Шарады

Конец сентября в этот раз ощущается гораздо холоднее, чем когда-либо. Наблюдая за тем, как этим вечером за окном мягко кружатся первые снежинки в свете уличных столбов, Чонгук вновь хмурится. — Чонгук, скоро будет капельница, — ласковый голос медсестры за спиной выводит из раздумий и омега оборачивается, натыкаясь на светящийся добротой взгляд лисьих глаз. — Хорошо, спасибо. И вновь утыкается в окно, слыша за спиной отдаляющиеся шаги. Взгляд намертво прикипел к виду за окном. Светлые многоэтажки, среди которых аккуратной сеткой простелились дороги с бесконечным потоком машин, темно-синее небо, застеленое полупрозрачными облаками и снег. Первый в этом году снег, решивший выпасть в конце сентября. Чонгук не может насмотреться. Этот легкий снег, мягко оседающий на подоконнике и растворяющийся в ещё незастывших лужах словно откидывает назад во времени. К людям. К воспоминаниям. Лучший друг Чонгука обожал первый снег, особенно если тот выпадал вечером. Видел он в этом что-то эстетичное и романтичное, а Чонгук никак не мог понять, что в этом такого особенного, потому что холод не переносил и снег ненавидел всем сердцем. Тэян всегда так радовался этому, словно ребёнок, которому подарили новую игрушку. Чонгук как сейчас помнит, сколько искр было в бездонных карих глазах и какой звонкий разлетался смех по узким улочкам. Этот смех, взгляд, голос и движения до сих пор перед глазами Чонгука, подобно старой плёнке, которую решили достать, стряхнуть осевшую пыль и проиграть, чтобы напомнить, что нужно было ценить. Календарь на телефоне показывает 28 сентября и в голове происходит сбой. Сколько времени прошло? Неделя? Две? Чонгук лезет в мессенджер и ищет чат с друзьями, находя одно сообщение, которое омрачило грозовыми тучами один из тёплых дней. 21 сентября. Действительно, неделя. — Тэян, — тихо, почти что шёпотом, смотря с тёплой улыбкой через окно прямо на небо, — видишь? Первый снег выпал, как ты любил. Уверен, ты бы опять вытянул меня на улицу, не будь я здесь. Тяжёлый выдох, сжатые губы. Чонгук моргнул, даже секунды не прошло, но этого хватило, чтобы в ясных бездонных глазах цвета грозового неба встали слёзы. Через размытую призму он всё пытался ухватить звезду, которую искал каждую ночь, но так и не находил. Может, над ним так пошутили? Тэян ведь иной раз не думал, что делает, осознавал только после истерики, только вот… Разбитый голос Минхо, — мужа Тэяна, — говорили о том, что это не шутка. — Чонгук, капельница, — тот же ласковый голос окликает и Чонгук, не ответив, плетется к кровати и укладывается, протягивая руку. Он даже не смотрит на госпожу Ли — милую молодую женщину, с вечными смешинками в хитром разрезе глаз и убаюкивающим голосом. Только чувствует, как аккуратно она надавливает пальцами, обтянутыми белыми перчатками, по искалеченным от недавно снятого катетера венам и что-то тихо шепчет себе под нос. — Совсем плохие, — цыкает тихо, чтобы услышал только Чонгук. И Чонгук без слов протягивает вторую руку, которую в этот раз так и не тронули. Госпожа Ли тепло улыбается, что видно даже через маску, и осторожно, словно боится оставить синяки на бледной коже, нащупывает вену и осторожно вводит иглу. — Так, всё. — проверяя систему, она настраивает скорость капельницы и смотрит на Чонгука. — Скоро подойду, хорошо? — Хорошо. От госпожи Ли веет чем-то сладким, до боли уютным, что не позволяет бояться ненавистных иголок. От неё просто непередаваемое ощущение тёплого летнего вечера с прохладным, полным свежим запахом листвы, ветра, тёплого солнца, заходящего за горизонт. От неё пахло чем-то родным. И только поэтому Чонгук ни разу не зажмурился и не отвернулся в её смену, когда видел иглу. Взгляд поднимается на капельницу. Та размеренно капает в такт секундным стрелкам на висевших у входа часах и Чонгук вновь проваливается в свои мысли. Сентябрь выдался особенно тяжёлым в этот раз. Работа, больницы, редкие встречи с друзьями и, что самое яркое и до сих пор наносящее израненному сердцу боль — тяжёлое расставание. Альфа, с которым Чонгук был в отношениях почти десять месяцев, никак не хочет уйти из головы и освободить комнату в сердце. Или, возможно, Чонгук сам не хочет его выгонять? Ответ на этот вопрос никак не приходил. У них всё закрутилось как в романах, которые Чонгук читал одинокими вечерами. Забавная встреча, совместные прогулки, шутки, понятные только им двоим. Только вот Чонгук не замечал неловких взглядов, осторожной заботы и того, с каким трепетом, во время очередного дурачества, его брали за руку, чтобы не отставал и не упал ненароком. А потом прогулка наедине, так долго, как позже выяснилось, планируемая альфой, уютный вечер на берегу реки у костра и робкое признание, сказанное шёпотом. И Чонгук, чувствуя как сердце сделало кульбит в грудной клетке, ответил взаимностью. Дальше были моменты. И хорошие и плохие, ругань и примирения, после которых все шло гладко и неторопливо. И, кто знает, может все бы шло так и дальше, если бы не последняя их ссора, закончившаяся блокировкой всех номеров? Чонгук моргает. Тошнит. Опять. Хочется побиться головой об стену, может, хоть тогда ненужные мысли с головы выйдут? Но, к сожалению, так это не работает. Чонгук закрывает глаза, в тщетной попытке прогнать непрошенные мысли. Страшно. — Гук-и, тебе принести чай? — ласковый голос заставляет открыть глаза и повернуть голову, наткнувшись взглядом на сопалатника — взрослого омегу, который кружил над Чонгуком подобно снегу за окном. — Спасибо, не нужно, — удаётся выдавить лёгкую улыбку и вновь отвернуться, закрыв глаза. Под веками вновь плывут яркие и тёплые картины, заставляющие сердце суматошно забиться в болезненных конвульсиях. Грудь ходит ходуном, по вискам стекают слезы, а поток боли и разочарования, который, кажется, вместе с лекарством в капельнице, растекается по венам обжигающей лавой, выжигает каждую клеточку ослабленного тела. Чонгук вновь видит улыбку. Одну из самых невероятных и любимых, от которой перехватывает дыхание. Ладони обдает теплом, подобно фантомному прикосновению. Эти касания навсегда, кажется, останутся. Они будут мучить в долгих кошмарах, напоминать о постоянно тёплых руках, о нежности, которую эти самые руки дарили. Правая ладонь начинает гореть. Ощущение, будто её держат, греют вечно ледяные пальцы, но сил открыть глаза нет. Удаётся провалиться в очередной беспокойный сон, отдалённо слыша голос госпожи Ли, как обычно что-то возмущенно щебечащей. — Приходите днем, сколько можно говорить? — удаётся разобрать последнее, прежде чем полностью позволить убаюкивающей темноте утянуть себя в очередной кошмар, наполненный воспоминаниями.

***

Тёплые лучики греют, путаются в русых волосах, отскакивают незаметными бликами от фонарных столбов и скачут по нагретому асфальту. Чонгук глубоко вдыхает нагретый воздух, пропускает через лёгкие запах солнца и листьев берёз, которые раскиданы по территории большой пустующей площади. Он улыбается, идёт к скверу, который смогли сделать лишь пару лет назад и усаживается на одной из скамеек, прямо напротив разноцветной детской площадки с высокими горками-трубами. Спокойствие укутывает собой, взгляд скользит по всей территории и то и дело мозг дорисовывает полупрозрачной дымкой силуэты почти что на каждом шагу. Улыбка сходит, оставляя после себя удушливый горький шлейф, стоит только остановиться на небольшой сцене. — Ну и чего ты ушёл? — голос из-за спины заставляет покрыться предательскими мурашками, но поворачиваться не хочется. — Хотел немного побыть один, — почти что на грани шепота. Чонгук смотрит на свои свисающие с края сцены ноги и болтает ими в воздухе. Боится оглянуться, будто после всё станет ясно подобно этому дню. Надеется, что его оставят в покое и в то же время хочет, чтобы рядом сели и поговорили, так, как они умели. — Вот что мне с тобой делать, скажи, пожалуйста? — сердце делает кульбит, когда рядом садятся и также свешивают ноги. — Где Чимин? — не поднимая головы интересуется Чонгук, в попытке удержать остатки здравого смысла. — В телефоне копается, должен сейчас подойти, как он сказал. — Чонгук оглядывается назад, на сквер, и видит среди деревьев Чимина, который что-то увлечённо читал в телефоне. Наверное, очередная электронная книга. — А ты зачем пришёл? — спрашивает сквозь ком в горле. — Я бы сейчас подошёл. — Не хотел оставлять тебя одного. — слышится почти что над ухом и Чонгук едва не задыхается, когда его обнимают и притягивают к себе. — Что случилось? — Ничего… — Рассказывай, Гук-и. Главное не ври. — Я… — запинка и картинка размывается от выступивших слёз. — Я не хотел вам мешать, Тэхён… Слёзы начинают душить, встают поперёк горла, будто хотят и вовсе перекрыть доступ к кислороду. И такую, вроде бы, мелочь, улавливают и ещё сильнее прижимают к себе в попытке успокоить. — Что случилось? Откуда опять такие мысли? — голос убаюкивающий, даёт ощущение безопасности, защитного купола, сквозь который ничего никогда не пройдёт, и Чонгук позволяет себе раскрыться, всхлипывает и цепляется за футболку Тэхёна как за спасательную соломинку. — Не знаю, Тэ. Правда не знаю. — мелкую дрожь улавливают, будто трогают кончиками пальцев в попытке выровнять, но лишь пускают новые вибрации. — Мне страшно, что все пройдёт не так, как надо. Страшно куда-то ехать, страшно остаться там без вас. И мне не хочется, чтобы из-за моих срывов вам было больно. — Гук-и, но это нужно сделать. — Тэхён осторожно, будто боясь сделать хуже, кончиком большого пальца подводит по шее и сжимает губы. — Мы не оставим тебя и всегда будем рядом, слышишь? — А если что-то пойдёт не так? — от страха в обычно полном уверенности голосе хочется побиться головой обо что-нибудь. — Всё будет хорошо, Чонгук, веришь мне? Тэхён сам верил пятьдесят на пятьдесят в удачный исход. Он ещё раз проводит по шее и едва сдерживает рвущиеся маты. Под пальцем горит, больно и страшно касаться. Взгляд непроизвольно падает туда, куда меньше всего хочется смотреть.. Ужасная в своих размерах шишка, вздувшаяся на лимфоузлах, вселяла страх. Тэхён помнил, каких она размеров и невольно удивлялся, как такое вообще могло разрастись до такого состояния на такой тонкой шее. Удивлялся, как кожа смогла растянуться и мысленно надеялся лишь на то, что после этого не останется огромный и пугающий шрам. У Чонгука и так слишком много шрамов, которые замучаешься пересчитывать. А тут единственная уцелевшая зона, на которую Чонгук всегда старался переключить внимание с испещренных рук всякими подвесками и цепочками. Для омеги это станет сильным ударов ниже пояса. — Ты сам слышал врача. — Чонгук напрягается, ощущая лёгкие касания на том, что перевернуло жизнь на сто восемьдесят градусов и непроизвольно напрягается. — Шансы равны. Я боюсь остаться без голоса… — Чонгук, мы будем рядом, и не посмотрим, останется у тебя голос или нет, будет у тебя очередной шрам и будешь ли ты срываться. — в голосе Тэхёна уверенность зашкаливает и это позволяет хоть немного успокоиться. — Мы будем рядом несмотря ни на что. Соврал. Не остался. По губам Тэхёна расползается ехидная улыбка, рука обхватывает запястья и силой тянет вниз, к обрыву, который образовался под ногами. — Тэ, что ты делаешь? — Ты мне нахер не сдался, Чонгук. — снисходительно, будто говорил с ребёнком. — Глупо с твоей стороны было думать, что я полюблю такое убожество вроде тебя. И толкает. Сердце колотится так сильно, словно пытается пробить ребра и выскочить. Пропасть рассеивается, превращается в дымку и закручивается в спираль, в которую Чонгук падает с удушливым криком, с которым и подрывается, сразу же закашливаясь от нехватки воздуха. — Тише, Гук-и, тише, — обеспокоенный голос слышится сквозь толщу воды. Чонгук трёт покрасневшие глаза, по которым нещадно бьет солнечный свет, тяжело дышит в попытке ухватить необходимый воздух, и дёргается от осторожного касания к плечам как от электрического разряда. — Ложись, Чонгук, ну же, — голос стал отчетливее. Удаётся приоткрыть один глаз и увидеть обеспокоеное лицо госпожи Ли. — Доброе утро, — удаётся выдавить хриплое сквозь ужасающую отдышку. — Сейчас я принесу тебе воды, а ты ложись пока что, — госпожа Ли всё же укладывает Чонгука обратно и спешит на выход. — А сколько время? — Начало пятого утра, Гук-и. — она оборачивается и дарит ломанную, уставшую улыбку. — Поэтому пока есть часок, тебе нужно поспать. Спать больше не хотелось. Чонгук дождался, пока госпожа Ли принесёт стакан воды, вслушивался в её удаляющиеся шаги и, тихо, чтобы не потревожить сопалатников, выдвинул ящик небольшой тумбочки. Среди кучи йогуртов, под блокнотом, в котором Чонгук рисовал бесонными ночами, лежала пачка сигарет и зажигалка. Чонгук не знал, зачем прятал их, если все врачи и так знали, что он курит. Но так ему было спокойнее и только поэтому продолжал всё прятать. Коридоры больницы пусты. Проходя мимо ординаторской до слуха добрался звук работающего телевизора, который медсестры смотрели долгими ночами. Иногда, когда не хотелось рисовать и слушать музыку, Чонгук вслушивался в идущие программы и тихий смех, находил в этом своё упоение и топил липкое чувство одиночества. Так ему не казалось, что жизнь давно идёт по наклонной, к обрыву полного отчаяния. — Доброе утро, — дружелюбный, но сонный голос вырывает из раздумий, стоит только свернуть к уборным. — Доброе утро, — отвечает, скорее, по привычке и поднимает взгляд на санитарку. — Опять не спишь в такое время. — по-доброму журит, смотря на наручные часы. — Ты курить? Чонгук только кивает и выдавливает слабую улыбку. Санитарка, имя которой он даже не помнил, дарит улыбку в ответ и отходит в сторону, пропуская его дальше. — Иди тише и закрывай дверь плотнее, хорошо? Чонгук вновь кивает и идёт дальше, открывая дверь в родильное отделение с тихим скрипом. В этом отделении всегда тихо, сколько бы Чонгук сюда не ходил. Длинный коридор, разделяющий хирургическое и родильное отделения, всегда был тёмным и холодным, внушал удушливый страх, от которого невозможно было избавиться. Всегда, когда он здесь оказывался, позволял себе минуту постоять в непривычной тишине, а после надавливал на ручку двери, которая вела на лестничный пролёт. Там оказывалось ещё холоднее. Предательские мурашки покрыли каждый миллиметр кожи, с губ сорвался тяжёлый выдох. Ноги уже по привычке поднимаются на пролёт четвёртого этажа, в нос забивается едкий запах сигарет, а потертая наклейка «курение строго запрещено» заставляет невольно хохотнуть. Этаж забросили уже давно, даже не достроили. Тут 24/7 открыто окно даже несмотря на то, что за очередной плотно закрытой дверью ещё одно отделение. Решетка, которая перекрывает путь на пятый этаж, как раз тот самый, недостроенный, даже летом источает холод, будто зимой напитывается всеми ветрами, которые гуляют здесь. Напитывается отчаянием, слезами, страхом. Воспоминаниями. Первая затяжка и никотин приятной терпкостью прокатывается по языку, вплоть до горла, проникает в лёгкие и оседает там сладким послевкусием, которое будет преследовать на протяжении всего дня. Взгляд устремляется в окно. Вид выходит на больничный двор, по которому время от времени ходят врачи и едут машины скорой помощи. Этот лестничный пролёт, наверное, помнит столько всего. Каждый день здесь радуются, говорят, стирают слезы, тонут в отчаянии. Сколько сам Чонгук здесь пролил слёз — не сосчитать. Каждое слово, движение, воспоминия — стены впитали всё и бережно хранят до очередного возвращения, а потом невидимой дымкой, неуловимым прикосновением возвращают Чонгуку, продолжая без ножа резать сердце, от которого толком ничего не осталось. Телефон в кармане лёгких штанов вибрирует и Чонгук, даже не отрывая взгляда от окна, достаёт его и тычет по экрану. Чимин[04:57]: Привет, ты как там? Чонгук делает ещё одну затяжку и пишет коротко, понимая, что расписывать что-то нет ни сил ни желания. Чонгук[04:59]: Привет. Нормально. Ты как? Телефон убирается на подоконник, взгляд снова устремляется за окно. На улице — ни души. Хотя кто в это время не спит? Только Чонгук, по всей видимости. Очередной тяжёлый вздох, который отскакивает от стен. Чонгук ведёт плечами от холода, всматривается за темень за окном в глупой надежде разглядеть хоть что-нибудь, но удаётся лишь поймать себя за очередными мыслями. С момента, как Чонгук вновь оказался в больнице, прошло уже пять дней. И из них кошмары не мучали только первые два дня. Третья ночь, которая не позволяет расслабить нервы. Так хотелось бы узнать, где он, просто понять, что случилось такого ужасного… Душит. Воздуха перестаёт хватать, фильтр дотлевшей сигареты обжигает пальцы и Чонгук, сжимая губы, кидает окурок в измызганную пеплом баночку. В носу неприятно и больно щипет, картинка размывается. Слезы, которые катятся по щекам обжигают, словно хотят оставить уродливые и яркие ожоги, видные всем без исключения. — О, опять ты здесь. — слышится снизу и Чонгук переводит взгляд на хирурга. — И чего не спим? — Доброе утро, господин Су. — удаётся выдавить из себя улыбку. — Не спится что-то. Мужчина тяжело вздыхает и поднимается, останавливаясь рядом с Чонгуком. Он смотрит, будто пытается собрать сложный паззл в своей голове, но каждый раз проваливается. — Дай сигаретку, покурю хоть с тобой, — улыбка, кажется, намертво приклеилась к лицу этого мужчины, также как и его шутки. Су Лиён удивительный и полный юмора альфа, который никогда не упускал возможности постебать своих пациентов. Ему чуть за сорок, но по виду ему не дать больше двадцати пяти. Коротко стриженные чёрные волосы, борода, над которой сам Чонгук в открытую смеялся и задорный, поистине детский характер, который не позволял грустить и тосковать. — Запомни, заноза, лучшее средство от любой болячки - смех, — всегда говорил он, когда Чонгук ощущал острые приступы одиночества. — Что с тобой случилось? — спрашивает, на редкость серьёзно, чем заставляет Чонгука дрожащими пальцами достать пачку и вытащить последние две сигареты. — О чем вы? — вопросом на вопрос, не желая показывать того, что кроется за качественно выкованной маской. Лиён подкуривается и смотрит в окно, прямо как Чонгук пару минут назад. Он размеренно дышит, сохраняя на тонких губах едва видимую улыбку, и вновь о чем-то думает. — Помню, как год назад тебя привезли сюда. — говорит тихо, вспоминая тот самый день до мелочей. — Помнишь свои первые слова? — Честно, не очень, — признается Чонгук и затягивается, пытаясь вспомнить, что вообще было в тот день. — «Прикиньте, меня батюшка сюда привёз. А ведь я атеист!» — спародировал Лиён и хрипло засмеялся. — А-а-а… — Чонгук на мгновение выпал из этой реальности и тоже тихо засмеялся. — Я тогда действительно очень удивился. Вспомнив, как прямо с деборкайдера его встретили врачи, в груди разлилось тепло. В тот день он, вымотанный, с подскочившим давлением и ужасной тошнотой, с раздувшимся горлом, еле передвигал ноги и сразу попал во внимание скорой, которая ждала экстренных пациентов. И Чонгука до сих пор распирает от смеха, стоит только вспомнить, как в машине скорой помощи не хватило места и какая-то бета умудрилась поймать батюшку с просьбой довести его до больницы. — Я тоже тогда удивился. — тепло улыбнулся Лиён и сделал затяжку. — Сразу тогда понял, что скучно мне точно не будет. — Не прогадали в итоге? — спросил Чонгук, уже заранее зная ответ. — У тебя ещё совести хватает спрашивать? — от стен эхом отскочил грудной смех мужчины и Чонгук не смог скрыть искренней улыбки. — Одни твои проказы чего стоят. — Ну… Могу, умею, практикую. — Но почему в этот раз ничего такого нет? — вмиг стал серьёзным Лиён. — Я думал, что и в этот раз ты не дашь мне заскучать, а по итогу ты только один раз угнал инвалидную коляску и то сдался чересчур быстро. В прошлый раз я мог ловить тебя по полчаса. — Повзрослел. — пожал плечами Чонгук. — Не особо хочется создавать вам проблемы. — Ты сильно изменился, Чонгук. — вновь заговорил тихо Лиён. — Ты не повзрослел. Ты сломался и будто не знаешь теперь, как вернуться в прежнюю колею. — С чего вы взяли, что я сломался? — Чонгук посмотрел на Лиёна, словно пытался понять, что у того вообще творится в голове. — Так резко не взрослеют. — улыбнулись и посмотрели в ответ, выкинув сигарету. — Из тебя словно выкачали жизнь. Даже с твоих глаз пропал огонь, там не видно ни одной искры. — Это скоро пройдёт, не о чем переживать. — Чонгук опустил голову, сминая в пальцах потухший окурок. — Сейчас просто переживаю не самый лёгкий период. — Расскажи мне, что случилось. — просит Лиён, словно старый знакомый. — Когда у людей тяжёлый период они стараются взять себя в руки, а ты будто бы и вовсе их опустил. Больно. Что-то внутри кольнуло так сильно, что сбилось дыхание, а в глазах вновь встали слезы. Взгляд устремился в окно в жалкой попытке отвлечься, но ничего не вышло. — Неделю назад у меня не стало лучшего друга. — голос граничил с шёпотом. — Похороны были несколько дней назад и я понимаю, что вряд-ли смогу приехать даже просто положить букет к его могиле. Не хочу осознавать, что его больше нет. Не хочу убедить себя в этом окончательно. Лиён поджал губы и вслушивался во вставшую тишину. Что-то ещё мелькало в воздухе, что-то важное, о чём Чонгук молчал. И это что-то приносило колючую боль израненному, ещё юному сердцу, и только поэтому Лиён продолжал молчать, зная, что нужно время на то, чтобы это что-то перевоплотилось в слова и обрело облик. — А ещё я расстался со своим альфой. — Чонгук сжал губы и обнял себя за плечи, а на светлой футболке появились уродливые темные пятна. — Это было так больно, господин Су. Меня мучают кошмары, в которых он улыбается и говорит, что любит, а потом злобно скалится и сбрасывает с обрыва в пропасть. Мне мерещится его голос, я чувствую его касания и ощущение, что я медленно схожу с ума от этого. — Ты его ещё любишь. — не вопрос, потому что всё и так ясно, словно день. — Давно? — Месяц назад. — Чонгук шмыгнул носом и опустил голову. — Просто поругались, а уже месяц прошёл… — Первая любовь? — спрашивает, будучи уверен в своих словах, но искренне удивляется, слыша ответ. — Вторая. — боль становится невыносимой, лёгкие давит с такой силой, что невозможно дышать. — Первая… Его не стало за неделю до нашей свадьбы. — Чонгук… — Его просто не стало. Передоз таблетками, а у него с сердцем проблемы были. — слова лились бесприрывным потоком, путаясь между собой. — А Тэхён… Тэхён научил меня заново жить. Просто появился в один момент и вытащил меня со дна, на котором я провел четыре года. И теперь сам меня туда загнал и опустил ещё глубже, чем я был тогда… Лиён растерялся. Он всегда с лёгкостью мог разгадать человека, увидеть то, что прячется в глубине души, но Чонгук стал открытием. Яркий образ, пакости и звонкий смех скрывали абсолютно разбитую душу и тяжёлый груз на сердце. Но… Оставалось у Чонгука от души хоть что-нибудь на тот момент?.. Может, именно этот вопрос и позволил осознать то, почему не удалось распознать среди той детской непосредственности ледяную и кусачую боль. — Чонгук-и, мне искренне жаль, что так получилось и я сочувствую твоей утрате. — Лиён поджал губы, осторожно подбирая слова. — И мне не понять, как тяжело тебе приходится. Я врач, видел много всего и осознал, что каждый человек на одну ситуацию может реагировать по-разному. Ту же утрату, Чонгук, ты не представляешь, как все могут на неё реагировать. Для некоторых утрата не приносит даже маленькой боли, а кто-то буквально перестаёт жить. Но я всегда даю один совет для всех. И тебе я дам тот же, просто прислушайся, хорошо? Чонгук едва заметно кивнул и стер скопившиеся на кончике носа и подбородке слезы тыльной стороной ладони и, рвано выдохнув, посмотрел на Лиёна так, как не смотрел ни на кого. Разбито, уязвимо, полным боли и горечи взглядом. — Никогда не забывай про себя. — каждое слово альфа растягивал, пытаясь донести до Чонгука их смысл. — Люди приходят и уходят, ты можешь остаться один, но ты есть у себя самого. И ты себя никогда не оставишь. Ты жив, пока помнишь об этом. Чонгук только кивнул, обдумывая услышанное. Он вновь посмотрел в окно. Уже начало светлеть. — Спасибо вам, господин Су. — сказал так тихо, что еле удалось расслышать. — Я… Я постараюсь прислушаться. — Вот и славно. — Лиён улыбнулся и, кое-что вспомнив, хитро прищурив глаза. — А у меня для тебя кое-что есть. Как смотришь на то, чтобы немного повеселиться? И Чонгук, утерев слезы, слабо улыбается и кивает.

***

— Готов? — посмеиваясь, спрашивает Лиён. — К такому нельзя быть готовым, — отвечает Чонгук, прислушиваясь к тому, как поднимается лифт. — Как ты говорил в прошлом году? — Лиён наигранно задумывается и, щелкнув пальцами, улыбается. — Точно! Зато не скучно! Чонгук хихикает и, когда лифт останавливается, руками сжимает подлокотники коляски, которую они стащили с отделения терапии. Двери раскрываются и, недождавшись никаких команд и слов, Лиён выбегает, толкая Чонгука вперед. — Поберегись! — кричит он, слыша искристый, искренний смех Чонгука, когда медперсонал с визгами разбегается по сторонам. Они мчали по светлым коридорам, абсолютно наплевав на то, что время только перешагнуло порог в шесть утра. Солнце уже встало, ещё холодными лучами будило пациентов, которые с интересом выглядывали с палат и наблюдали за безумием, которое устраивал заведующий отделением. — Осторожно! — взвизгнул Чонгук, когда Лиён, в нескольких шагах от подоконника, которым заканчивался коридор, резко развернул коляску и побежал назад. — Не бойся, ты в хирургическом отделении! — смеясь, выпалил альфа. — Что-то сломаем — починим! — Ну да, приехать сюда с кистой, а уехать с переломом — прекрасная идея, — смех не прекращался ни на секунду, отскакивал от стен и проникал в палаты, отгоняя сон от людей окончательно. Веселье пузырилось в крови подобно шампанскому в бокале, которое они с Чимином распивали за несколько недель до отъезда Чонгука. Впервые за долгое время хотелось натворить глупостей, поддаться авантюрам, почувствовать скачок адреналина. — Что здесь происходит?! С оглушительным визгом Чонгука Лиён тормозит, натыкаясь взглядом на главного врача. Всё веселье словно ветром сдуло, Чонгук поджал губы и желал слиться с этой коляской. Главврач смотрел зло и непонимающе, глазами бегал от Лиёна к Чонгуку, но, вроде бы, даже нотаций не собирался читать. — Су Лиён, ещё раз спрашиваю, что здесь происходит? — чётко проговаривая каждое слово, уже далеко не молодой бета сверлил до сих пор улыбающегося Лиёна взглядом. — Мы тут просто веселимся, Уён-ши. — кажется, альфа и вовсе не испытывал страха. — Давайте с нами? — Да вы сошли с ума! — Уён разве что ядом не плевался. — Быстро ко мне в кабинет. А ты, — тыкнув пальцем в Чонгука, — в палату. Чонгуку хватило сил только кивнуть и, опустив взгляд, осторожно встать с коляски. Он, словно тень, проскользил по стенам и проник в палату полупрозрачным силуэтом, которые снились этой ночью. Около его кровати уже дожидалась госпожа Ли. Она настраивала капельницу и, завидев Чонгука, посмотрела настолько сожалеюще, что стало стыдно. — Как себя чувствуешь, Чонгук-и? — один и тот же вопрос, с той же осторожной интонацией. — Все в порядке. — улыбку даже выдавить не удалось. Взгляд скользнул по капельнице. — Железо? — Да, у тебя отменили все антибиотики. — Госпожа Ли проследила за тем, как Чонгук прошёл к кровати и невольно поджала губы. — Заживление у тебя идёт хорошо, но гемоглобин снова низкий. Надо его поднять. — Во сколько у меня будет перевязка? — Чонгук следил за тем, как Ли вводит иглу и пускает по трубке лекарство. — Ближе к десяти утра. — женщина тепло улыбается и поправляет капельницу. — Подойду попозже, хорошо? — Хорошо. В палате вновь встала тишина. Взгляд прикипел к капельнице. В солнечном свете железо было больше похоже на янтарь, который оседал на языке неприятным, терпким привкусом, стекающим в глотку и вытравливающим чувства, которые только начали пробиваться сквозь безразличие. В висках неприятно запульсировало, заставляя прикрыть глаза. Недосып дал о себе знать не самым приятным способом, но Чонгук сам виноват. Как минимум, он в это свято верил и не собирался слушать других. Может быть, в их расставании тоже был виноват Чонгук? Он ведь не видел ситуации со стороны, как делал это Чимин или тот же Хосок. Или, может быть, друзья были правы и вины Чонгука тут нет?.. Снова вопросы и ни одного ответа. Пульсация переходит в боль. Чонгук морщится и выдыхает, стараясь отогнать от себя мучающие вопросы. На переферии сознания послышались шаги, будто кто-то крался на цыпочках, боясь потревожить и без того беспокойный сон. Руку обдало приятным теплом. Почувствовалось осторожное, почти невесомое касание чего-то сухого, всего на мгновение, но именно оно словно по щелчку пальцев отогнало всю тревогу и позволило провалиться в сон. Последнее, что запомнил Чонгук — родной и незабываемый запах пряной карамели.

***

Руку неприятно жжёт, боль прошлась от локтя до плеча и Чонгук, болезненно простонав, с трудом раскрыл глаза. По ощущениям он проспал несколько суток не приходя в сознание — голова болела настолько, что даже цвет стен давил на черепную коробку, будто пытался раскрошить. Взгляд зацепился за суетящуюся медсестру — госпожу Мин. Видимо, смены поменялись. Сколько он вообще проспал?.. — Как себя чувствуешь, Чонгук-и? — дружелюбный, немного визгливый голос стал будто обухом по голове. — Сколько время? — хрипота была настолько сильной, что едва удалось узнать собственный голос. — Почти два часа дня, — девушка тепло улыбнулась и Чонгук только сейчас обратил внимание на перемотанную руку. — Я пропустил перевязку? — шестеренки в голове закрутились с бешеной скоростью. — И что случилось? У меня не было катетера, зачем мне перевязали руку? — На перевязку пойдёшь немного попозже, господин Су знает. — во взгляде искреннее переживание. — Во сне ты зацепил систему и открылось кровотечение. Игла повредила вену. — Только этого не хватало, — Чонгук отвернулся и едва сдержал слезы. — Гук-и… — позвала госпожа Мин и парень вновь посмотрел на неё. — К тебе заходили, пока ты спал, кое-что оставили. Она кивнула на тумбочку и снова расплылась в улыбке, а Чонгук, посмотрев на тумбочку, потерял дар речи. Ромашки. Небольшой, перевязанный оранжевой лентой букет, стоял в небольшой вазе рядом с начатой пачкой сока. — От кого? — любопытство, смешанное с поистине детским восторгом, придало сил. Чонгук осторожно сел, тихо шикнул от боли в руке и осторожно коснулся больших белых лепестков. На тумбочку осыпалось немного пыльцы, что заставило глупо улыбнуться. — Честно, я не знаю. — пожали плечами в ответ. — Этот альфа приходит сюда уже третий раз, то после отбоя, то рано утром, пока все спят. Госпожа Ли все время ругается на него. Девушка хихикнула, а у Чонгука сердце упало не в пятки - к ядру Земли. Мутная догадка мелькнула где-то на подкорке, но также быстро исчезла. Он ведь не мог… Или мог?.. — С-спасибо, госпожа Мин, — Чонгук тепло улыбнулся, тщательно пытаясь скрыть искреннее недоумение. — Было бы за что. Отдыхай и не тревожь руку, — госпожа Мин сверкнула полными искр глазами, что выглядело в солнечном свете настолько нереально, что Чонгук усомнился в том, что это всё не сон. Трясущимися руками он достал с кармана штанов телефон и сразу залез в мессенджер, тыча на общий чат с друзьями. Эсса Вы[13:39]: Ребят, вы не поверите, что случилось Не успел телефон оказаться на кровати, как тут же стал разрываться уведомлениями и Чонгук, закусив нижнюю губу, уже примерно знал какие будут сообщения. Хосок[13:40]: ЧО ТАМ Юнги[13:40]: ЧТО СТРЯСЛОСЬ? Чимин[13:40]: Что ты успел натворить? Чонгук не смог сдержать тихого смеха. Ему так сильно не хватало этих вопросов вживую, не хватало их взглядов и смеха, шуток, которые они, кажется, генерировали в мгновения, доводя до веселья. Вы[13:41]: Мне принесли цветы, пока я спал Вновь взгляд упал на тумбочку. В груди что-то болезненно потянуло, заставляя заслезиться глаза. Отчего-то с трудом верилось в то, что всё это происходит в реальности. Может быть, уставший мозг сам всё это придумал? И больницу, и эти цветы и, может быть, даже ссору? Что, если ничего, на самом деле, не было? Чонгук закусил губу и с трудом перевёл взгляд на телефон в руках. Хотелось курить - неосознанно выработанная привычка, которая с поличным сдавала состояние Чонгука, когда ему было плохо или когда сильно нервничал. Рука сама потянулась к ящику тумбы. Он помнил, что где-то ещё должна быть новая пачка сигарет, но стоило только заглянуть, как ящик задвинулся назад, а в голове прибавилось вопросов. Неужели он действительно сходит с ума? Чонгук вновь открывает тумбочку, моргает, пытаясь собрать мысли в одно целое. Он точно помнит, что с утра тумбочка была почти пустая, было всего две баночки йогурта, а сейчас ящик доверху забит фруктами и питьевыми йогуртами. — Что за?.. Растерянность сменяется раздражительностью. Чонгук поджимает губы, старается не обращать внимания на заполонившие голову мысли, но как их игнорировать, если они - часть его самого? Пакет с красными яблоками отодвигается вглубь ящика, йогурты — тоже. Заваленный карандашами блокнот с тихим стуком откладывается на тумбочку и Чонгук грязно ругается вслух, больше не желая трогать содержимое. Не желая видеть то, что подтверждает самые болезненные и наивные догадки. Две пачки тонких сигарет, именно те, которые курит Чонгук — винстон с кнопкой, а поверх пестрых пачек, на тонкой цепочке, отражает солнечный свет кольцо. Кольцо, которое было возвращенно Тэхёну через общих знакомых. Сердце ускоряет свой ход. Дышать становится невозможно. Чонгук едва не до крови закусывает нижнюю губу, хватает с ящика пачку мальборо, которым травится почти неделю и вылетает с палаты, сжимая в кармане штанов зажигалку. Чувств слишком много. Их невозможно разобрать, невозможно разложить по полочкам и дать название, невозможно в целом с ними совладать. Привычный коридор, колючий холод, замызганное окно. Чонгук давится всем этим, также как и ненавистными сигаретами, которые прошивают едким дымом насквозь, целясь прямо в органы заточенными ножами. А Чонгук курит, вдыхает полной грудью витающий вокруг яд, не в силах остановить потекшие слезы. Ему плохо и больно, эмоции пробивают такие стены, которые он сам не мог разрушить долгие годы. Система дала сбой. Стены не холодные — ледяные. Они возвращают Чонгуку всю боль, которую он оставлял здесь долгими ночами, когда напряженной спиной обессиленно опирается о неровный бетон и медленно скатывается на разбитый, измазанный сажей и пеплом кафель. Холод окутывает подобно одеялу, не даёт сделать полноценный вздох. И Чонгук вновь давится своим отчаянием, глотает все вставшие в горле воспоминания вместе со слезами и воет, отдавая ледяным стенам остатки желания жить. Остатки себя самого. Душераздирающий крик слышен даже на первом этаже. Вокруг встает гул, врачи со всех отделений разбежались по кабинетам в поисках успокоительных, которые Чонгуку были и не нужны. Чонгуку бы просто исчезнуть, без следа, без слёз, без воспоминаний. Сделать так, чтобы его никто и никогда не знал, чтобы он врос в эти стены и остался лишь сизой дымкой, которую никогда отсюда не вытравят даже самыми химозными средствами. Но всё прекращается. Постепенно проходит головная боль, стихают голоса, сердце перестаёт суматошно биться. Чонгука подцепляют за подбородок в безмолвной просьбе поднять голову и посмотреть в глаза. Господин Су на редкость обеспокоенный. Что-то говорит, вроде, даже спрашивает, но мир будто растерял не только все цвета, но и звуки. В глазах двоится. Чонгук моргает, пытается вслушаться, понять хоть что-то, но не выходит и он вновь опускает взгляд. На полу лежит использованный шприц, тонкий, с мелкой иглой. Начинает кружиться голова. Левую руку сгибают, не дают разогнуть и Чонгуку непонятно, почему. Какой-то абсолютно незнакомый мужчина сжимает правую ладонь, что-то говорит и полностью заливает какой-то жидкостью, которую тоже нет возможность почувствовать, покатать на подушечках пальцев. В нос забивается резкий, неприятный запах, от которого проясняется рассудок. Миру снова включили звук, хоть и ужасающего качества. Словно из-под толщи воды Чонгуку удаётся разобрать ругань этого неизвестного мужчины, крик господина Су и перепуганный голос госпожи Мин. — Чонгук, Гук-и, ты слышишь меня? — удаётся разобрать голос Лиёна, который бьёт по голове не слабее кувалды. — Слышу, — настолько тихо, где-то на грани шепота. Чонгук опускает голову не в силах её держать. С него будто действительно высосали силы. Лиён в панике, грязно ругается и рявкает на терапевта, который продолжал обрабатывать обоженные в кровь сигаретой пальцы Чонгука. Он осторожно подхватывает омегу на руки и, стараясь не слететь со ступенек, мчится в отделение, молясь всем богам, чтобы всё обошлось. — У парня нервный срыв, капельницу с успокоительным, железо вечером пропустить. — рычит он вылетевшей с ординаторской медсестре, уверенно и быстро шагая к палате. — Принесите в палату хлогексидин и бинты, срочно. Только оказавшись на подходе к палате взгляд цепляется за мелькающий около открытой двери силуэт. Альфа, нервно кусая губы, теребил пальцами рукав тёмной толстовки, и будто бы даже не слышал звуков вокруг. И только когда он поднял голову на приближающиеся шаги, словно вернулся в этот мир. — Чонгук?.. — карие глаза распахнулись в неподдельном ужасе. — Что… — Отойди, черт вас всех дери! — рыкнул Лиён и залетел в палату. — Здравствуйте. — послышалось со стороны дружелюбное и следом послышался оглушающий визг. — Боже, что случилось?! — Мина, давайте не сейчас, я вас умоляю, — от бесконечных вопросов начала болеть голова. Лиён уже и забыл, что отпускал эту женщину домой на один день, и крупно пожалел сейчас, что не поддался уговорам и не разрешил ей остаться дома до завтрашнего дня. Он осторожно укладывает Чонгука на незаправленную постель, касается ладонью груди в попытке понять, насколько всё плохо и осознает, что пульс пробивает потолок, не иначе. В палату залетает госпожа Мин с капельницей и лотком с медикаментами наперевес. Следом проскальзывает тот альфа, который маячил перед палатой и с порога засыпает вопросами. — Что случилось?! — парня аж трясёт от ужаса, он оказался около кровати и видел, как дрожащими руками медсестра вводит иглу под кожу Чонгуку, пуская успокоительное. — Что с ним? — Кто тебя сюда пускал? — прошипел Лиён, пытаясь остановить капающую с пальцев Чонгука кровь. — Ты кто вообще?! — Я его альфа! — рыкают в ответ, слыша ядовитую усмешку. — А-а-а, значит ты и есть тот самый Тэхён. Причина нервного срыва явилась. — Лиён разворачивается, что-то бросает напоследок медсестре и, смотря прямо на трясущегося Тэхёна, кивает на выход. — Пошли со мной, поговорить надо. — Я никуда не пойду. — Тэхён вновь прикипает взглядом к бледному Чонгуку. — Что с ним? — Парень, не бойся. — Лиён выдыхает, обретая спокойствие, и укладывает ладонь Тэхёну на плечо, привлекая взгляд. — У Чонгука нервный срыв случился, приступ тахикардии. Ничего критичного. Ты куришь? — Да… — Пойдём. — Су вновь кивает на выход и, словно сам растерял все силы, неспешно идёт в коридор. — Расскажу тебе конкретнее, что случилось.

***

Атмосфера нагнетала. Тэхён сверлил взглядом господина Су и никак не мог понять, что происходит. Ему казалось, что над ним просто издеваются, либо же это всё очередной кошмар, которых за прошедший месяц скопилось столько, что Тэхён сбился со счета. — О чем вы хотели поговорить? — всё же спрашивает, стараясь отогнать от себя нарастающую панику. — О Чонгуке. — на выдохе, выпуская густую тучку дыма, от которой начинает щипать нос. — О его переживаниях. О его сломленности. Тэхён сжимает губы и опускает голову, боясь сказать хоть слово. У него каждую мышцу от этого страха сводит, сердце болит, и понимает, что виноват. Эта вина разъедает органы кислотой, причиняет такую боль, что дышать не хочется, но Тэхён ждёт, боится услышать правду, но понимает, что этого не избежать. — В первый раз когда он приехал сюда, то подарил кучу проблем и столько же незабываемых эмоций. — губы Лиёна трогает тёплая улыбка. — Его все здесь полюбили за шебутной характер и громкий смех, который не стихал ни днем ни ночью. И когда он вновь приехал сюда весь персонал ждал, что в этот раз Чонгуку придёт в голову, но в этот раз вместо него оказался кто-то другой. Взрослый, сломанный, искалеченный жизнью омега, которого за год помотало во все стороны. И ты должен понимать, что во всем этом есть и твоя доля вины. — Я и не отрицал этого. — Тэхён устремляет взгляд в окно, прямо как Чонгук этим утром. — Я… Знаю, что сделал кучу ошибок и знаю, что причинил ему много боли. Но так просто сложились обстоятельства. — Какие обстоятельства? — тихо хмыкнул Лиён и сделал глубокую затяжку, сморщив нос. Сигареты, которые он курил с Чонгуком, оказались привычнее. — Парень, ты должен понимать, что никакие обстоятельства не должны причинять боль твоему омеге. Особенно, если вы расстались, ты должен был смягчить всё как можно сильнее, чтобы он не чувствовал себя использованным, чтобы у него не было ощущения, что с ним просто поигрались. — С чего вы взяли, что мы расстались? — от этого вопроса Лиён аж закашлялся, неосторожно вдохнув дым. В голове случился небольшой диссонанс. Взгляд, непроизвольно полный слёз, устремился в Тэхёна. Тот стоял, даже бровью не повёл, также разглядывал вид за окном, будучи уверенным в своих словах. И от этого, будто с самых глубин, поднялось раздражение. — Тэхён, прежде чем что-то говорить, подумай сначала, что именно из твоего рта вылетает. — Лиён, сжав губы, выбросил окурок и отошёл от альфы на шаг назад - во избежание неприятных ситуаций. — Сегодня утром, точно также как и ты, Чонгук стоял здесь, в слезах, и рассказывал о том, как ему тяжело на данный момент. Как ему больно от вашего расставания, взахлеб рассказывал, как он переносит потерю своего друга и том, что из-за больницы он не смог поехать на похороны. А ты… — Друга? — Тэхён побледнел, даже не дослушал, буквально всверлив взгляд в Лиёна. — Кого?.. — Он не назвал имени. А Тэхёну дважды два сложить труда не составило. Он прекрасно помнит о каждом близком для Чонгука человеке, помнил каждое имя, и навсегда запомнил одну из истерик, когда один из этих людей покинул этот мир. Человек, которому Чонгук доверял больше, чем себе, как было с каждым, кто смог добиться его доверия. Тогда истерика была долгой, надрывной, с кучей невнятных слов. И Тэхён, слушая эту истерику через телефон, чувствовал физическую боль от того, что не мог оказаться рядом в этот самый момент из-за учёбы. Так уж получилось, что отношения у них с Чонгуком по большей степени строились на расстоянии. Учёба, которую омега отодвинул на второй план, уступив первое место работе, не играла особой роли в его жизни. А Тэхён, который хотел получить высшее образование, решился уехать, хоть и не хотел оставлять Чонгука одного. И ссоры начались именно с этого момента. Разговоров по телефону катастрофически не хватало, коротких сообщений - тем более. То, что стало для Тэхёна тихой гаванью в самом начале превратилось в булыжник, который упав сверху, опускал на дно бескрайнего буйного океана. Возможно, это расстояние и разрушило то, что ошибочно считалось отношениями. А сейчас, находясь с Чонгуком в одном здании, в одном бескрайнем городе, впервые увидев его за бесконечные пару месяцев, Тэхён вспомнил, какие чувства пробуждались рядом, сколько всего хотелось сделать, сколько вдохновения респирало изнутри. Сколько, на самом деле, в сердце Тэхёна любви к одному омеге с вечно холодными и подрагивающими руками. — Тэян… — на грани шепота. — У Гук-и роднее него с прошлого никого не оставалось больше. Больно. Больно настолько, что обычно тщательно сдерживаемые слезы, покатились по щекам неприрывным потоком. Он Тэяна не знал лично, только по рассказам Чонгука понимал, насколько он важен и что является самым близким и родным, насколько тот был амбициозным, ярким и бескорытным альфой. А ещё был счастливым мужем и будущим отцом. Передернуло. Был. Тэхёну хотелось ошибиться. Впервые в жизни хотелось ошибиться, лишь бы страшные опасения не оказались правдой. Та боль, которую он ощущал, не отражала даже капельки того, какую испытывал Чонгук на данный момент. В этот самый момент Чонгука очень хотелось обнять. Согреть в своих руках, скрыть от кусачего холода этого мира, забрать весь тот ураган с груди, лишь бы этот на вид хрупкий омега перестал носить за своей искалеченной душой столько всего. Попытаться исправить каждую, даже мелкую ошибку, которую Тэхён по неосторожности совершил. — Тэхён, я понимаю, что ты, скорее всего, хочешь поговорить с Чонгуком. — осторожно говорит Лиён, привлекая внимание. — Но тебе лучше прийти завтра. Ему сейчас нежелательно нервничать, а тебе, уверен, есть о чем подумать. — Я могу к нему зайти сейчас? — спрашивает будто из последних сил, обняв себя за плечи. — Просто увидеть. А Лиён, сжав губы, может только кивнуть. За всю свою работу он видел много всего. Видел и слезы, и смех, и в каких истериках заходились люди, когда приходилось сообщать о неудачных исходах операции или о болезнях, которые уже не получится победить. Таких молодых он тоже видел. Видел, как те ныкаются по коридорам во время сонного часа, подобно школьникам, сам лично гонял их, особенно если навестить приходили за полчаса до отбоя и иногда, несмотря на все плаксивые просьбы, жестоко отказывал в посещениях, если пациенту нужен был отдых. Но здесь по-другому ответить не мог. Лиён сам не знает, почему разрешил именно сейчас. Возможно, привязанность к Чонгуку оказалась сильнее, возможно, у него отцовский инстинкт включился, но есть у него отчего-то ощущение, что он на данный момент может здорово помочь этим двоим. И если всё получится, то Чонгук снова начнёт улыбаться. А улыбки и смех, как все знают, лучшее лекарство от всех болезней. Особенно хорошо оно помогает разбитому сердцу.

***

— Уф… — Ой, извините! — Донхён, будь внимательнее! — Чонгук сжимает губы, старается отвлечься от простреливающей боли видом за окном и вновь тихо шипит, слыша очередное отчитывание госпожи Ли. Он, если честно, вообще не знает, почему согласился быть подопытным кроликом для практикантов. И, вспомнив, что кроме него в палате с ним две пожилые омеги лишь вздыхает. Терпит. У него уже исколота вся рука. Донхён, совсем молоденький, чуть старше самого Чонгука, видно только вчера сдававший экзамены, сегодня впервые пытается поставить капельницу человеку, а не манекену. У него нещадно трясутся руки, в глазах слезы, а лицо бледное, как стены в этой палате. И усугубляет ситуацию то, что Чонгук, катастрофически боящийся иголок, никак не может заставить себя повернуться. — Ай, блин, — вновь шипит и следом тихо скулит, чувствуя следом, как игла от вздогнувших рук воткнулась даже не в вену, а куда-то мимо. — Извините, — голос Донхёна дрожит, а взгляд устремляется к обеспокоенной госпоже Ли. — Думаю, тебе стоит немного подождать с установкой систем. — Припечатывает она, подобно приговору, разрушая ту самую маленькую уверенность практиканта, которая теплилась в груди и не давала опустить руки. — Идти в ординаторскую. — Хорошо, госпожа Ли… — Нет, нет, не нужно! — Чонгук, с бешено колотящимся сердцем, поворачивает голову и ободряюще смотрит на Донхёна, видя скатывающиеся по бледным от нервов щекам слезы. — Давай ещё раз попробуем, хорошо? — обращаясь к омеге. — У тебя всё получится. — Н-но ваша рука… Взгляд Донхёна опускается на истыканное предплечье Чонгука и чувствует такой стыд, которого никогда не испытывал. И Чонгук, проследовав за чужим взглядом, сам белеет в считанные секунды, но всё равно натягивает улыбку. — Давай, Донхён, попробуй ещё раз, — кивает госпожа Ли и тепло улыбается измученному Чонгуку. Напряжение повисло грозовой тучей над кроватью Чонгука. Донхён вновь взял в дрожащие руки иглу, в глазах отчётливо читалась паника. И самому Чонгуку было крайне некомфортно, поэтому, решив отвлечь парня, начал разговор. — Ты любишь анекдоты? — спрашивает, не отводя взгляд от бледного лица. — Да, — растерянность хорошо считалась и Чонгук широко и тепло улыбнулся. — По лесу бегут две зубочиски. — заметив растерянность госпожи Ли, Чонгук сам еле начал сдерживать смех, перестав думать о злопакостной игле. — Мимо них пробегает ёжик и одна второй говорит: «о, смотри — бесплатная маршрутка!». Максимально заезженная, глупая по смыслу шутка, но как заразительно и искренне засмеялся Донхён - бесценно. Следом послышался тихий смешок госпожи Ли, которая ни на секунду не отвела взгляда от рук практиканта - у того они почти перестали дрожать. И это подначило Чонгука продолжить. — Как называется явление, когда две совы падают? — спрашивает Чонгук и внимательно смотрит на то, как Донхён аккуратно и почти безболезненно вводит иглу. — Как? — в голосе слышна улыбка. — Совпадение. И снова смех, скорее нервный, чем искренний и всего через мгновение, с полным радости взглядом, Донхён смотрит сначала на улыбающегося Чонгука, а следом на госпожу Ли. Капельница поставлена. — Молодец, Донхён. — похвала госпожи Ли была необходимым лучиком света за это утро. — В следующий раз будет гораздо легче. А теперь иди, мне нужно поговорить с Чонгуком. Донхён, воодушевленный первой удачной капельницей, упорхает словно на крыльях, оставляя после себя лишь лёгкий медовый шлейф. И Чонгук, смотря за этим, выдохнул. Осознание того, что благодаря ему, кому-то удалось сделать хоть и небольшой, но шаг к своей мечте, заставлял глупо улыбаться. Что такое истыканное предплечье в сравнении с чьей-то искренней радостью? — Гук-и, как ты себя чувствуешь? — госпожа Ли, аккуратно присев на край кровати, поправила одеяло и обеспокоенно вглядывалась в бледное лицо. Сегодня, вообще-то, она должна была отдыхать, но узнав о том, какой срыв был у Чонгука вчера, она не задумываясь подменилась, готовая находиться в этой палате хоть круглосуточно, лишь бы не допустить этой ситуации вновь. Она подмечала всё. И дрожащие губы, и бленое лицо, и как неровно бьётся сердце о грудную клетку. — Всё хорошо, госпожа Ли. — совсем слабо, но улыбка была искренней и тёплой. — Почему сегодня вышли вы? Насколько я помню, сегодня смена господина Кима. — Всё ведь помнишь. — цыкают в ответ по-доброму. — Вчера узнала, что у тебя случился срыв, хотела убедиться, что сейчас у тебя всё хорошо. Что у тебя случилось, Гук-и? Чонгук не хотел отвечать. Он проскользил взглядом по палате и невольно остановился на цветах, которые, казалось, стали лишь краше за минувшие сутки. От них стало так тепло и так больно одновременно, что начала кружиться голова. То, что случилось вчера, вспоминается с огромным трудом. Он помнил, что пошёл курить, что ревел, а дальше… Запах пряной карамели. Могло ли быть такое, что у кого-то с персонала ещё такой запах? Нет, не могло. Разумеется, Чонгук чувствовал запах карамели у одной из медсестёр, но он был чересчур притороным, раздражал слизистую. У Тэхёна же карамель была неповторимой, сладковатой с лёгким терпким послевкусием. Её хотелось покатать на языке, пропитаться ей, насытиться. Но, видимо, Чонгук слишком много хотел, раз все сложилось так, как сложилось. — Ничего особенного, госпожа Ли. Переживать не о чем. — и, наткнувшись, на скептический взгляд, улыбается. — Честно. — Чонгук, ты ведь знаешь, что можешь мне доверять? — осторожно интересуется Ли. — Не бывает такого, что у тебя на ровном месте случилась истерика. Да даже не истерика, Гук-и, а срыв. — Я знаю, правда. — улыбка становится ломанной. — Но… Пока что я не могу рассказать, что произошло. — О, ты уже не спишь. — Лиён, как обычно, сама неожиданность, появляется в необходимый момент и вновь спасает Чонгука. — Как дела, больной? — Лучше не бывает, — улыбаются так тепло, что сомнений в этих словах не остаётся. — Это хорошо. — нараспев тянет Лиён и смотрит на госпожу Ли. — Там в пятой палате наш практикант пытается систему установить, но у него это не очень и выходит, судя по шипению пациента. — Какой практикант? — ахнула Ли и сразу же подорвалась. — Какая система? Донхён! И вылетела настолько быстро, что Чонгук и моргнуть не успел. Зато Лиён, с тёплой и радостной улыбкой, сел там же, где мгновениями ранее сидела госпожа Ли. И только по этому жесту Чонгук понял — очередной разговор. Не много ли разговоров для семи утра?.. — Гук-и… — Давайте забудем то, что произошло, ладно? — перебивает Чонгук, сжимая губы. — Я не хочу говорить о том, что случилось. — Хочешь не хочешь, а мы все равно сейчас поговорим. — и улыбка, такая широкая, что Чонгуку остаётся только тяжело вздохнуть. — И ты сейчас не сбежишь из-за системы. — Вот вы гад, все-таки. — не зло, скорее по привычке, и это Лиён это понимает, улыбается ещё шире, хотя, казалось бы, шире просто некуда. — О чем вы хотели поговорить? — Вообще, я тебя немного обманул. — взгляд мужчины становится самую малость сожалеющим и в груди у Чонгука расползается тревога. — С тобой не я хочу поговорить. И смотрит на выход палаты со слабой, сомневающейся улыбкой. Чонгук смотрит следом и едва не давится очередным вдохом. Тэхён стоял подобно призраку, смотрел прямо на Чонгука своими невозможными глазами и сжимал в руках маленький букет ромашек. Снова. В груди что-то с оглушающим треском оборвалось. Чонгук даже вдохнуть не мог - боялся, что отравится расползающейся по палате карамелью, что захлебнется в той боли, которая распирала изнутри и выходила через стекающие слёзы от нехватки места. — Господин Су, нет… — тихо так, но Лиён всё равно услышал. — Чонгук, я понимаю, что тебе больно сейчас. — отвечают также тихо. — Но, поверь, вам двоим есть о чём поговорить. И встал, лишая Чонгука последней надежды хоть на какую-нибудь защиту. Лиён смотрит на него со слабой улыбкой, полной уверенности в своих действиях и, кивнув нервничавшему Тэхёну, уходит. Трясёт. Трясёт так, как никогда в жизни. Чонгук сжимает губы, дышит через и лишь слышит тихие шаги. Взгляд намертво прикипел к приближаещумуся Тэхёну и хочет, чтобы всё это оказалось очередным сном, кошмаром, из которого так тяжело выбраться. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Тэхён, оказавшись в катастрофической близости. — Уходи, — твёрдо, но дрожь в голосе не удалось скрыть. — Чонгук… — Уходи! — нервы сдают окончательно, крик выходит оглушающим, из-за чего сопалатники, спокойно спавшие до этого, подорвались и ещё сонным, ничего не понимающим взглядом, уставились на Чонгука. Чонгук дёргается, едва не роняет злополучную капельницу, вовремя пойманную вздрогнувшим Тэхёном, и резко садится, наплевав на прострелившую в руке боль. — Чонгук, осторожнее! — просит Тэхён и закусывает губу, видя как по трубке начала подниматься кровь, а по локтю Чонгука побежала красная струйка. — Пожалуйста, выслушай меня. — Я не буду тебя слушать, ты, конченный придурок! — вновь кричит, наплевав на всех, кто здесь находится. — Уходи, уходи, уходи! Под руку попадается телефон и именно он летит в Тэхёна, попадая в солнечное сплетение. Вся та боль, которую Чонгук так старательно гасил в себе, набрала обороты и стала невыносимой. Ромашки просто выскальзывают с рук. Тэхён только и успевает поймать телефон, чтоб тот не разбился и пустым взглядом смотрит на истерившего Чонгука. Ему так хотелось подойти ближе, просто обнять. И хотелось это не ему одному. В голове Чонгука мысли скрутились в ураган, а чувства разбились о бетонные плиты безразличия и разлетелись по разным уголкам души, источая противоречия. Ему так хотелось, чтобы Тэхён ушёл, испарился подобно сигаретному дыму, исчез, как звезды в утреннем свете, и одновременно, чтобы несмотря на все слова, которые слетали с губ, он подошёл и обнял. Скрыл от раздражающих сейчас взглядов, прижал к себе, к бешено колотящемуся сердцу, и шёпотом заверил, что всё будет хорошо, что всё обязательно наладится. Но Чонгук, по собственным ощущениям, всё рушит, когда стоящая на тумбе ваза летит следом за телефоном и её уже Тэхён поймать не смог. Со звонким стуком и под визг сопалатников хрупкое стекло разлетелось по полу, вода уродливыми каплями раскрасила линолеум и начала затекать под койки, а ромашки придавило особенно крупным осколком в попытке выкачать остатки жизни. Вместе с этой вазой окончательно разбился Чонгук. Вместе с этой вазой разбился и сам Тэхён. Два разбитых сердца, отбивающие последние удары, две искалеченные души - это всё, что осталось в этой палате и они оседали на головы подобно снегу за окном. Забавно, а ведь вчера господин Су уверял, что если что-то сломается, то он обязательно это починит. Неужели с сердцем это не работает?.. На шум сбежался персонал, среди столпившихся втиснулся Лиён и никого не впускал, наблюдая за немым скандалом двух любящих душ. Во взгляде Чонгука — боль в какой-то ужасающей дозе, укор, ненависть, во взгляде Тэхёна — боли не меньше, вина и желание всё исправить. — Давай, парень, ну, — одними губами, чтобы никто не слышал, закусил губу едва не до крови. — Вредина, — выдыхает Тэхён, и не сдерживает слёз. Показывает, как ему больно и как любит. — Ненавижу тебя, — тихо шепчет Чонгук и показывает те слёзы, которые никому и никогда не показывал. Слёзы безграничной любви, неиссякаемой боли и кусачей тоски. У Чонгука душа плачет и эти слезы Тэхён никому не позволит больше увидеть. Тэхён поднимает невидимый белый флаг и падает на колени под десятки глаз, наплевав и на устои общества и на давние традиции. Если альфа упал на колени перед омегой — он больше не пренадлежит себе, а только своему возлюбленному. И Тэхён не против, он только «за». Он отдаст себя без остатка, станет преследующей тенью, верной собакой на поводке, вытерпит любой упрёк в свой адрес от Чонгука, лишь бы тот никогда больше не исчезал. — Идиот, — всхлипывает Чонгук и сжимает губы, продолжая ронять слезы. — Знаю, — шепчет Тэхён и не смеет оторвать взгляд от зареванного любимого лица. — Конченный параноик… — Знаю. — Я не могу без тебя, — тихо, дрожащим шёпотом. — Ты мой кислород, Гук-и, — откровение, позволившее впервые за долгое время сделать полноценный вздох. Объятия холодные, кусаются и обжигают ледяным потоком руки, но оба терпят. У них в отношениях только так — через слезы и обиды, через ранящие ссоры и холод. — Люблю тебя больше своей жизни, — шепчет Тэхён и на очередном рваном выдохе Чонгука ловит искусанные дрожащие губы. Холод уходит, сменяясь приятным обжигающим жаром и Чонгук льнет ближе, не отрываясь от такой необходимой сейчас ласки, срывает капельницу окончательно и обнимает Тэхёна за шею так, как, наверное, не обнимал никогда. Обнимает крепко, через касания показывая, как сильно любит, как дорожит и как скучал, получая в ответ то же самое. — Обещай, что больше не уйдёшь, — шепчет в самые губы Чонгук, чувствуя, как усилилась хватка на талии. — Никогда больше, мой маленький Лисёнок, — клянутся в ответ и вновь целуют, закрепляя собственные слова. И впервые за два дня за окном прекратился снег и выглянуло тёплое солнце. Сама судьба закрепила эти слова.

***

Люди. Их много и все сбились в одну кучку в ожидании полесья - последнего в этом году. — Вот знал же, что будет холодно, почему так легко оделся? — ворчит Тэхён, поправляя Чонгуку воротник выглядывающего из-под бежевого пальто свитера. — Я не знал, что снег так рано выпадет в этом году. — отвечают самую малость пристыжено и смотрят прямо в глаза. — Зато я шарф взял. — Ага, тут от шарфа одно слово. — выдыхает Тэхён и выше поднимает тонкую ткань того самого шарфика. — Он же вообще ничего не прикрывает, а у тебя ещё рана не зажила. — Ну что ты как старый дед, а? — Чонгук не сдерживается, закатывает глаза и расплывается в блаженной улыбке, когда его притягивают и обнимают, пряча от ледяного ветра. — Этот шарф единственный, который подходит к пальто. — Ты только об этом думаешь? — хмыкают в ответ и утыкаются во взъерошенную макушку. — Надо думать о тепле, а не о красоте. Тэхён качает головой и смотрит наверх, на чистое голубое небо, и ощущает, как больно сжимает сердце. Уже через двадцать минут Чонгук сядет на полесье и вернётся назад, домой, и они смогут увидеться только ближе к новому году. Четыре месяца разлуки впереди… — Я не хочу тебя отпускать. — шепчет проникновенно и сжимает губы. — Хочу оставить тебя здесь, рядом со мной… — Я тоже не хочу уезжать. — шепчет Чонгук и тычется носом в тэхёново плечо, обтянутое тканью куртки. — Я ещё здесь, а уже безумно скучаю по тебе. Резкий ледяной порыв ветра заставил вздрогнуть и сильнее прижаться к Тэхёну. А у того в голове кое-что всплывает и, желая пробить себе лоб ладонью, мягко отстраняется от Чонгука и лезет в свой рюкзак. — Я лох, Лисёнок. — цыкает Тэхён и достаёт тёплый мягкий шарф тёмного цвета, который в спешке запихнул и благополучно про него забыл. — Иди сюда. — Ты с дубу рухнул? — Чонгук смотрит на этот шарф и переводит взгляд на радостного Тэхёна. — Это же твой, ты в чем ходить будешь? — Новый куплю, сюда иди. — хихикают в ответ и делают шаг вперед, закутывая Чонгука по самый нос, получая от этого сладкое удовлетворение. — Вредина, — бурчит Чонгук, но сам с удовольствием закутывается лишь сильнее, вдыхая яркий запах карамели. — Зато твоя, — улыбается Тэхён и чмокает Чонгука в лоб. Взгляд устремляется на людей. Те даже внимания на них не обращают, стоят и мерзнут, дожидаясь полесья. — Ты правда поедешь со мной к Тэяну? — осторожно интересуется Чонгук и ловит полный тоски взгляд. — Я же обещал, — слабая улыбка и лёгкое касание к покрасневшей от холода щеке дарят необходимую омеге поддержку. Они говорили об этом буквально вчера, перед тем, как Чонгуку принесли заветную выписку. В палате никого не было и это позволило говорить друг с другом без передыха. И пока Чонгук рассказывал о Тэяне и о том, как хотел бы приехать на его могилу, Тэхён решил воплотить это желание в жизнь, предложив съездить летом вместе. Им было выделено всего четыре дня, чтобы обо всем рассказать и провести как можно больше времени вместе, но время убежало словно песок сквозь пальцы и сейчас они вдвоём ловили последние мгновения того счастья, которое, наконец-то, было приобретенно. Издалека послышался рев мотора. Чонгук сразу же среагировал, обернулся, видя стремительно приближающуюся белую точку. — Я не хочу уезжать, — дрожащим шёпотом, который уловили. Тэхён закусил губу и вновь притянул Чонгука к себе, понимая, что время закончилось. Дайте ему волю и он сам Чонгука никуда не отпустит, заберёт к себе и будет делать все, чтобы тот был счастлив. Но у Чонгука работа, его ждут их общие друзья и семья. Остаться здесь он просто не может. — Мы скоро увидимся, Гук-и. — шепчет торопливо Тэхён прямо на ухо. — Время быстро пролетит. — Не быстро, — шмыгают в ответ и лишь сильнее прижимаются. — Чонгук… Тэхён выдыхает, слабо улыбается, чувствуя, как начинает колотиться сердце и понимает, что время пришло. Он отстраняется, заглядывает в эти невероятные глаза, в которых утонуть хочется и стирает покатившиеся слезы. Он так его любит, что не хватит слов описать, действий, чтобы это показать. И все, что приходит в голову — сделать очередной шаг вперед, в счастливое и яркое будущее. Тэхён лезет в карман куртки и сжимает в ладони заветную белую коробочку, отчитывает ровно три секунды, давая себе время собраться, после чего достаёт её и вновь смотрит Чонгуку в глаза. — Я не готовился, честно тебе скажу. — улыбается так тепло, что ледяной ветер больше не страшен. — Ждал, когда наступит этот момент и он настал. А дальше перед ошарашенным Чонгуком встают на одно колено и раскрывают коробочку с тонким серебрянным кольцом. — Я не хочу терять тебя больше и вполне серьёзен в своих намерениях. — голос полон уверенности и лишь в глазах мелькает страх, отчего у Чонгука окончательно разбегаются все мысли. — И все, о чем я хочу тебя спросить - готов ли ты сделать меня самым счастливым альфой и готов ли ты разделить со мной одну фамилию? У Чонгука перед глазами пробегает всё, через что они прошли. Все ссоры, все яркие моменты, улыбки, смех. Все это они прошли вместе, разделяли одну боль, все слезы и каждую маленькую радость - всё это было одно на двоих и Чонгук не может отказаться от дальнейшего. Поэтому, тепло улыбнувшись, смотрит в любимые глаза, тонет в неповторимом запахе карамели и отвечает на выдохе: — Да. И счастливый Тэхён даже не сдерживает смеха, с трепетом берет подрагивающую руку Чонгука и одевает на палец кольцо, чувствуя столько трепета и нежности, что не сдерживает слёз. Сбоку начинают слышатся свисты, крики и нарастающие аплодисменты, на что Чонгук с Тэхёном оборачиваются и видят радостную толпу, которая наблюдала за этим, и оба дико смущаются, но не скрывают счастливых улыбок. К деборкадеру подплыло полесье, с неприятным стуком ударившись о железные стены и вся радость перекрывается тоской, повисшей на головами. Чонгук смотрит на Тэхёна полными слез глазами и сжимает губы. — Мне пора, — шёпотом, совсем не желая говорить это вслух. Тэхён только заторможенно кивает, поднимает рюкзак с вещами Чонгука и, взяв его за руку, осторожно ведёт по каменному берегу и шатающейся во все стороны доске. Железная дверь раскрывается с тяжёлым скрипучим стуком и люди плотной тучкой выходят через неё к полесью. Чонгук, достав с рюкзака билет, мечтает застыть в этом самом моменте, лишь бы остаться здесь, с Тэхёном, который лишь сильнее сжимает ладонь. Но время идёт и очередь доходит до Чонгука. Он протягивает билет тучному альфе и оборачивается к Тэхёну, желая напоследок обнять и ему даже озвучивать это не надо — всё понимают без слов. Тэхён сжимает Чонгука так сильно, словно желает слиться с ним в одно целое. Он обнимает, шепчет что-то успокаивающее и целует на глазах у людей, наплевав на нормы приличия. — Я скоро приеду, — шепчет как в бреду, словно пытается в этом «скоро» убедить самого себя. — Четыре месяца, — дрожащим шёпотом отвечает Чонгук, не в силах остановить слезы. — Всего четыре. — слабо улыбается Тэхён и, поймав недовольный взгляд мужчины, отстраняется. — Тебе пора. Лёгкой дороги, Лисёнок. Люблю тебя. — И я тебя люблю, — улыбку еле получается натянуть, а сделать первый шаг к покачивающемуся на воде полесью и вовсе оказывается почти невыполнимой задачей. Тэхён отдаёт Чонгуку рюкзак и встаёт у огородки, наблюдает, как он спускается в полесье и через минуту видит его у окна. Со слабой улыбкой он машет и с дикой болью в сердце провожает отплывшее полесье. Всего четыре месяца, всего четыре месяца… Эти четыре месяца действительно пролетают почти незаметно. В новый год Тэхён первым делом сорвался к Чонгуку и, он клянется, это был самый лучший день в его жизни. А потом время плавно перенесло их в жаркий и солнечный июль. Тэхён выполнил свое обещание — вместе они поехали к Тэяну, возложили цветы к аккуратной могиле, а уже в августе они сыграли хоть и не пышную, но поистине яркую свадьбу в кругу близких и родных. И спустя ещё год, сидя в один вечер вместе с Чонгуком за альбомами с фотографиями в их небольшой квартире, Тэхён смотрел на него совершенно другим взглядом. Он любил, чисто и искренне, но уже не было того бушующего океана, который был вначале. Во взгляде была та самая достигнутая ими гавань, штиль после шторма. Оглядываясь назад Тэхён никак не мог понять, что им двигало иной раз. К чему были эти игры в «холодно-горячо», эти шарады, которые причиняли им боль? Он до сих пор сожалеет, что так поступал и иногда, в тишине ночи, целуя разнеженного Чонгука, просил прощения. И Чонгук простил. Простил давно, ещё тогда, в палате, когда Тэхён только переступил порог. И Тэхён, хоть и не произносит этого вслух, но благодарит всех известных ему Богов, благодарит Лиёна, благодарит Чонгука за возможность быть счастливым. Благодарит за возможность быть рядом с тем, кто заменяет кислород.