И на седьмой петле — смерть

В Ржавом броде, или, как его прозвали, Багряннике, было легко заблудиться. Все дома тут стояли кривые, этажи наслаивались друг на друга, будто наросты на больном дереве. От их стен тянуло сыростью, гарью и безысходностью. Из окон часто доносились жуткие завывания, но многие предпочитали принимать их за скрип расшатанных гнилых половиц. Соседи друг с другом никогда не здоровались. Зато все прекрасно знали, чей муж с кем спит и чьего ребенка недавно избили половником. Вечером собирались на ступеньках и пили — кто из кружки, кто из старого сапога. А разговаривать было не обязательно. Вонь канализации и горелого масла липла к волосам в ноздрях не хуже костяного клея. Иногда ветер, словно в насмешку, приносил аромат кислых яблок, что давили в подвалах, перемалывая в брагу. Те, что сгнили, выносили на улицу, и беспризорные дети грызлись друг с другом за каждый укус, а затем, морщась, уже грызли их. А еще здесь пахло по́том. Пахло грязными деньгами, загноившимися ранами и чьей-то пущенной на растопку мечтой. О чем та была — никто и не вспомнит. Утопающие в ржавых лужах объедки и использованные бинты вели прямо к Плавильне. Большинство фонарей не работало: давно закоптились или были разбиты. Свет шел в основном от лавок и тех, кто жарил нечто невообразимое прямо на углях, не заботясь о том, из чего это сделано. Здание бывшей алхимической фабрики походило на обугленный труп: изъеденные временем кирпичи облупились, обнажая темно-красную глину, как плоть под обожженной кожей. Обрубленные трубы торчали, как ребра, выбитые окна напоминали пустые глазницы. Над аркой чернела медная вывеска, покрытая сине-зеленым налетом. Надпись на ней уже почти стерлась, но, если прищуриться, еще можно было разглядеть старое название: «Центр алхимической утилизации №5». Ниже кто-то добавил углем: «Добро пожаловать на дно». Киран усмехнулся. Если это было дном, то он оказался тем, что в него закопалось — не утонувшим, а добровольно смешавшим себя с этой гнилью.        Он толкнул ворота. Петли заскрипели, одна створка явно держалась на честном слове и проклятии. В землю по дороге вколотили табличку: «Зрители направо, бойцы налево. Все жалобы пишите кровью». Киран давно перестал быть и тем, и другим. Потому пошел прямо, к центральном входу, над которым развевалось знамя Сердцеедов: ярко-красное полотно с безыскусно вышитым на нем бешеным псом, сжимающим в пасти кровоточащее сердце. Совсем новое, на фоне остальной разрухи оно смотрелось до абсурдного броско. По бокам от знамени угрожающе свисали цепи — но как символ не силы, а привязи. Киран поднялся по ступеням: вход, как обычно, не охраняли. Плавильня впускала всех… Но не всех выпускала. Он хорошо это знал по себе. Если снаружи территория фабрики казалась мертвой и заброшенной, то внутри бурлила жизнь. Воздух сотрясался от шума: звуки ударов, хриплое дыхание и ругань бойцов сливались воедино в глухой пульс арены. Где-то грохнул об пол лом — и кто-то повалился наземь. Еще кто-то рассмеялся: сухо и коротко, так, словно на большее не хватало легких. Раньше Плавильня перерабатывала останки: вытапливала, фильтровала, сгущала. Иронично, что после того, как фабрика закрылась и ее прибрали к рукам Сердцееды, ничего не изменилось. Только теперь здесь плавили не жир или кости — здесь плавили прошлое, жалость и слабость. В центре помещения расположилась арена: круглая, со скрепленными металлическими листами вместо настила и сваренными вручную решетками по периметру. Сейчас на ней сражались двое бойцов. Тот, что покрупнее, уже успел сбить противника с ног, и они оба взяли перерыв. Второй — тонкий, как гвоздь, но прыткий, как ящерица, — подполз к решеткам и подозвал наблюдающего за боем алхимика, Руби, чтобы купить у нее эликсир. Разумеется, в долг — не выбитыми же зубами ему расплачиваться. Громила тем временем упал рядом со своим ломом, тяжело дыша и утирая со лба пот. Сверху на него что-то капнуло, и он запрокинул голову, уставившись в место, где обычно находится крыша. Но крыши над ареной не было, только серое небо и криво натянутые полосы грязной парусины. Время от времени в дыру, колыша ткань, задувал ветер, и все здание будто вздыхало. Свет просачивался тускло. За все шесть лет, что Киран провел в Плавильне, он ни разу не видел, чтобы на арену упал хоть один солнечный луч. Должно быть, даже сам Смотрящий не хотел сюда заглядывать. Трибуны пустовали в ожидании вечера. Нижний ряд отводился для тех, кто приходил ставить последнее, что у них оставалось: бедняки, подпольщики, охотники за чужой болью. На грубо сколоченные старые ящики лучше было не садиться, если не хочешь вогнать себе в зад занозу. Умные приносили с собой из дома мешки, менее сообразительные смотрели бой стоя. Места повыше, как правило, занимали дельцы. Тут на деревянных лавках встречались местные бандиты, торговцы и те, кто якобы пришел, чтобы «просто посмотреть». Они обменивались шепотом и угрозами, обсуждали свежую кровь, торговались. Третий ярус, последний, назывался Гнездом, и с него открывался лучший вид на арену. Сюда приглашали только самых влиятельных членов подпольного общества. Их обитые тканью диванчики находились на отдельном балконе, где по центру возвышалась платформа с кожаным креслом, почти что троном, пускай и потертым, для самой Долорес Карны, главы банды Сердцеедов. Отсюда она наблюдала, как ломаются кости, и решала, кому стоит подарить второй шанс, кому нет. Одним взмахом руки она могла приказать отменить бой или выбросить нарушившего правила бойца прямо в сточную канаву. — И что мы разлеглись, как полудохлые гусеницы?! — рявкнул Клинт, размахивая обломком трубы. — Бой еще не окончен, сраные неженки! Отдышались — и по новой, пока я не решу, кто из вас сегодня будет развлекать толпу перед боем. Клинт, этот огромный светловолосый мужчина, был куратором боев. Именно от него зависело, кто удостоится чести выйти на ринг, а кто продолжит гнить в подвале, так и не дождавшись первого раунда. Бывший чемпион, чью правую руку заменял грубый протез, что шипел и дымил не хуже осадного парового тарана. Походка у него — как у медведя на охоте, да и несло от него точно так же. Но Клинт плевать хотел на все эти сравнения, ведь его слово здесь весило больше, чем любая ставка, что уж говорить о его кулаках. Он поднялся на арену. Присев на корточки перед бойцом, которому досталось ломом, схватил его за волосы и дернул на себя. — Если не научишься держать корпус, тебя вынесут отсюда в ведре по кускам. Бери умом, раз не можешь взять силой. Обхитри его, доведи до изнеможения — и только потом бей. Куда ты вечно лезешь первый?! А ты, — он подошел к громиле и тыкнул пальцем тому прямо в грудь, — ты молодец. Стоит поработать над поворотливостью, но в целом неплохо. Главное не зазнавайся. Киран уже почти добрался до лестницы, когда голос Клинта хлестанул по спине, словно кнут: — А куда это наш птичник собрался? Неужто думал проскользнуть незамеченным? Хоть бы посмотрел, как твои ребята справляются. Киран обернулся не сразу. Выражение лица — ледяное, мертвое, будто вытравленное кислотой. Ни раздражения, ни интереса. — Я уже увидел достаточно. И у меня есть дела поважнее. — Ну конечно, — Клинт ухмыльнулся, — ты же теперь большой человек. Но не забывай, кто тебя ставил на ноги, пока ты в переулке на жратву побирался. Я не Карна, я не улыбаюсь. Я ставлю бойцов. Ты приводишь — я леплю. Все по-прежнему. — Ты лепишь, только пока они дышат, — парировал Киран. — А потом — уже не твоя забота, верно? — Верно. Потом о них позаботятся черви. — Клинт подошел к краю арены. — Там девчонку вчера притащили, Карна приказала кинуть в мясорубку. Этого задохлика, — он кивнул на тощего бойца за спиной, который все еще лежал у решеток, — вероятно, туда же. Оставшихся троих можешь выбрать сам, если хочешь. Киран нахмурился. — Что значит «притащили»? Кто? — Без понятия, меня уже не было. Но я так понял, она не здешняя: была слишком хорошо одета. В дорогой плащ с меховой подкладкой и перчатки с вышитым на них цветком. Похоже на герб какого-то дома. Небось очередной папаша решил избавиться от позора семьи. Такое бывает, не правда ли, мортимен Колдвелл? Или какую фамилию ты раньше носил? Киран не отвел взгляда, старательно сохраняя маску безразличия, но ниточка в уголке его рта все же дернулась — то ли усмешка, то ли нервный тик. Клинт любил давать понять, что знает о его прошлом куда больше, чем хотелось бы Кирану. — Где она сейчас? — спросил он. — А ты как думаешь? Там же, где и все, — в подвале. Лучше поторопись, пока ее в пятый раз не пустили по кругу. Повторять дважды не требовалось. Киран развернулся и направился к лестнице. Отсыревшие ступени заливал тусклый свет старых ламп. В подвале жили те, кто не мог позволить себе комнату наверху и уж тем более за пределами Плавильни, как Киран. В основном это были пока не проявившие себя новички и калеки, которым от силы оставался всего один бой, прежде чем их никчемные тела отсюда вышвырнут, и не факт, что еще дышащими. Ряды двухэтажных коек, отделенные друг от друга рваными шторами, разместились под ареной, как звериные клетки под цирковым манежем. Подниматься и свободно разгуливать по Плавильне обитающему здесь отребью строго запрещалось — нужно сначала доказать свою ценность. Еду приносили два раза в день: кусок черствого хлеба и кашу, пустую и такую жидкую, что можно было есть без ложки. В туалет, один на всех, ходили по очереди, мылись только перед боем. Нетрудно представить, какой тут стоял смрад. Из-за отсутствия окон его не удавалось перебить даже дешевому антисептику, которым щедро заливали раны и иногда пили. Но и к этому можно привыкнуть. Киран знал каждую трещину в этих стенах — не как узник, а как плесень, которая сама выбрала себе дом. Однажды он и сам здесь жил. Он прошел вперед, попутно всматриваясь в знакомые лица. Кто-то храпел, кто-то тихо стонал и чесался во сне. Пара глаз открылась, но никто не встал поздороваться. Как и Клинта, бойцы уважали его и боялись, хотя сам Киран скорее считал себя благодетелем, чем тюремщиком. Но, возможно, только он видел разницу. Киран свернул за угол, к старой кладовке, отгороженной вместо стены грудой хлама. Там, на запятнанном голом матрасе, сидела девушка, на вид не старше двадцати пяти лет. Худощавая, с высокими скулами и растрепанными, криво стрижеными волосами, закрывающими половину лица. Одна нога ее была забинтована. Киран остановился прямо напротив. Девушка подняла голову: потрескавшиеся бледные губы, испачканные грязью щеки, а под левым глазом — старая, почти исчезнувшая тень от фингала. Но даже в таком виде он ее узнал. Не мог не узнать. И все же он помнил ее не по лицу или имени, а по одному летнему дню почти десять лет назад. Несмотря на лезущую в ноздри вонь, Кирана вдруг обдало ароматом цветов. Сады Вальдирии были прекрасны. Ненастоящие, конечно: их природу приручили, как дикого зверя. Цветы здесь распускались строго по графику, а брызги фонтанов застывали в воздухе, не позволяя себе быть хаотичными. И даже бабочки, порхающие между кустов, оказались механическими — их крылья тихо звенели, как часовые пружинки. Кирану тогда лишь исполнилось семнадцать. Он ненавидел все эти приемы, на которых от него требовали улыбаться, пока не сведет скулы, и обмениваться с гостями любезностями, пока во рту не пересохнет. Но даже тогда можно ненадолго отлучиться, чтобы смочить горло пуншем, и продолжить заискивать перед всеми этими техномагократами, чьи сердца работали не на крови, а на ледяном расчете. Именно тогда он увидел ее. Она стояла у перил галереи, спиной к нему, и бездумно вертела в руках цветок, подаренный кем-то из ухажеров. Свет выхватывал золотистые нити в ее волосах, чьи темные локоны были чуть растрепаны, будто она только что вырвалась из душного бального зала, где сам воздух подчинялся правилам этикета. В Вальдирии не было ничего настоящего, даже пот придворных дам пахнул розовой водой. Но эта девушка... Казалось, стоит ей обернуться, и лепестки цветов вокруг тут же осыпятся от стыда за свою неестественность. — Кто это? — спросил Киран у лакея, стараясь не смотреть на нее слишком открыто. — Лорна Айрис Браавелл, племянница скрижальны Виндмур. Только-только прибыла из Кастелии. Говорят, за ней тянется шлейф из женихов и скандалов. Но, в отличие от вас, юный лорен, она знает, как ими управлять. Она повернулась, и взгляд скользнул мимо Кирана, не задержавшись ни на мгновение. Она его не заметила. Он был всего лишь очередным скучным мальчишкой с вышитым на груди гербом, таким же, как и все вокруг. Но Киран запомнил в ней каждую деталь. Как, запрокинув голову, она рассмеялась — до того беззаботно и звонко, словно ни грязь, ни жестокость этого мира еще ее не коснулись. Как ловко, с отточенной годами грацией, она поправила перчатку, будто даже малейшая складка была непростительна. И как смотрела на всех сверху вниз, не подозревая, что у тех, кто внизу, тоже могут быть крылья, просто они пока что не выросли. С тех пор Киран не встречал ее имени ни в списках приглашений на балы, ни в слухах. Она исчезла из поля зрения так же быстро, как и появилась. Отец сказал Кирану, что лорна Айрис вернется через пару лет, чтобы стать его невестой. Но в девятнадцать он сбежал, и они больше не виделись. А теперь она сидела, прислонившись спиной к холодной влажной стене под Плавильней, с синяком под глазом, разодранным платьем и пустым взглядом. И не узнавала его. Сжавшись в комок, Айрис подтянула колени к груди, будто пыталась сделаться меньше, чем есть, и проскользнуть в канализационный слив следом за кровавой пеной и обрывками бинтов. Поднос с едой на полу с вечера стоял нетронутым. — Тебе нужно поесть, — посоветовал Киран. — Если, конечно, планируешь выжить. Айрис сощурилась. В заплаканных, покрасневших глазах, что некогда были ярко-голубыми, ни намека на ярость или удивление — только забравшаяся под веки усталость. — А ты… кто? — Неважно. Я тебе не враг — это главное. — Значит, друг? — Разбившаяся о бетон капля воды отбила паузу между словами. — Ты не первый, кто ко мне сюда заглядывает. Киран промолчал, вновь взглянул на ее ногу: перевязочная ткань потемнела от грязи, но алых пятен на ней не было. — Что под повязкой? — уточнил сухо. — Ушиб или перелом? Она дотронулась до лодыжки пальцами. — Я не знаю. Мне больно стоять. — Ясно. Помнишь что-нибудь о том, как ты здесь оказалась? Айрис подняла плечи и крепче обняла колени. — Мой муж — владелец банка в Златовесье. Бенджамин Брассвиль, может, ты слышал. — Не слышал, — солгал Киран. — И что с ним? — Он умер. По крайней мере, я так думаю — Бенджи пропал где-то месяц назад. Потом к нам приходили люди с красными рукавами, требовали деньги, много. Но у меня ничего не было. Потом… Дом сожгли. Слуги пропали. Дядя сказал, я сама виновата: слишком долго жила в облаках. Как попала сюда, я не помню. Меня избили и заставили что-то подписать. А после этого — пустота. Я думала, меня продадут в бордель, но арена?.. Она вздрогнула, как от пощечины, уткнулась лбом между коленей и в ужасе произнесла: — Они убьют меня, да? — Это будет зависеть только от тебя, — вместо пустых утешений честно сказал Киран. — А еще от удачи. Если Смотрящий не глянул — ты труп. — А ты что, религиозен? — нервно, но едко усмехнулась Айрис. — Нет. Это просто такая пословица. — Он перешел к делу: — Через три часа тебя ждет мясорубка. Еще четверых бойцов бросят вместе с тобой на арену, где каждый будет сам за себя. Но мало кто знает, что драться там не обязательно — нужно только стоять на ногах, когда закончит тикать таймер. Всего пять минут. Победителей может быть несколько. — Стоять на ногах? Если ты не заметил, у меня с этим трудности. Киран не отреагировал. — Для начала — наберись сил и поешь. — Он сунул ей ломоть размякшего хлеба. — Затем умойся, расчеши волосы и убери с лица этот страх. Я пришлю человека, который осмотрит твою ногу и отведет в душ. Помни, Айрис: те, кто сдаются еще до начала боя, никогда не побеждают. Она перестала морщить нос и застыла. — Я не называла тебе свое имя… Откуда ты его знаешь? Эй, подожди! — Резко оживившись, она кинулась к нему и схватила за штанину. — Куда ты уходишь? — Я скоро вернусь, — пообещал Киран. — Не знаю, сколько ты продержишься, но я сделаю все, чтобы у тебя хотя бы был шанс. — Не бросай меня, пожалуйста! Но он выдернул ногу и зашагал прочь.

* * *

Киран повернул в замке ключ и толкнул плечом дверь. Тишина чердака встретила его, как вечно голодная злая собака. Раньше это здание принадлежало приюту, но потом тот закрылся: то ли деньги закончились, то ли городская префектура решила, что в Арквуде и без того полно лишних ртов, чтобы заодно кормить тех, кого и так прокормит улица. Что стало с жившими здесь сиротами, Киран не знал. Вероятно, просто вышвырнули. Теперь остались лишь следы: обрывки старой газеты с каракулями, выцветшие имена детей на стенах, закатившиеся в щель между половицами пуговицы. У дальней стены притулилась печь-буржуйка: ее медная труба уходила в потолок, оставляя вокруг себя черный ореол из копоти. Напротив — железная кровать с продавленным пыльным матрасом. Из-под нее торчал чемодан со сломанным замком, где хранились вещи Кирана. Верхнюю одежду он оставлял либо на крючке у двери, либо вешал на спинку стула. Еще был ржавый умывальник с треснувшим зеркалом. Одним словом, ни тебе уюта, ни богатого убранства — только то, что необходимо для жизни. Впрочем, после стен подвала любая каморка с диваном без клопов и собственным туалетом покажется роскошью. Последнего, правда, на чердаке не было: чтобы справить нужду, приходилось спускаться на первый этаж. Дверь в общей кабинке там не запиралась, унитаз неделями стоял засоренный, а затопить этаж было проще, чем за собой смыть. Однако все лучше, чем ходить под себя. Киран сел на кровать и запустил пальцы в волосы. Рядом на полу стояла огромная, размером с комод, птичья клетка. Пустая. Киран прикрыл глаза и дотронулся до амулета на шее. Черное засушенное перо, заключенное в тонкую серебряную оправу, дрогнуло и чуть нагрелось. Все внутри перевернулось, словно собственное тело было лишь оболочкой — и он ее сбросил, шагнув за пределы. Мир резко вспыхнул другими цветами — яркими, глубокими, дерганными — и стал походить на старательно отлаженный, отполированный механизм. Каждую трещинку в кирпиче дома, каждую песчинку, завихрившуюся в воздухе, Киран различал с поразительной четкостью. Люди двигались медленно, как заводные куклы с расшатанными пружинами. Краски, что остальные назвали бы серыми, для него дробились на сотни оттенков: рыжий отблеск крови, сизый налет окисленной меди, мерцание лампового газа в сумерках. Цвета алхимического спектра рассыпа́лись снопом искр, и там, где другим виделась грязная лужа, Киран наблюдал радужные разводы машинного масла, сливающиеся в предупреждающие символы, словно знаки на старых котлах. Он смотрел на Арквуд из-под черного крыла, сквозь янтарные глаза, распознающие движения, а не лица, угрозу, а не выражения. И он читал этот город, как будто чертеж: по потекам ржавчины на трубах понимал, где протечка, а по дрожанию пламени в фонаре — куда дует ветер. Киран пролетел над крышами Багрянника, где дым из труб цеплялся за небо, как пальцы утопающего за кромку льда. Промчался над стайкой мальчишек, делящих гнилую сливу. Над крыльцом, где кто-то натирал ботинки. Над открытым окном, из которого только что вылили наружу помои. «Возвращайся», — приказал он, и вскоре ворон развернулся. Киран отпустил амулет. В груди что-то шевельнулось — притупленные чувства вновь обострялись. Спустя пару минут ветер за окном дрогнул, и на подоконник опустился Рош. — Где ты был? — спросил Киран. — Я просил проверить только западные крыши. — На юге тоже интересно, — каркнули ему в ответ. — Одна девка ударила пацана кирпичом — и за что? За пару глефов, выпавших из чьего-то кармана у лавки! Люди — жадные создания. — А во́роны нет? — поддел его Киран. — Ты до сих пор не вернул мне пять цирков, что стащил на той неделе. Рош сделал вид, что чистит перья. — Не понимаю, о чем ты. Какие цирки? Мне даже расплачиваться-то ими не за что. Киран покачал головой. — В Плавильню вчера забросили новенькую, думаю, что ближе к ночи. Ты что-нибудь видел? Тебя весь день не было. — Видел. Привезли на той черной туше, что чадит на полквартала. Прокоптили всю улицу, будто хотели, чтобы все вокруг знали: едет беда. Киран достал из холодильного шкафа кусок вяленого мяса, отрезал полоску и бросил ту на край стола. Рош метнулся к угощению и, расправив крылья, принялся его терзать. — Ты рассмотрел, кто там был? — Двое. Оба с красными повязками на рукавах. — Значит, люди Клэйтона, — хмыкнул Киран. — Айрис тоже их упоминала. С каких пор Карна ведет дела с Рукавом? Что-то здесь не чисто. — Айрис? — Рош щелкнул клювом. — Так ты ее знаешь? — Очередная тень прошлого. Мы должны были пожениться. — Старая любовь, выходит… Вылив в рот остатки вчерашнего чая из жестяной кружки, Киран поморщился: слишком крепкая заварка. Ему сразу представилось, как зубы желтеют от одного лишь глотка. — Это был брак по договоренности. — Он оставил кружку на дне умывальника. — Я ее видел всего один раз. Рош стал расхаживать взад-вперед по столу, тихо клацая когтями по дереву. — Прошло столько лет, и вдруг девушка, которая должна была с тобой породниться, появляется в Плавильне, да еще и в лапах Алого рукава. Какое, однако, странное совпадение. Ворон многозначительно глянул на Кирана. — Ты прав. Это не совпадение. Мысли в голове метались, подобно стайке испуганных воробьев: трепыхались, бились друг о друга, но никак не могли усесться все на одну ветку. Если пропавший муженек-банкир кому-то сильно задолжал, куда выгоднее было бы продать Айрис в бордель, она и сама это понимала. Не боец и не бунтарка — какой толк от нее Карне, если она не продержится и одного раунда? Разве что ее против ребенка поставить, да и то не факт: местные дети рождались уже с перерезанной пуповиной и ножом в маленьких ручках. Нет, слишком неудобный груз подкинули Карне. Вряд ли для выкупа: детей богатеньких родителей в Плавильне не держали — их там убивали. Стало быть, месть? Но кому и за что? У Айрис не было влияния. А это значило, что и врагов тоже. По крайней мере, настолько серьезных, чтобы сразу привлекать аж две банды, желая поквитаться с ней. Возможно, через ее смерть хотели отомстить кому-то из близких — что может быть хуже, чем когда за твои грехи приходится расплачиваться твоему же ребенку? Однако в мире, где родилась Айрис и которому однажды принадлежал Киран, счеты сводили совершенно иначе — методично и точечно. Он и сам видел, как могущественные дома медленно разлагались изнутри, пожираемые червями чужой жестокости и зависти, и год за годом незаметно утрачивали последние крупицы власти. Нередко одним из таких червей становился его отец. Киран до сих пор помнил, что случилось с домом Тарренов. Если бы кто-то вздумал наказать Браавеллов, они бы заставили Айрис помучаться. Быстрая смерть ничему не научит, тем более такая грязная. Подпольные бои — это слишком безвкусно для их родословной. К тому же что ни лорна Констанция, ни лорен Эдвин явно не придут на них посмотреть. Пригласить семью Айрис сделать на нее ставку значило бы пригласить в Плавильню весь арквудский гарнизон на поклон. А Карна скорее сожжет ту дотла, чем добровольно впустит в нее хоть одного серомундирщика. Киран не сомневался только в одном: если он не вмешается, Айрис умрет. Это никакое не наказание и даже не месть — в первую очередь, это спектакль. А раз ни родня, ни враги не явятся на представление, значит, зритель уже здесь. Киран поделился догадками с Рошем. — Других вариантов нет. Очевидно, Карна затеяла очередную игру и великодушно отвела мне в ней главную роль. Однако я все еще не понимаю, каковы ее мотивы. — Может быть, хочет тебя расколоть? — предположил ворон. — Знает, кто Айрис такая. И что ты не сможешь остаться в стороне, если что-то будет угрожать ее жизни. Карна редко делает что-то просто так. В ее глазах Айрис — это инструмент давления. — Или напоминание, — сказал Киран. — О том, что в этом городе никто не застрахован. Даже если прячется за фальшивым именем и говорящими перьями. — Сам ты перья говорящие! — возмутился Рош, надувшись. — Как бы то ни было, Карна задумала тебя приструнить. Но зачем? Вы заключили крепкий, взаимовыгодный союз, который до сих пор работает. Киран ответил не сразу. — Ее могут не устраивать бойцы, которых я привожу, — допустил он. — Хотя едва ли они хуже тех, кого Сердцееды цепляют на улицах. Мои бойцы, по крайней мере, приходят в Плавильню по собственной воле. — По собственной или же нет, а рабами там становятся все. — Рош забрался внутрь клетки. — Ты единственный, кто сумел обрести независимость, но при этом наотрез отказался присоединяться к их банде. Наверняка Карну до сих пор это бесит. Ты больше не принадлежишь ей, и она не может тебя контролировать. Киран подошел к прибитой над рабочим столом книжной полке. Осторожно достал второй том «Истории западных экспедиций» и открыл — страницы рассыпались у него в руках. В прямоугольном вырезе внутри лежал мешочек с деньгами. Возле него — старый, потрепанный амулет, благодаря которому для всех, кроме Кирана, эта книга была просто книгой. Здесь хранилась лишь малая часть всех его накоплений, которую в случае чего не так жалко потерять. Основные сбережения — редкие артефакты и приличная сумма аркенов — прятались в тайнике за кирпичной кладкой. Взяв сотню цирков, он вернул книгу на место. — Мне пора. Бой скоро начнется. — Скажи, ты ведь не станешь помогать той девице в беде? — спросил Рош. Киран молча на него посмотрел. Ворон вылетел из клетки и зацепился когтями за спинку стула. — Ты серьезно? Карна же этого и добивается! Глупый, глупый человек! — Думаешь, я не понимаю, насколько рискую? Помогу Айрис — и это докажет, что еще остались ниточки, с помощью которых можно мной управлять. Не помогу — и из-за меня погибнет невинный человек. Карна победит в любом случае. Если она вздумала устроить мне проверку, значит, считает меня слабым. — Киран снял с крючка куртку. — Пора напомнить ей, что бывает, когда пытаешься травить охотника. — Не забывай, охотники тоже попадают в капканы, — предостерег Рош. — Зато они знают, как из них выбраться. Накинув на голову капюшон, Киран вышел на улицу. Та привычно встретила его удушающими облаками дыма, вонью и криками. Багрянник уже готовился к ночи, и это было видно по глазам: голодным, блестящим в полумраке, как у крыс, вылезающих из щелей в предвкушении пиршества. Где-то звенели разбитые бутылки, кто-то орал похабную песню, а под ногами хрустели обглоданные кости — может, от курицы, а может, и нет. Багрянник никогда не спал. Он только прикрывал глаза, чтобы удобнее было кусать. На углу ждал продавец эликсиров и снадобий, старик с лицом, будто ссохшимся от собственных ядов. Его тележка гремела пузырьками, пахнущими горелыми травами и ржавым металлом. — Ищешь что-нибудь конкретное? — спросил он, не глядя. — Стойкость и обезбол, — сказал Киран. — Минимальные дозы. Минут на пятнадцать. — У кого-то выдался тяжелый денек? — захихикал, перебирая склянки, старик. — Могу предложить эти. «Внутренний жар» — острый, как перец, такой огонь внутри разожжет, что хоть саблей пополам, а продолжишь стоять. «Живой корень» на вкус как уксус, зато от боли и следа не оставит. Девяносто цирков за оба. Киран скрипнул зубами: почти аркен за два жалких глотка! — Семьдесят. — Я не торгуюсь, парень. Бери или уходи. Время поджимало. Киран бросил старику полукруг и два поршня. Два маленьких пузырька исчезли в ладони и столь же быстро утонули в кармане. Он мог бы приобрести эти растворы у Руби, личного алхимика Карны, но та бы непременно спросила, для чего они ему. А тайно снабжать бойцов членам банды запрещалось. Киран в банду не входил — но он на нее работал, а это почти что одно и то же. Ему нельзя было выбирать фаворитов. Чем ближе Киран подбирался к Плавильне, тем сильнее закладывало уши от шума. Фабрика стонала под наплывом зрителей, окна и двери дрожали от грохота. Где-то внутри ударили в гонг — сигнал, что зрелище скоро начнется. Над дырявой крышей клубился дым: Сердцееды жгли травы, стремясь заглушить неприятные запахи. В комнате для бойцов царил хаос. Кто-то молча разминался, кто-то курил, кто-то дрожал от страха, пытаясь это скрыть. Все пятеро уже были здесь. Первым шел Билли, косоглазый парнишка, чьи пальцы походили на щупальца — поговаривали, он задушил ими не одного человека. Именно его сегодня гонял Клинт на ринге. У стены напротив стоял Марвин, с битой на плече и сигаретой в руке. На подбородке — кривой шрам, во взгляде — пустота. Марвин бил не сильно, зато всегда делал это первым. Рядом хрустела суставами Грета, костлявая, с бритыми висками и самодельными кастетами. На вид ей было лет сорок. Ходили слухи, что в юности она выжила после встречи с потусторонним, когда в ее деревне открылся разлом. Четвертый, Джерри — в прошлом воришка, дерганный и вечно скалящийся, с головой, обмотанной бинтами, и связкой гвоздей в кармане. Он постоянно харкал кровью и до сих пор оставался жив лишь благодаря эликсирам, но его это не останавливало. И последней, в углу, отделившись от всех, на полу сидела Айрис. Платье ей обрезали до колен и дали кожаный жилет, болтающийся на плечах. Киран ткнул ее носком ботинка в бедро. — Вставай. Тебе нужно выбрать оружие. Айрис посмотрела на него, как на призрака, но, пошатываясь, медленно поднялась. Киран вывел ее в коридор. Два дежурящих у входа в комнату Сердцееда странно на него покосились, но ничего не сказали. Айрис, хромая, неуверенно плелась следом. Кирану приходилось то и дело оборачиваться, проверяя, не отстала ли она. Свернув за угол, он наконец остановился и увлек Айрис в бойлерную. Та несколько раз поскользнулась, но Киран вовремя ее подхватил. Вдоль стен бойлерной шли ржавые трубы, испуская тепло и глухое шипение, напоминающее зловещий шепот. Воздух здесь стоял плотный, пропахший металлом и чем-то прелым — судя по всему, тут недавно что-то протекло. Старая керосиновая лампа, подвешенная к потолку, слабо покачивалась из-за грохота, и тени на стенах дрожали, извиваясь между трубами как испуганные умбры. Киран нырнул рукой в карман куртки и протянул Айрис два пузырька. — Держи. Выпей сразу. Другие не должны видеть. — Что это? — Помнишь, я обещал тебе шанс? Так вот, это он. Возможно, единственный. Выпей, — повторил он, — тебе станет легче. Айрис откупорила первый пузырек и принюхалась. Затем, морщась и зажмурившись, залпом проглотила. Лицо сразу покраснело, дыхание участилось. Ее передернуло, словно от удара током, зато она перестала дрожать. — Молодец. Теперь второй. Айрис послушно влила в рот «Живой корень», и ее взгляд помутнел, зрачки расширились — хотя, возможно, это от темноты. — Попробуй пошевелить ногой, — сказал Киран, и она нерешительно потянула на себя носок. — Мне… не больно, — удивленно выдохнула. — Совсем. — Отлично. Это не навсегда, но до конца боя хватит. Главное, когда вернешься, не подавай виду, что ты под стимуляторами, иначе побьют еще до мясорубки. Он вытащил из-за пояса короткий затупленный нож. — Долго думал, какое лучше тебе дать оружие, и решил, что уж с простым ножиком ты точно справишься. — Айрис несмело взялась за деревянную рукоять, и Киран сжал ее ладонь. — Держи его как можно крепче и бей наугад. Лучше всего в шею, если получится. — Я не хочу никого убивать. — Зато другие даже не моргнут, когда решат тебя выпотрошить. У нас в Плавильне всего одно правило: если хочешь победить, то придется пролить кровь. Киран проводил Айрис обратно. Но прежде чем отпустить, схватил сзади за плечо и жестко сказал: — Заканчивай ныть и приготовься сражаться. Никто не придет, чтобы тебя спасти. После чего втолкнул в комнату для бойцов и пошел прочь. Все места на трибунах были заняты. Воздух гудел, вибрировал — не только от шума, но от предвкушения. Как будто сама Плавильня затаила дыхание перед тем, как опять испачкать руки. Гнездо возвышалось над ревущей толпой. Место, где с комфортом, покуривая паровые кальяны и попивая ром, смерть обсуждали как инвестицию. Трон Долорес Карны пока пустовал. Киран задержал на нем взгляд — лишь тень промелькнула за бархатной шторой. Он прошел вдоль деревянного настила, мимо толпы, и встал у самого края арены, слева от Клинта. Тот как раз грыз в ожидании семечки, сплевывая шелуху себе прямо под ноги. — Вернулся, — отметил Клинт, не поворачиваясь. — Отлично. Сейчас будет весело. Публика сегодня злая. Пора ее покормить. Дверь в боковой коридор отворилась. Один за другим, словно на заклание, выходили бойцы мясорубки. Айрис хромала в самом конце, прижимая к груди нож. В ее тонких длинных пальцах тот смотрелся нелепо. Но в глазах ее пылала решимость, та самая, что не воспитывается в знатных домах. Решимость выжить — во что бы то ни стало, даже не умея. Похоже, что «Внутренний жар» работал как следует. Поднявшись на арену, Айрис вскинула голову. Скользнув глазами мимо зрителей, она уперлась ими в небо. Туда, где над рингом расходились полосы ткани, оставляя дыру в крыше, и звезды глядели вниз, как слепые свидетели. Никакой надежды. Только смирение. Вдруг гул трибун сгустился в вязкое, напряженное ворчание. А потом — резкий всплеск звуков, словно кто-то перерезал толпе горло, и ее последний выдох обратился визгом. В Гнезде раздвинули тяжелые шторы. Карна вышла в свет, как актриса на сцену. Белоснежная рубашка с широкими рукавами подчеркивала бледность кожи, облегающий жилет, черный, как бездонный колодец, стягивал талию, создавая иллюзию хрупкости — но в каждом движении чувствовалась сталь. Седые волосы струились у висков волной, заколотые серебряными шпильками. Уши увешаны кольцами, губы подведены помадой цвета раздавленной спелой вишни. Очки с тонированными линзами отражали свет огней, и казалось, что в них полыхает арена. — Ну что, мои птенчики, — медленно произнесла Карна, будто смакуя каждое слово. Голос хриплый, прокуренный, но завораживающий. — Готовы к танцу? Я обещала, что будет жарко, и я сдержу слово. Но перед основным боем нас ждет мясорубка. Пять тел. Пять минут. Кто выстоит — получит шанс. Кто упадет — получит сапогом под ребра. Магия запрещена. Убийства... Крайне нежелательны. Но если кто-то оступится — я не осужу. Всякое бывает в танце. Она оперлась на перила. Несколько сотен пар глаз прожигали Гнездо жадным, плотоядным взглядом. — Ах да, чуть не забыла: у нас на ринге особая гостья. — Карна улыбнулась. Киран знал эти улыбки, обещающие либо поцелуй, либо удар прямо в сердце ножом. Не стоило на них вестись. — Позвольте представить: Айрис Брассвиль, бывшая лорна падшего дома Браавелл! А нынче лишь очередная пташка, потерявшая перо за пером. Какая жалость, не правда ли? Покажем ей наше сочувствие! Толпа взорвалась улюлюканьем и свистом. На первом ряду кто-то заорал: «Ты сегодня сдохнешь, высокородная сучка!» — и тут же получил по зубам от соседа, который уже успел поставить на Айрис. На стене над ареной висел механизм: шестеренки, поршни, циферблат с метками времени. Крупный латунный диск, крутящийся с лязгом и шипением. Каждая минута — выстрел в воздух. Каждый тик — приговор. Один из Сердцеедов дернул рычаг. Очередной удар гонга — и бой начался. Первым с места сорвался Джерри. Пробежав по дуге, он метнул один из своих гвоздей прямо в Марвина. Тот уклонился — и гвоздь просвистел мимо, пролетев сквозь ограду. Ответом стала деревянная бита, глухо врезавшаяся Джерри в живот. Он резко выдохнул и согнулся, но изловчился воткнуть второй гвоздь в бедро Марвина. Грета налетела на Билли, оскалившись, кастеты клацнули его по груди. Но Билли не отшатнулся. Его кулак размашисто пошел в бой и отбросил ее на решетки, как мешок с грязным бельем. Айрис не двигалась. Она стояла ссутулившись, как будто ждала чего-то. Киран, не моргая, смотрел на нее. Пальцы его слегка шевельнулись. Ни жеста, ни слова — только поток воздуха, невидимый для чужих глаз, легкий толчок, будто порыв ветра, проникший через крышу. Он приготовился. Оставив Джерри подбирать с пола зубы, Марвин попер на нее каменной глыбой. Его бита описала дугу. Айрис не отступила — прыгнула. Прямо под удар, нырнув с грацией кошки. Волна воздуха чуть изменила траекторию биты. Незаметно. Почти случайно. Киран покосился в сторону Гнезда. Карна откинулась в своем кресле, закинув ногу на ногу, и с кем-то перешептывалась. Темные очки скрывали глаза, но Киран знал — она смотрит. Она всегда смотрит. Нужно быть осторожнее. Айрис пробежала вдоль края арены, избегая столкновений, ее движения были отточены, как будто она тренировалась всю жизнь. Но Киран знал правду: это не тренировки. Это страх и алхимия, бурлящие в венах. Грета, очнувшись, с ревом кинулась на Айрис. Удар кастетом — и воздух сорвался с пальцев Кирана. Грета будто наткнулась на невидимую стену. Воспользовавшись шансом, Айрис подсекла ее ногой. Противница рухнула, но схватила Айрис за подол рваного платья. Тогда Айрис резко крутанулась и несколько раз вогнала носок сапога ей в живот. Грета взвыла и разжала пальцы. Снова Марвин. Киран не успел помочь, и удар биты пришелся прямо в спину. Айрис грохнулась на пол, ударившись подбородком. По губам потекла кровь. Марвин надавил ботинком ей между лопаток, заставив зачерпнуть ртом песок и закашляться. Занес биту над ее головой… И тут ему рядом с шеей вонзился гвоздь. Марвин замер. Этой секундной заминки хватило, чтобы Айрис перевернулась, оставляя за собой клубы пыли, которые сразу же подхватил порыв ветра. Марвин выронил биту и поднял руки, инстинктивно защищая глаза. Айрис вскочила и, схватив его за плечо, глубоко всадила нож ему в бок. Ноги Марвина согнулись в коленях, и он, цепляясь за жилет Айрис, медленно пополз вниз. Она же сама осталась стоять. Покачиваясь, с окровавленным ножом в руке. Лицо было заляпано пылью и кровью, волосы прилипли ко лбу, губы вспухли. Дыхание вырывалось из легких обрывками. Но она стояла. Она жила. Точно как и Джерри. Тот остановился метрах в пяти, тяжело дыша, как раздутые меха, с еще тремя зажатыми между пальцев гвоздями. На бинтах на голове проступали красные пятна, на шее багровел след от удара кастетом. Перенеся вес с одной ноги на другую, он шагнул навстречу Айрис. Она развернулась к нему всем телом, выпрямилась до конца — ее руки дрожали, но не опускались. Киран знал, что она не выстоит против Джерри. Не в этом состоянии. И в этот миг над ареной пронеслось эхо гонга. Стрелка таймера остановилась ровно на нуле. Толпа на секунду стихла — а потом взревела. Джерри еще раз глянул на Айрис, будто бы взвешивая: добить или нет. Но гонг уже прозвучал. Правила были ясны. Он выругался сквозь зубы и сплюнул в песок. Затем, даже не улыбнувшись рукоплещущей ему публике, молча отправился зализывать раны. На арене появился Клинт. Он подошел к Айрис, схватил за запястье — грубо, без нежности — и поднял руку над ее головой. Аплодисменты и смех зазвучали громче прежнего. В первых рядах кто-то дрался из-за проигранной ставки. Клинт отступил, жестом обозначив Айрис как победительницу. Киран выдохнул. Напряженные плечи опустились. У него получилось: она выжила. Сегодня он может спать спокойно. А уж о том, как ее отсюда вытащить, он подумает завтра. И тогда под ногами у Айрис вдруг что-то клацнуло. Панели арены разошлись, словно пасть пираньи, и она сорвалась вниз. Зрители резко замолкли. Киран дернулся, но было поздно. С того места, где он стоял, не было видно, что прячется под ареной, но он знал. Все это знали. Там — заточенные пики, обвитые засохшими кишками и усеянные у самого основания чужими костями. — За нарушение правил и использование магии, — отставив бокал в сторону, спокойно объяснила Карна, — Айрис Брассвиль был вынесен смертный приговор. Джерри Бриггс — единственный победитель. Она неторопливо поднялась с кресла и прошла к краю балкона. Изящным жестом сняла с глаз очки. — Здесь, в Плавильне, все равны. — Ее взгляд нашел Кирана. — Все — до последней капли крови. Даже те, кому раньше прощали явно больше, чем следовало. Кирана повело в сторону. Словно подбитое судно, он резко накренился — и медленно начал тонуть. Слова Карны изрешетили его, точно пули. Он пытался провести ее, но облажался. Охотник попался в собственную ловушку. И как из нее выбраться, он все же не знал.