремлений, жизнь которых состояла из рутинного «дом-работа-дом», а самореализация — из создания семьи, в которой, в самом лучшем случае, нет домашнего насилия или алкоголизма. Молодые люди бежали отсюда, как только появлялась возможность. С горящими глазами они рвались в города покрупнее, строили грандиозные планы, искали друзей и связи, мечтали о работе, ради которой не придётся вставать восемь, и с зарплатой размером с годовой оклад президента. Не поступали даже в самый вшивый ПТУ — уровень образования, полученный в Партизанске, был далёк от того, что требовали квалифицированные преподаватели. Не могли ужиться в громадный каменных джунглях с их ценами и запросами. Терялись среди толп таких же безликих людей, спешащих по делам и абсолютно безразличных к твоей судьбе, ибо так устроен большой мир. Спивались. Скалывались. Разочаровывались. Возвращались от безысходности. И становились мужчинами и женщинами средних лет без амбиций и стремлений.  Йосано хорошо знала этот круговорот людей в дальневосточной природе. Понимающе кивала в пьяные лица, со слезами на глазах рассказывающие о том, как жестоко с ними обошёлся этот город. Она допивала последнюю рюмку за их здоровье, затягивалась сигаретой, закидывала на плечо сумку, проверяя, ничего ли не забыла, натягивала высокие шпильки и уходила в ночь — ей завтра на работу к восьми.  Её тошнило от самонадеянных индюков. Рвало от фальши в их голосах, когда они доказывали ей, что так старались, а суровые условия не позволили им показать себя. Тяжело вздыхала на каждое «я родился не в том месте и не в то время». Время, место, родители, город, школа — все виноваты. Девушка поправляла волосы, похлопывала по плечу, оставляла на краю стола двести рублей за выпитые ей две рюмки — в следующий раз они встретятся на первом этаже её участка, куда молодого мечтателя загребут за драку в нетрезвом виде.  Когда-то она тоже хотела уехать. Начать новую жизнь, жить с видом на Москва-реку в какой-нибудь симпатичной «сталинке» с потолками под восемь метров. Но её потолок был выстроен ещё до её рождения. И он был низким. Настолько, что макушка упиралась в него, запыляя корни тёмных волос побелкой, даже когда она просто выпрямлялась во весь рост. Конечно, были и те, кто прыгал выше головы, — те, у кого получалось, кто вырывался и никогда больше не возвращался. Им ей хотелось пожать руку. Но сама Акико никогда не пыталась. Рациональность преобладала над амбициями. У неё своя голова на плечах и свои личные цели. Она была за пределами города и видела, как живут люди там. И это «там», на самом деле, мало чем отличалось от «здесь». Такое время. Такие люди. Такая страна.  Партизанск не за что любить. Отвратный климат, вечные проблемы с деньгами, загрязнённый воздух, безработица и нищета. Но Йосано любила. Через боль, ненависть и грязь. Иногда ей казалось, что это подобно отношениям с уголовником: он бьёт тебя, кричит, вечно пьёт и пропадает с друзьями, пока ты сидишь у зеркала, любовно покрывая мазью с календулой свежие синяки, и ждёшь его, надеясь, что сегодня в перестрелке он не схватил пулю. Уйти не можешь: что-то держит. И каждый удар расцветает на бледной коже поцелуем.  Стокгольмский синдром, наверное. Акико жала плечами, укутываясь в длинный плащ с высоким горлом, чтобы спастись от сильного ветра, и шла в участок с серым унылым фасадом, чтобы в очередной раз защитить хотя бы то шаткое подобие на правосудие в этих беспощадных краях.  И Партизанск жил руками и силами тех, кто в него верил. Выживал даже в самые тяжёлые времена, тогда как его близнецы ложились оземь вместе с кризисами и расцветами бандитизма. Люди спокойно работали, общались, встречались, смеялись и улыбались. Иногда неполадки случались, но как-то всё обходилось. Как-то всё решалось, оставляя на сером избитом теле шрамы, но всегда заживая. Акико могла простить и понять всё. Но точно не тогда, когда город, который она так отчаянно хотела защитить, впервые на её памяти так стремительно пошёл ко дну.  Поначалу жители Партизанска приняли новость о введении комендантского часа больше положительно, чем отрицательно. Молодые девушки и не слишком молодые, но всё-таки женщины, вздохнули с облегчением: теперь у них была обстоятельная причина не появляться на улицах в тёмное время суток и не переживать о том, что, даже если они там и появятся, им не будет ничего угрожать. Мужчины отреагировали более скептически, но уважали решение милиции. Те, кто ранее предпочитал не верить слухам о бушующем в городе маньяке, не на шутку перепугались: подобные меры означали, что, на самом деле, самые худшие предположения всё это время были правдой. Страх перед неведомым врагом сплотил население и заставил довериться милиции даже против собственной воли. Были и сомневающиеся: те, кто, после инцидента с преподавателем техникума, до сих пор не верили в его непричастность.  Так или иначе, своими радикальными методами Ода быстро заслужил уважение людей. В то же время поползли слухи о Фукудзаве, сделавшие нового старшего следователя чуть ли не героем-защитником, борцом за справедливость и тому подобные почести. В газетах — лишь похвала за отвагу брать на себя такую ответственность, на языках — вера в столичную образованность и компетентность.  Всё изменилось слишком быстро. Выстроенная самими людьми иллюзия безопасности рассыпалась спустя пару дней жизни в новых реалиях. Население было органично в передвижении. За нахождение на улице после положенного времени могли выписать штраф, а то и вовсе забрать ночевать в участок до выяснения обстоятельств. Выходить на ночные заводские смены стало проблематично, а добираться утром на работу — вовсе ад: на узких улицах, кое-где даже не асфальтированных, впервые за всю историю образовывались пробки из опаздывающих и спешащих. Люди банально не могли выйти из дома даже для того, чтобы вынести мусор. Прибывшая бригада милицейских, собранная с области для патрулирования, сначала была принята радушно. Вот только полсотни мужчин, живущих в вечном стрессе с отсутствием нормального сна, с радостью отыгрывалась на случайных нарушителях комендантского часа. По правде сказать, не только в них была вся проблема — местные оперативники тоже не брезговали выпустить пар после очередного допроса. Прикрываясь приказом начальства, гребли без разбору: для них абсолютно все являлись подозрительными личностями.  Войдя однажды утром через главный вход и увидев переполненные камеры, в которых ютились молодые люди, выдохшиеся и уставшие, с синяками на руках и кровью на лицах; увидев женщину, плачущую и отчаянно хватающуюся за решётку, ищущую сына среди десятка таких же юношей; столкнувшись с мужчиной, объясняющим совершенно не слушающему сержанту, что работает до одиннадцати и никак не может оказаться в десять дома, Йосано поняла, что это перебор. Это неприемлемо. Это хаос на этапе зарождения, только набирающий обороты. Если они продолжат в том же духе, совсем скоро начнутся настоящие волнения. И начнутся они с тех, что уже опробовал на себе вес милицейской дубинки.  Комендантский час — прекрасная мера предосторожности, когда мы имеем дело с маньяком. Это единственный способ перекрыть ему кислород и не позволить продолжать свои злодеяния. Это единственный способ выйти на него в момент, когда на руках у следствия ни одной улики. Это единственный способ обезопасить ту часть населения, которая находится непосредственно в зоне риска.  Комендантский час совершенно не подходит для такого маленького города, как Партизанск. У них просто нет ресурсов для его реализации, из чего вытекает давление на патрулирование, из чего в итоге вытекает давление патрулирования на людей. Вакханалия, из-за которой участок пришёл в упадок, совсем скоро распространится на весь город. Совсем скоро народ окончательно потеряет доверие к органам, учитывая тот уровень деспотичности, что возрос в границах Партизанска. Человеку нельзя давать неограниченную власть над другими — это всегда заканчивалось плачевно для всей истории.  Акико была уверена, что Ода её послушает: он очень уважительно относился к каждому из своих следователей и принимал их мнения в расчёт даже тогда, когда оно не сходилось с его собственным. Сакуноске — справедливый руководитель, способный признать свои ошибки. Йосано не просто верила — она знала, что к ней прислушаются. Каково же было её удивление, когда старший следователь, внимательно выслушав все её аргументы, не смог ответить ничего определённого. Он словно слушал её, но не слышал. Девушка даже не сразу поняла, что получила отказ на свою просьбу пересмотреть политику, введённую в городе: настолько расплывчатой и туманной была его речь. Спокойным голосом с уважительной улыбкой и мягкими кивками головы он ответил, что не находит это целесообразным. К тому же, сейчас это вовсе не её забота. Её забота — дело. А оспаривать столичный приказ не в её компетенции. То, что принято столицей, не подлежит перерасмотрению. Йосано не могла поверить своим ушам. Она стояла с открытым ртом не меньше минуты, глядя, как удаляется широкая спина в чёрной рубашке. Ещё никогда она не чувствовала себя настолько странно. Ещё секунду назад она была уверена в своих суждениях, и вот сейчас их разбили в дребезги. Она даже не находила в себе сил спорить: так сильно её выбил из колеи чужой абсолютно пустой тон.  Только спустя время она поняла: улыбки были вовсе не уважительными — они были снисходительными. Как улыбка отца, слушающего лепечущую о монстрах под кроватью дочь. Его ответ — мягкое, но безапелляционное заявление, что он всё равно не оставит ночник включённым: мол, со страхами нужно бороться, просто закрой глаза и спи.  На самом деле Ода не нуждался в их мнениях: он абсолютно уверен в своей правоте, так как работает исключительно по приказам начальства и все свои действия согласовывает с вышестоящими. Он слушал их не потому что считал их важными, а потому что просто плохой работник, который не понимает, как поступать в ситуации, не прописанной кодексом.  Это открытие было для неё настолько ошеломляющим, что захотелось дать себе пощёчину. Акико настолько ненавидела политику Накахары, что поддалась на красивые речи Сакуноске, лишь бы это был не Чуя.  Поэтому Хигучи назвала её слепой. Поэтому она назвала их всех слепыми. Ода выращен в стерильных Московских условиях. Ему нет дела до того, какие особенности таит в себе Партизанск. Да, он поступает так, как правильно, — так, как учат на лекциях в МГУ. Следует чёткому плану и не разменивается на мелочи. Он модель идеального следователя, который делает исключительно то, что от него ожидают. Но он совершенно не вникает в ситуацию и предпочитает, чтобы она подстроилась под него, а не наоборот. Он не гибок — он прям, как доска.  И они, все трое, были ему подстать: не спорили, соглашались, кивали, смирялись. «Поддакивали». Уходили с работы в положенные шесть, тогда как их друзья оставались в участке ночевать. Не брали на себя больше, чем требовалось. Не заступались ни за Акутагаву и его отдел, обречённый на непосильную работу; ни за экспертов и их право знать о деле; ни за Фукудзаву и Ранпо, позволяя доводить до белого коления первого даже будучи уверенными, что он невиновен, и игнорируя второго, который единственный сделал то, что они, по хорошему, должны были сделать все, — заступился.  Они это позволили. Они ничем не лучше Сакуноске. Они даже хуже: если Оде была безразлична судьба чужих ему людей, то следователи внаглую предали своих товарищей.  Акико чувствовала себя грязно, отвратительно, чудовищно. Она ненавидела себя за то, как самоуверенно заявляла, что не позволит новому старшему следователю учить её работать, а сама покорно слушалась даже самых абсурдных приказов. Она ненавидела себя за то, как отчаянно противостояла нахальному Накахаре из-за их вражды, но ничего не предпринимала против вежливого Оды, который всего-то был тряпкой. Она ненавидела себя за то, что не прислушалась к собственным ощущениям сразу и пошла на поводу у одухотворённого Куникиды и впечатлённого Накаджимы. Ей ведь не нравилось всё это ещё тогда, когда маньяков по их версии стало двое, что казалось ей абсурдом, а Фукудзава оказался под следствием. Но она смолчала. Она засунула свой характер в задницу в самый, сука, неподходящий момент. Зато как же хватало ей характера, когда он настраивала весь участок во главе с Ранпо против Накахары.  Дура. Самая настоящая дура.  В рассуждениях подобного рода Йосано шла домой в тот день. Не замечая и не слыша ничего вокруг себя, глядя исключительно в носки собственных сапог и отчаянно ругаясь с собственным сознанием. Как вдруг практически у подъезда её резко развернули за плечо, утащив за локоть в темноту переулка. Девушка по инерции ударила локтем куда-то за себя, примерно на уровне предполагаемого нахождения чужого носа, и развернулась на каблуках, готовясь этим самым каблуком зарядить мерзавцу между ног. Фигура, увязшая в тени, показалась ей знакомой. А белоснежная копна волос и чеширская улыбка, с которой юноша вскинул бровь на её боевую стойку сверху вниз, окончательно расставила все точки над «и». — Гоголь, блять! — хрипло выдохнула  Акико, уперевшись руками в колени и отчаянно пытаясь успокоить подскочивший из-за адреналина пульс. — Нахера так пугать? Окликнуть слабо было? — Я окликивал, ты не слышала, — спокойно пожал плечами Коля, прислонившись спиной в чёрной куртке к бетонной стене. — А орать на всю улицу, прости, немного не в моём стиле. Зато какая ностальгия! Я как-то по дурости влетел в тебя в автобусе, и ты мне то же самое сказала, помнишь? Правда, ты тогда была помоложе лет на тринадцать и помилее, — он втянул воздух носом, ещё ярче улыбнувшись: — А шампунь так и не поменяла, я прав? — Не помню, — Йосано скривилась, сделав шаг назад: ещё не хватало, чтобы её волосы всякие наркодилеры нюхали. Особенно после той ситуации с Достоевским — до сих пор на него спокойно смотреть не может. — Ну, так зачем караулил? Ностальгии захотел предаться? — Поговорить надо, — мгновенно стал серьёзным Гоголь. Таким его доводилось видеть далеко не всем и далеко не всегда. Внутренне лейтенант напряглась.  — Хотел уточнить, что там вообще Накахара себе думает? У него после драмы с Федей совсем шарики за ролики заехали? — …В каком смысле? Ты о чём вообще? — Я о комендантском часе. Ты хоть примерно представляешь, что это для меня значит? У меня тринадцатая встреча с наркоманом срывается, потому что после десяти из дома выходить нельзя и город кишит вашими оловянными солдатиками. Даже днём ни с кем не встретишься: всюду бродят, выискивают хрен знает, что. Я сижу без трусов буквально, мой бизнес нынче не ликвиден. Чем я Накахаре так дорогу перешёл? Тем, что достал невиновного из ментовки? — Во-первых, Накахара отстранён уже неделю, — тяжело вздохнула Акико, потерев виски. — На его место давно назначили другого человека. Ты что, газеты не читаешь? Гоголь пару секунд хлопает своими разноцветными глазами, будто не верит. Выглядит это в полутьме, надо сказать, жутко. — Как отстранён? Прям совсем-совсем? — Прям с концами и отослан обратно во Владивосток, о нём можешь вообще забыть. А во-вторых, с комендантским часом я тебе никак не помогу. Столичное начальство отдало приказ. Я не более чем исполнитель. Ну, посидишь месяц какой-нибудь с головой жопой. Переживёшь. Никто не виноват, Коля, что ты незаконными вещами занимаешься. Или думал, ментов под себя подмял и будешь жить припеваючи? — Нет, ты, кажется, не понимаешь, — совсем не весело улыбнулся Коля, шагнув ближе и зловеще понизив голос. — Если я не смогу продавать наркотики, это значит, что около тысячи человек, которым я поставляю дурь, останутся без дозы. Ты представляешь, что здесь начнётся, когда у стольких съехавшись с катушек идиотов разом начнётся ломка? Ты представляешь, что здесь будет твориться? Или ты вчера родилась и не в курсе, что половина этого города не повесились только потому, что дуют? Я-то подожду месяц, Акикушка, можешь не сомневаться, как-нибудь проживём на зарплату препода. Но зависимые люди столько ждать не могут. К тому же, если я не смогу продавать наркотики, я не смогу покрывать наш рынок и своих людей на нём. А ещё, если ты не забыла, заниматься нашей единственной, прошу заметить, электростанцией, на которой полторы тысячи населения пашет. Начало месяца — чем ты хочешь, что бы я им зарплаты платил? Или оставить их без работы? Ты можешь себе представить, что это будет, если они все вспомнят, что по закону имеют право устроить мне забастовку? Будете маньяка с факелами искать, а, инквизиторы? Йосано побледнела.  За вереницей проблем она совершенно забыла о самой главной: Партизанск живёт руками и силами тех, кто в него верит. И так уж получилось, что последние десять лет его держит на плаву незаконный бизнес, с которым невозможно бороться, но можно перестроить на благо города. Именно этим и занимался Гоголь и именно поэтому милиция закрывала глаза на его схемы. Коля поддерживал шаткую видимость стабильности, финансируя главное предприятие и помогая рынку во времена крайнего дифицита. Он же следил за своими ручными наркоманами, информируя милицию из тени, и ограничивал возможность передозировок, чтобы никто не подох раньше времени: кажется, он единственный из коллег понял, что главное в его деле не сумма, за которую продаётся одна доза, а продолжительность времени, которое зависимый будет его клиентом.  Акико даже не задумывалась, сколько конкретно человек являются его клиентами: каждый сотый, не считая школьников с их баловством и область, которая тоже подвязана на гоголевской лаборатории. Почти шестьсот токсикоманов, оставшихся без наркотиков. И, самое главное, — падение всего, что принадлежит дилеровской паутине.  Фукудзава знал об этом. Накахара знал об этом. Но Ода — нет. И если Ода узнает, какие махинации на самом деле крутятся в Партизанске, не пройдёт и суток, как в курсе будут важные дяди из Москвы. И там уже ничего не попишешь. Экономика развалится, стоит убрать Гоголя, и подобный кризис хилый город, держащийся из последних сил, может не пережить.  Девушка прижала большие пальцы к уголкам глаз. Только этого, сука, не хватало. — …Что ты хочешь, чтобы я сделала? Подошла к старшему и сказала, чтобы он отменял нахуй свой конченый комендантский час, у нас полторы тысячи человек без зарплат сидят, потому что наркоманы больше не могут употреблять наркотики? Мне мой лучший друг дилер подошёл пожаловался, попросил прекратить? — Не знаю, Йосано, — качнул головой Гоголь, вытянув из кармана белую зипповскую зажигалку и нервно раскуривая её между пальцев. — Но я тебя предупредил. Попомни моё слово: то, что происходит сейчас, и яйца выеденного не стоит по сравнению с тем, что начнётся, когда им сорвёт крышу. И тогда маньяк тебе покажется мелким хулиганом, разрисовывающим баллончиком заброшки.  Не обманул.  Не прошло и дня, как за решёткой оказался мужчина, сбивший третьеклассника у школьного забора на скорости девяносто километров в час. В тот же вечер — поножовщина. Убитых двое, ранен один. Среди них — четырёхлетний ребёнок. Той же ночью — драка. Мужчина напал на группу патрулирования с арматурой в руках около одиннадцати вечера. Все подозреваемые найдены в течении суток. Все трое в неадекватном состоянии. Все трое признаются, что не отдавали себе отчёта в связи с отказом от наркотиков. Сколько бы Ода ни пытался добиться от ведущих их дел, кто конкретно был их дозой, никто не признавался. Акико скрипела зубами и сжимала кулаки. Если Гоголя не сдадут эти, то сдадут следующие, ждать которых не так уж и долго. Озлобленные и разочарованные, они пойдут на всё ради мести за своё состояние, когда поймут, что дилер не собирается помогать. Всё отделение единственной на город психиатрической лечебницы забито до отказа. Некоторые приходят сами, некоторых родные приводят силой. Все разных возрастов и пола — от четырнадцатилетней девчонки до пятидесятилетнего мужика с массой татуировок на плечах. Главврач доктор Мори в панике: с их ресурсами с таким притоком бороться невозможно. Половину перенаправляют в Находку. Некоторые не доезжают. За неделю шесть самоубийств.  Коля был прав. Это только начало. Осталось дождаться момента, когда наркоманам окончательно пережмёт колпак, а работники электростанции поймут, что в столь тяжёлый для всех месяц останутся с минимальными выплатами. Без финансирования сверху главный рынок иссох за какую-то неделю. Поставщики и перекупщики, ввозящие товар из Владивостока и Находки, и крупные ларёчники сбежали, как только запахло жареным. На полупустых прилавках — то, что люди выращивают сами, и в середине апреля, мягко сказать, выбор невелик. Для Партизанска, который кормился исключительно рынком, и в котором гастрономы давно пугали случайных зашедших щедрым слоем пыли на полке, где должен лежать хлеб, это стало сильнейшим ударом. Люди не были готовы к повторению дефицитных времён и в страхе давились в длиннющих очередях, хватая всё, что видели.  Мог ли Ода подумать, что введение невинного комендантского часа за столь короткий срок разрушит экономику всего города? Конечно, мог. Но предпочитал не думать. Предпочитал безвинно смотреть, как Партизанск корчится в страшных судорогах, непонимающе хлопать ресницами и спрашивать, что не так.  Йосано прикусила язык, чтобы не выплюнуть едкое: «то, что бывает, когда делаешь по книжке и не анализируешь ситуацию, с которой имеешь дело, идиот». Уже неделя, как они допрашивают всю Администрацию города, проходясь танком подозрений по всей верхушке. Перелопачивают каждого знакомого Сахаровой, лезут во внутренние дела городского самоуправления и кáпают на мозги всем и каждому. Сакуноске до ужаса принципиален и глух: допрос — только в допросной; не можете прийти — не мои проблемы, пригласим через повестку, если не хотите по хорошему; нет на рабочем месте — рапорт; есть алиби — проверим. Ода даже не следователь — ходячий документ. Он тыкает своё удостоверение в лицо каждому, задаёт идиотские вопросы из учебников, даже не пытается найти подход к тому, с кем говорит, и заставляет то же самое делать Куникиду и Накаджиму. Весь кабинет завален папками в картонных обложках с бесполезными протоколами и рапортами, которые день и ночь пришивает Акико.  И самое смешное, что ничего из этого не имеет смысла. Следствие не сдвигается ни на миллиметр. При всех потерях, которые несёт город ради расследования, они ни на шаг не приблизились к поимке Мотылька. Ни один из тех, кто оказался в камере за нарушение комендантского часа, не был маньяком. Ни один из тех, кого они с таким усердием допрашивали, не дал им ни одной ценной подсказки. Проверка интересов в участке и Администрации не принесла ни единого результата. И хуже всего — то, что для Оды этого недостаточно для того, чтобы поменять стратегию. Он абсолютно уверен в том, что рано или поздно это приведёт их к преступнику. Рано или поздно —  для него значения не имеет. Даже если к этому времени Партизанск развалится окончательно.  Последней каплей для населения стала новость об отмене скорой Пасхи. Из-за комендантского часа в церквях запретили проводить ночную службу. Рокот негодования разнёсся по городу ударной волной, подобной ядерному грибу. Людям не оставили даже веры.  Надежда на оперативников разлетелась в пух и прах, оставив лишь всеобщую всеобъемлющую ненависть.  Чем больше Йосано думала об Оде и о том, что может сделать, тем быстрее мысленно возвращалась к Накахаре. Анализировала его поступки, сравнивала, искала то, что не могла найти в Сакуноске. Так ли сильно ей на самом деле бредили версии Чуи? Так ли сильно на самом деле он был не прав? Так ли сильно на самом деле она не была согласна с его политикой? Чем дольше она над этим думала, тем прозрачнее становился ответ. И на все вопросы он был один: нет. Она ненавидела Чую Накахару, но уважала капитана Следственного комитета. Она ненавидела его как человека, из-за чего отрицала его заслуги и решения. Но он всегда был прав. Он всё это время, блять, был прав.  На самом деле он ошибся лишь однажды, — в подозрении Достоевского. Но Ичиё была права: они все проебались. Они все пошли на незаконный обыск. Они все были в его квартире и видели одно и то же. Они все арестовали его без надлежащих улик. Да, Накахара первым продвигал эту идею и был уверен в ней до победного, но каждый из них её поддержал. Они все ответственны за то решение, и Чуя давно получил своё. В отличие от остальных.  В отличие от Сакуноске, бывший старший следователь понимал, с чем работает. Он играл грязно, в своей хреновой манере, но так, как точно сработает. Он был готов пойти на риск только если сам был уверен в том, что тот оправдается. Он был сильным руководителем, который не боится брать ответственность, а не перекладывает её на других.  Но Акико было легче обвинить его во всех грехах мира, чем признать, что тоже проебалась. Ей было легче игнорировать его выдающийся интеллект, чем прогнутся под его невыносимый характер.  Да, он эгоцентричный придурок. Да, он сексист, который ни во что её не ставил просто потому, что она женщина. Да, он последний хам, не следящий за языком и не подбирающий выражений. Да, он самовлюблённый подонок, уверенный в своей исключительности. Да, он последний, с кем Йосано хотела бы остаться один на один в помещении без ножа под рукой. Но он работал. Он один делал столько, сколько весь участок не сделал за всю эту неделю, — неважно, что это только из-за того, что он не умеет работать в коллективе и доверяет только самому себе.  В этом их разница с Сакуноске: Ода — хороший человек и плохой следователь; Накахара — плохой человек и великолепный следователь. Но Акико ведь его и не сватают, так ведь? Только Накахара может довести это дело до конца. Крутиться на колесе Сансары из старших следователей, где каждый новый похлеще другого, нет ни единого желания, — хватит с них перемен.  Иногда реформы не нужны, пока работает старое. Иногда для того, чтобы добиться возвращения к старому, нужно устроить революцию. Йосано сделает это. Не ради себя и точно не ради Накахары — ради никчёмного города, к которому у неё Стокгольмский синдром.  Но сделать это одной, очевидно, у неё не выйдет. Говорить с Накаджимой она не отважилась: тот теперь практически всегда был подле Оды. Поэтому девушка обратилась к Куникиде. Что, в целом, изначально было обречено на провал. Доппо всегда любил организованность и преданность своему делу. Человека, который более трепетно относится к своей профессии, она, наверное, не встречала. Он любил философию закона, приказов и правил. В своей деятельности следователя он всегда преследовал идеал: взвешенные, грамотные поступки, которые опираются исключительно на честность и порядок. Он невероятно благороден и требует этого от каждого.  С первой встречи Куникида нашёл в Сакуноске идеал. Наконец-то после сумбурного, хаотичного и непокорного Накахары к ним снизошёл кто-то уравновешенный и спокойный. Душащий авторитет сменился коллективным разумом, который юноша находил исключительно положительным. К его мнению прислушивались, с ним советовались, его считали важным. Если в его понимании Чуя практически всегда поступал неправильно, только так, как ему удобно, то Ода был его полной противоположностью. Доблестные цели должны достигаться высоконравными методами, а расследование должно вестись так, как ему положено по закону, — вовсе не так, как это делал Накахара. Всё по книжке. Ичиё была права: две зануды нашли друг друга.  Конечно, Куникида не был слеп: он видел всё, что происходит в участке. Но закрывать глаза ему было легче — он не имел столь сплочённых связей или дружбы с кем-то не из опергруппы, как, к примеру, Накаджима или Акико. Доппо это не интересовало: он приходил на работу работать, а не трепать языком. Йосано сама не знает, как умудрилась стать его близкой подругой. Оно как-то само, что ли, получилось. Будто без её участия.  Она искренне любила Куникиду даже с его дотошным нравом и тягой всё контролировать. Но как только тот спелся с Одой, он внезапно стал её ужасно раздражать. Когда она впервые заговорила с ним о своём предложении, он посмотрел на неё так, словно она в одиночку с вилами собралась свергать царя, а его решила с собой прихватить, чтобы на виселице одной болтаться не скучно было. Это выражение лица девушка запомнит надолго: смесь испуга, скептицизма, настоящего животного ужаса и невозможного осуждения. Ведь как так? Подруга, ты совсем с ума сошла? Убирать Оду? Да ещё и в пользу Накахары? Не ты ли презирала его больше всех и не с ним ли ты дралась посреди кабинета? Всё вообще с головой в порядке? Они серьёзно поругались. Ну, настолько серьёзно, насколько вообще можно поругаться с Доппо: он начал читать нотации, Йосано начала орать, швырнула бычок на асфальт и громко хлопнула металлической дверью. В тот момент она подумала, что, наверное, действительно перебарщивает и в чём-то товарищ прав — она не декабристка, а на дворе не тысяча восемьсот двадцать пятый. А даже если бы было так, как мы знаем из истории, хорошо для неё это бы не закончилось. Она вошь. Она ничего не противопоставит московскому посыльному, за спиной которого — столичное подразделение, одобрение высшего начальства и кодекс, которому он следует от и до.  Йосано подумала об этом всего на мгновение. В затем сплюнула вязкую слюну и пошла до конца. Поговорила с ним ещё раз вечером. На следующее утро. На перекуре. Следующим вечером. Все дискуссии заканчивались одинаково: она неизменно начинала кричать, а Куникида неизменно взрывался. Он словно отказывался слушать её доводы и принимать их в расчёт. Для него возвращение Накахары — падение Люцифера в Ад. И сколько бы Акико ни пыталась убедить его, что для неё это ощущается ничем не лучше, он мастерски пропускал её слова мимо ушей.  Если так подумать, на самом деле у Сакуноске было всего двое преданных поклонников. Первый защищал его честь, сидя подле в комнате допроса, второй — сидя дома на диване.  Второй — Чуя Накахара.  Поначалу Чуя старательно игнорировал новости о деле, что приходили извне. Когда Дазай впервые попытался заговорить о найденном теле Сахаровой, тот резко свёл большой палец с остальными четырьмя, изображая закрытый рот, и сухо сказал что-то вроде «не интересует, пусть сами разбираются». Осаму вскинул брови, но промолчал — даже перевёл тему, заметив, что сосед как-то слишком одухотворённо водит вилкой по тарелке, силясь то ли поцарапать вторую, то ли погнуть первую. Больше тема расследования без непосредственного участия в нём Чуи не поднималась. Впрочем, даже при условии, что раньше большинство их диалогов строилось как раз вокруг него, теперь это никак не мешало. Сейчас они говорили обо всём, кроме работы, — если это не очередная история от Дазая про Нюрины похождения в поисках перспективного мужчины для создания брака или про покупателей в разной степени алкогольного опьянения.  В какой-то момент Накахару стало серьёзно беспокоить, что они до сих пор знают друг о друге критически мало, что в нынешних их отношениях было крайне странно. Так что теперь все их диалоги напоминали программу «Что? Где? Когда?». Причём вопросы знатокам задавались до смешного хаотично и без всякого объяснения. Осаму мог внезапно распахнуть дверь в ванную, до этого два часа просидев в спальне, только для того чтобы спросить «когда у тебя день рождения?» и, получив ответ, кивнуть и так же быстро удалиться, а Накахара, даже не поздоровавшись, с порога встретить его с работы вопросом «какой твой любимый цвет?». Дазая смешило в этой карикатуре всё, начиная тем, насколько серьёзно они оба спрашивали о том, что обычно спрашивают друг у друга детсадовцы при первом знакомстве, и заканчивая тем, как внезапно эти самые вопросы вообще генерировались у них в головах. Это очень хорошо напомнило о том, что они знакомы всего месяц, — хотя обоим казалось, что они общаются уже минимум полжизни, если не больше. А ещё вводило в ступор, стоит только задуматься: Дазай видит Накахару насквозь, чувствует каждую его эмоцию и наизусть знает, сколько родинок у него на лице, но понятия не имеет, какой был его любимый предмет в школе. Зато, спустя неделю такой практики, он знает, что день рождения у него двадцать девятого апреля, у него никогда не было домашних животных, любимый цвет — чёрный, шрам на костяшке не от драки, а от неудачной игры в прятки в шесть лет, и курить он начал в четырнадцать. Ах, да. Любимый предмет в школе, кто бы мог подумать, математика и иногда русский. Иногда — это когда не разбор слова по составу.  Внезапно Дазай открыл для себя, что ему правда нравится узнавать Чую лучше. Поэтому его совершено не волновало, что теперь разговоры о следствии стали под запретом. До субботы, естественно.  В субботу стало известно, кого назначили на место нового старшего следователя, а также появилась новость о введении комендантского часа. Осаму посчитал, что Чуя должен знать, поэтому постарался заговорить об этом как можно более аккуратно. Впрочем, он в любом случае получил абсолютно ту же реакцию, что и в прошлый раз. Накахара принципиально не хотел ничего слышать, а тем более о том, кем именно его заменили. А потом Дазай притащил в дом газету. Та лежала на столе, открытая на нужном развороте. Глаза Чуи сами по неосторожности туда упали. А потом не смогли остановиться. Осаму нашёл его на кухне, от смеха присевшего на корточки и стирающим слёзы в уголках глаз. Поначалу он подумал, что это снова нервный срыв.  Ничего такого. Просто Накахара, наверное, с шестнадцати так не смеялся. Пояснять приступ своего безудержного веселья он отказался — Дазай не находил в сухой статье о времени, в которое теперь запрещено находиться на улице, ничего смешного. «Сам увидишь» — кое-как выдавил из себя тогда следователь, обхватив ладонями уже болящие от улыбки щёки.  Ну, потом увидели вообще все.  И теперь Чуя следил за новостями. Даже на какую-то загибающуюся местную газетёнку подписался, чтобы первым узнавать о всех нововведениях. Сакуноске не стоило переживать о том, что его ненавидит весь город, — в Партизанске был всего один человек, который его всем сердцем усрачки обожал. Иногда Дазаю казалось нездоровым то, с насколько широкой мечтательной лыбой сидел его… кто он ему вообще? парень, блять? товарищ, с которым они переодически целуются?… В общем, иногда Дазаю казалось нездоровым то, с насколько широкой мечтательной лыбой сидел Чуя, пока Осаму рассказывал ему об очередной потасовке или самоубийстве. А чужое восторженное «это только начало, там дальше такой цирк пойдёт» так вообще вводило в ступор.  К концу недели рынок начал сходить с ума окончательно. Минимум половина палаток закрылась, и теперь у тех, кто ещё оставался работать, разворачивалось настоящее кровавое побоище, с воплями, соплями и слюнями. На торговлю Дазая введения от участка никак не повлияли, — он и так всю жизнь с Владивостока всё возил — но из-за большого ажиотажа приходилось работать до победного. Причём загибались они даже с Анной на пару. И как-то одним вечером, когда он собирался запрыгнуть в машину и оказаться наконец-то дома, на парковке к нему подошёл мужчина. В полутьме разглядеть его полностью не получилось, но то, что бросилось в глаза мгновенно — серьёзный взгляд и слишком лёгкая для середины апреля рубашка.  — Добрый вечер. Можно узнать, что Вы здесь делаете?  Дазай даже оглянулся вокруг себя, чтобы удостовериться, что обратились именно к нему: настолько вопрос показался ему абсурдным и в какой-то степени риторическим. К счастью или к сожалению, вокруг никого, кроме них, не было. — Добрый. Сажусь в машину, хочу попасть домой. А что не так? — Вы в курсе, что в городе действует комендантский час? — вскинул бровь незнакомец, сложив руки на груди. — После десяти вечера нельзя находиться на улице. Юноша нахмурился, глянув на наручные часы. Часовая стрелка только-только отъехала за цифру «десять».  — Да, в курсе.  — Тогда что Вы здесь делаете? — Пытаюсь вернуться с работы , я уже сказал.  — Где и кем Вы работаете? — Владельцем ларька на рынке, если есть такая профессия. — Разве рынок закрывается не в восемь? — Раньше закрывался в восемь, а теперь работает до последнего покупателя. А мне ещё нужно посчитаться, разгрузить товар на завтрашнее утро, проверить благосостояние старого, закрыть ларёк… Осаму запнулся, получше вглядевшись в человека перед собой, как только понял, что отчитывается перед каким-то кретином, который просто так доебался до него на улице. И ведь это даже не патруль — даже они так рано ещё не выходят. — …Я прошу прощения, а Вы, собственно, кто? Каково же было его удивление, когда мужчина представился капитаном Следственного комитета. Всё ещё испытывая лёгкое дежавю, он заглянув за спину незнакомца, чтобы удостовериться в своих догадках: там, как и всегда, могучим каменным изваянием с трещинами на фасаде и отсутствием пары букв на вывеске высилась гостиница «Суча»… то есть, «Сучан». Чтобы Дазаю в лотереях так везло, как в капитанах СК, серьёзно. К тому же, это был первый раз, когда его приняли за маньяка. Спасибо, что хоть ума хватило не забирать в участок: было бы смешно, прийди на утро за ним Накахара.  Уже через пятнадцать минут он путался в ногах, выбираясь из ботинок, чтобы внестись на кухню и громко выдохнуть: — Ты сейчас охренеешь… — Обожди, — выставил ладонь вперёд Чуя, так и не оторвав взгляда от газеты, разложенной на коленях, — хренеть будем вместе. Как тебе такое: «Бог покинул город Партизанск! Старший лейтенант Рюноске Акутагава, руководитель городского патрулирования, заявил, что, в связи с введением комендантского часа, проведение ночной пасхальной службы на четырнадцатое апреля не предоставляется возможным». Про Бога, конечно, это они здорово сказали… Дазай подавился воздухом, набранным в лёгкие, и Накахара наконец поднял на него глаза, мгновенно замечая какую-то излишнюю взболомученность.  — А ты что рассказать мне хотел? Очередную женщину зарезали?  — Ага. Я.  — Ты? — Ну, по крайней мере, так подумал этот идиот, — развёл руками Дазай, наконец взрываясь негодованием. — Ты представляешь, твоя подстилка, который этот Ода Сакуноске, только что доебался до меня на улице, что я, видите ли, нарушаю комендантский час. Ещё и отчитал меня, как школьника, за то что я свою работу выполняю. — Правильно, — хмыкнул Чуя, давя в себе улыбку. — А чего ты, в самом деле, в неположенное время по улицам шастаешь? — Потому что я, сука, разгребаю всё, что он своим комендантским часом наворотил. Он думает, мне нравится там до посинения торчать и от всех подряд выслушивать? У нас очередная поножовщина у наркоманов, где выживших из пятерых — двое, а он почему-то следит за тем, во сколько я своё рабочее место покидаю! Он мне даже штрафом и задержанием угрожал, представляешь? За десять минут одиннадцатого! Нет, ты скажи мне, это вообще нормально?  — Мг. Ты ужинать будешь? — …Буду. Однажды Йосано устала получать отказы и сдалась, окончательно приняв: Куникида непробиваем, он полностью на стороне Оды, абсолютно слеп и здесь ничего не попишешь. Но это уже несколько дней было не так. Доппо не был слеп — он видел всё, что происходит в городе. Видел, что грязная работа, на которую подбивает его Сакуноске, не приносит результатов. Шквал сомнений поднялся во время очередного допроса, когда юноша осознал себя сидящим перед девятнадцатилетним уставшим юношей, давящимся словами из-за ненависти к следователю напротив. Казалось, только тогда он почувствовал, сколько неодобрения и отчаяния таится в чужом взгляде, — как смотрят на него все, ради кого он, по сути, и работает.  Благородные цели требуют благочестивых мер. Так ли благочестивы меры, если население Партизанска готовится поднять бунт против Следственного комитета? Так ли благочестивы меры, написанные в кодексе и не имеющие ничего общего с тем, с чем они работают?  Он держался, как мог. Вместо осуждения мыслей Акико он стал задавать более приземлённые, но всё ещё риторические вопросы, что-то вроде «как ты собралась это проворачивать?», «ты же понимаешь, что Накахара давно уехал, каким образом ты вернёшь его, если даже номера не знаешь?» и «он не станет нас даже слушать, слышишь? Накахара всегда был козлом». «Мы подойдём к Ранпо и выясним его номер, — пылко выдохнула девушка, всё ещё оборачиваясь по сторонам при каждом хлёстком порыве ветра, даже зная, что на крыльце они одни. — И ему придётся нас выслушать. Я заебалась держать язык в заднице. Если придётся, я притащу его сюда силой. А ты можешь и дальше притворяться, словно не замечаешь, что с тобой разговаривают как с умственно отсталым».  Тогда ей всего на мгновение показалось, что по извечно скептическому лицу друга волной пронеслась тень смятения или испуга. Тонкие губы поджались, светлые брови совсем немного надломились, а веки опустились на какой-то незначительный миллиметр. Всего мгновение — и перед ней снова старший лейтенант Куникида, придвинувший очки ближе к переносице и небрежно стряхнувший какой-то мелкий волосок с рукава своего пальто. Он всегда так делал, когда что-то выводило его из себя. Так он всегда делал, когда Накахара командовал их опергруппой. Так он делал каждый раз, когда Йосано заводила разговор о нём. Больше она не подходила. Не говорила. Не пыталась облагоразумить. Если так хочет, пусть остаётся по другую сторону баррикады. Пусть выбирает потакать своим иллюзиям безопасности и контроля. Пусть выбирает то, что правильно.  За каждой неудачной реформой следует Кровавое воскресенье. И только за Кровавым воскресеньем неминуемо следует революция.  Если неопределённость и нерешительность Куникиды ждали показательного момента, который расставит все точки над «и», то они его дождались. Однажды, когда четверо следователей покидали участок, чтобы разойтись по домам, взгляд Акико зацепила маленькая фигурка за одной из решёток. Уже некоторое время лейтенант старалась не смотреть в сторону всегда переполненных камер: ловить забитые взгляды бледных лиц было для неё невыносимо. На первом этаже как обычно стоял галдёж — пойманные ни за что посреди улицы никогда не бывают тихими. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то качал права или умолял. Вне зависимости от ответа, страждущие получали только презрение от таких же страждущих и измученных мужчин, с которыми у них разница лишь в погонах на плечах и в сторонах решётки. Сострадание погибло в этих стенах. Ода безразлично прошагал к дежурке, старательно игнорируя плевки и издёвки вслед, — между прочим, одинаковые и от милицейских, и от заключённых. Ацуши чуть замедлил шаг, тоскливо глядя на Рюноске, стоящего у одной из камер и так же старательно игнорирующего его взгляд. В этой камере народа было больше, чем где либо. И именно в ней у самого выхода сидела на полу хрупкая девушка. Что-то отличало её от остальных. Она молчала. Не производила и звука. Узкая спина резко дёргалась каждый раз, когда она беззвучно всхлипывала. Бирюзовый плащ перекошен на одно плечо, большой светлый свитер съехал набок, ноги поджаты и мелко дрожат. Длинные золотистые локоны стекают по вздрагивающему телу, заслоняя лицо. Руки прижаты к груди, а сама она раскачивается из стороны в сторону, будто пытается бороться с приступом паники. Тяжело дышит. Слишком резко дёргается.  Поначалу Акико подумала, что она обычная наркоманка, которую зверски ломает из-за отсутствия дозы. Потом её пробило жалостью: она явно не понимает, что происходит и где она находится, от панической атаки её отделяет пара незначительных шагов.  Йосано устала испытывать чувство вины, поэтому ускорила шаг, поспешив отвернуться от несчастной. Все звуки смешались в один, превратившись в страшную какофонию.  И вдруг — острое, пронзительное, болезненное. На грани крика и плача. Ставшее кульминацией бушующего апокалипсиса. — Маша! Когда Йосано обернулась через плечо, замыкающий строй следователей Куникида уже пронёсся по коридору, на ходу упав на колени, но так и не почувствовав боли. Та самая девушка, раскачивающаяся из стороны в сторону, всего на мгновение замерла. А затем, увидев лицо старшего лейтенанта, окончательно расклеилась. Акико никогда не видела, как выглядит жена Куникиды. Юноша не любил распространяться о личной жизни из-за своей профессии, и подруга уважала его выбор. Всё, что она знала, — его жену зовут Маша, они начали встречаться ещё в школе и поженились через месяц после того, как девушке исполнилось восемнадцать. А ещё Акико знала, что, даже с учётом большой любви и шесть лет счастливого брака, у них всё ещё не было детей.  Акико даже не подозревала, что Маша больна.  Он тяжело рухнул на колени перед камерой, притянув слишком много ненужного внимания. Руки переплелись сквозь прутья, когда хрупкая, словно чистейший хрусталь, девушка обвилась вокруг его ладоней, не в силах дотянуться и обнять. Волосы наконец упали с её лица, и Йосано даже замерла на месте от того, насколько она красива. Нежные мягкие черты, румяные щёки с хрусталиками дорожек от слёз, тонкие изломанные бровки и пухлые дрожащие губы. Лазурные голубые глаза, исполненные влаги, пролились болезненным водопадом, как только любимый оказался рядом. И только беспрерывные дёрганые движения портили её тонкий стан, — которые, впрочем, стали ещё сильнее, когда потеряли контроль. С ней явно было что-то не так. И вряд ли это паническая атака. Впервые Акико видела Куникиду настолько отчаявшимся и потерянным. Всегда строгий и принципиальный юноша налетел на решётку всем телом, лишь бы иметь возможность прижать её к себе ближе, провести рукой по блестящим волосам в успокаивающем жесте и зашептать на ухо извинения, мольбы, вопросы о том, как она здесь оказалась, даже зная, что жена не в состоянии дать ни одного ответа — она лишь задыхалась, тяжело дыша ему в шею. Слишком уязвимо. Слишком лично. Ацуши и Рюноске переглянулись. Почти так же, как раньше, в немом непонимании и поиске поддержки друг в друге. Сакуноске, услышав шум, подошёл ближе. Йосано показалось, что её сердце проткнули грязной арматурой — настолько болезненно ощущалась эта сцена, настолько личным и интимным был момент, разворачивающийся на глазах у десятка посторонних.  — Как она сюда попала?.. — хрипло пробасил Доппо. Ни присутствующие, ни Акико, ни сам юноша не узнали его голоса. — Кто её взял, блять?! — Я, — безвинно пожал плечами тридцатилетний лоб у стены — один из группы патрулирования Хироцу. — За нарушение комендантского часа. — Я… — впервые издала что-то похожее на слово Маша, борясь с сильной дрожью и заиканием. Куникида полностью закрыл её от чужих глаз своим телом. Так, словно до этого ему приходилось это делать тысячу раз, — я пыталась объяснить… я ра-работаю в школе. Уч-учитель-тельницей. Мой класс учится во вторую смену. Я… я про-просто хот-хотела провести до дома моих девочек… из-за маньяка им страшно ходить одним. Было уже темно… — Женщина, повторяю ещё раз: в десять вечера? — вздохнул мужчина. — Выражения подбирай, — неожиданно для всех гаркнул Ацуши, хрустнув кулаками. — Она проводит своих учениц по домам каждый день, — выдохнул Куникида, — ты знаешь, блять, сколько времени нужно для того, чтобы довести хотя бы десять человек из разных концов города до подъездов?!  — Это не позволяет ей нарушать комендантский час. Я выполнял свою работу. — За нарушение комендантского часа выписывается штраф, — прожигает его взглядом Акико. — Твоя работа заключается в том, чтобы следить за подозрительными личностями, а не хватать без разбору всех подряд. — Да её мотало из стороны в сторону, пока я с ней говорил! — повысил голос старшина. — Она наркоманка законченная! — У неё синдром Туретта, мудак! — выкрикнул Куникида с таким количеством яда, что Йосано сразу поняла: он бы бросился и задушил милицейского голыми руками, если бы не Маша, прижавшаяся к нему ещё сильнее и окончательно потерявшая возможность говорить из-за рыданий. — И ты довёл её до приступа! — Пусть дома тогда сидит, раз больная на голову. Или пусть справку носит. Меня не ебёт, что у неё и почему она дёргается, как припизженная. От сотрясения мозга его спасло только то, что Накаджима вцепился в одну руку Куникиды, Акико — в другую, а Маша схватила его за рубашку. Зато ничто не спасло его от Рюноске, который с нечеловеческой силой пнул его под колено, вытолкнув из коридора на хер. Глядя, как хрупкая девушка болезненно морщится каждый раз, когда тело сводит судорогой, Йосано стало стыдно за то, что она тоже сначала приняла её за наркоманку. Теперь же стало ясно, почему при их общей любви к детям они не обзаведись собственными. Теперь же стало ясно, почему Доппо настолько ответственен и настолько оберегает свою семью, включающую только одного человека. Теперь же стало ясно, почему он всегда должен всё контролировать: стоит на секунду потерять бдительность, и весь его мир окажется под угрозой очередного приступа.  Апогей жестокости человеческой души.  — Выпусти её, — прошипел Доппо, подавив вспышку гнева. — Открой уже эту дурацкую камеру, сука! Акутагава серьёзно кивнул, потянувшись к карману за ключами. Притихшие заключённые всполошились по своим камерам, перешёптываясь и зверски негодуя. Никому не было до этого дела. Никому, кроме одного человека. — Отставить. Рюноске замер, обернувшись на капитана, хмуро глядящего на него из прохода. — Но… — Я сказал, отставить. Йосано не могла поверить своим ушам. Накаджима смертельно побледнел, качнувшись в сторону. Что значит отставить? — Ей придётся остаться здесь до выяснения обстоятельств, — непреклонно сказал Сакуноске. Акико не верила сочувствию в его глазах. Не верила, что человек даже в такой ситуации пойдёт на поводу у закона, а не у собственного понимания. — Её уже оформили. Утром составят протокол, и ты сможешь её забрать. Маша совсем сжалась, обхватив ладонями предплечья и отпустив руки мужа. Куникида вскочил на ноги. — Она моя жена! Товарищ капитан, прошу, она болеет, она не сможет… — Исключений быть не может, Доппо. Все эти люди равны перед законом. Иди домой и возвращайся утром. Завтра ты мне нужен выспавшийся и здоровый. Надеюсь, ты меня понял?  В зелёных глазах погибли последние ростки сомнений. Рухнул идеал, которому юноша был верен долгие годы. Образ идеального следователя, делающего всё по закону и совести. Делающего так, как правильно.  Ода в очередной раз поступил правильно. Ода в очередной раз доказал, что правильность — самое страшное зло.  Всю ночь Куникида провёл в участке. По разные стороны клетки, игнорируя боль в позвоночнике, сидя на холодном бетоне, оставляя на коже царапины от металлических прутьев, они сплелись руками. Всю ночь он держал её за руку, укутав в своё пальто, гладил по волосам и шептал любую бессмыслицу, приходящую в голову, лишь бы отвлечь. Жуткие судороги из-за стресса перестали сокращать её слабое тело только к утру, и она уснула там же, на холодом полу, прижавшись виском к его плечу и грея пальцы в его ладонях. Он не спал ни секунды, боясь сомкнуть глаз и не увидеть её рядом. Казалось, она способна развалиться на части, стоит ему задремать хоть на мгновение.  Утром, разминая затёкшую шею, сжав в кулаки всё ещё дрожащие от мороза пальцы, с ужасной усталостью и болью на лице он посмотрел на Йосано так решительно, что она оцепенела. — Пошли к Ранпо. Ты была права. Нам нужен Накахара.