two [plus five] makes a pod / Двое [плюс пять] - создают стаю

Нил замечает их первым. На самом деле это даже нельзя назвать звуком, но он слышит это. Движение моря в соответствии с другим телом, несколькими телами; почти как песня, как шёпот. Вода огибает формы, которые не принадлежат ни ему, ни Эндрю, и, словно тайна, обвивает плавники Нила. Нил реагирует соответствующим образом. Он хватает Эндрю за запястье — не сильно, но уверенно. Настолько уверенно, что, когда Эндрю бросается прочь, двигаясь быстрее, чем он ожидал, Нил все равно тащит его за собой. Это отработанный прием, он тянет Эндрю за собой, как люди на суше тянут что-то по поверхности моря. Крепкое кольцо костей вокруг хрупких. Хрупких, аккуратных, изученных во время сдержанных демонстраций, когда Эндрю клал руки Нила на свое тело и ждал, что произойдет, если то будет держаться. Эндрю мог бы отбиться от Нила, если бы захотел. Нил это знает. Они убедились в этом после того, как Нил в первый раз оказался слишком шустрым, слишком быстрым, слишком глубоководным и забыл, что Эндрю — теплокровный и ближе к людям, чем к монстрам, — может пораниться гораздо легче, чем он. Только благодаря упорным тренировкам и маниакальному стремлению Нила сделать так, чтобы Эндрю больше никогда не пострадал, он может держаться на воде так же уверенно, как сейчас, и тащить Эндрю за собой так быстро, что тот наверняка зажмурился. И Эндрю следует за ним, слепо, по собственной воле, лишь изредка подергивая обмякшим хвостом, чтобы не тормозить. Он затихает, как всегда, когда шипы на спине Нила начинают приподниматься, а его губы неосознанно изгибаются, обнажая острые-преострые зубы. Нил что-то знает, и он знает, что Эндрю это нравится. Поэтому он сверкает зубами, пока Эндрю их видит, и его позвоночник мерцает бледным, голубым и ярким светом даже в лучах солнца, а затем он зарывается в песок, пока тот не доходит ему до плеч, и тянет Эндрю за собой, чтобы тот тоже спрятался. Песок оседает, скрывая самую агрессивную часть окраса Нила и почти весь темный хвост Эндрю, и вот Они уже плывут в поле зрения. Нил прищуривается и прижимает шипы к спине, где они сливаются с песком, но не прячет их, как обычно. Они помогают ему, когда нужно действовать быстро и когда нужно казаться больше. Занимать больше места. «Немного как акулы, — думает он, — если бы акулы тоже были монстрами». Нилу не нужны шипы для поддержания равновесия, как акулам, и даже если они ему в этом помогают — хотя у него есть дюжина других плавников, и он научился ориентироваться в воде и без них, — то они гораздо лучше помогают ему делать резкие повороты на высокой скорости и отпугивать полуголодных обитателей глубин. Возможно, ему придется нападать, а может, и нет, но он хочет быть готовым. «Молодые особи слишком шумные, — думает он, — хотя их труднее заметить». Для него в этом нет никакого смысла, по крайней мере, сейчас. Глубоководные мерфолки ярко светятся в темноте благодаря биолюминесцентным глазам и хвостам, которые оживают при каждом движении. Темноте нужно учиться. Как плавать, не освещая море. Как раствориться во тьме. Это значит, что в первые несколько лун, пока матери и отцы всегда могут видеть своих детенышей, все остальные тоже могут. «Все не так плохо, — думает он, — ведь большая часть обитателей морских глубин слепа». Тьма настолько непроглядна, а свет так далеко, что у половины существ, которых он там встречал, даже не выросло глаз, чтобы видеть. Зато они слышат лучше теплокровных, лучше людей с суши. Нил вошёл в темноту, сияя красным и синим, и заплакал на немом языке. Они все так делают. Нил быстро освоился в темноте. Гораздо дольше он учился петь. Но теплокровные, как учил его Эндрю, устроены иначе. Их трудно разглядеть из-за тусклых и грязных хвостов, но их легко услышать. В их груди гудит, а хвосты неуклюже двигаются в потоках воды. По словам Эндрю, к третьему лету они теряют и то, и другое, а песню — ещё раньше, к концу первого лета. А потом Нил узнал о лете, зиме и межсезонье, когда вода бурлит, пенится и бьётся о берег, словно пытаясь поглотить его. У этих юных меров хвосты всё ещё песочного цвета, неяркие, скорее мутноватые. У мальчика, который, может быть, чуть старше, а может, просто легко загорает, основание хвоста, где оно соединяется с позвоночником, более темного коричневого оттенка. Оно металлическое, блестящее, почти зеркальное, когда на него падает солнечный свет. У девочки пока нет собственной окраски. Только тусклая чешуя песочного цвета, которая помогает ей прятаться. Она и сама меньше. И тише. Они двигаются странно, а может, и нет, потому что взрослый, который присоединился к ним первым, двигается так же. Хвосты, как у дельфинов, двигаются вверх-вниз широкими взмахами. Нил щурится еще сильнее и чувствует, как песок осыпается с его плеч, когда он подтягивается ближе, цепляясь за землю когтистыми руками. Эндрю так не плавает. Иногда плавает, и его хвост больше похож на дельфиний, чем на акулий. Не такой, как у Нила. Но Эндрю и не плавает, как Нил. И это логично, ведь Эндрю не глубоководный мер. Но он теплокровный. Он должен плавать так, как плавают теплокровные, разве нет? Он не может нарушить молчание, чтобы задать вопрос, и Нил не уверен, что Эндрю захочет ответить сразу. Иногда он любит не торопиться и обдумывать вопросы пару восходов, прежде чем что-то сказать Нилу. Он слышит мер-песнь. Это детеныши, Нил знает. Он чувствует их, слышит этот напев, слова которого никто, кроме него, не распознаёт. Они еще совсем маленькие, может, им меньше луны, и они цепляются за хвост своей матери. Они младше, чем когда-либо был Нил. Он видит их — комок, прилипший, как ракушка, к ярко-желтому хвосту гораздо более крупного мерфолка. Нил сдерживает рвущееся с губ шипение — полное слов — и вместо этого зарывается еще глубже в песок. Чтобы спрятаться, пепельно-медный блеск сверкает на солнце. Его слишком легко заметить без тьмы. За ними и вокруг них выплывают все новые и новые мерфолки. Целая группа. Их не меньше дюжины, а может, и больше. Нил беспокоится не столько о том, сколько их, сколько о том, что они вообще здесь. Что он не может уплыть или утащить Эндрю обратно в их пещеру так, чтобы никто не заметил. Здесь нет ни темноты, где можно спрятаться, ни больших камней, между которыми можно проскользнуть. Эндрю, лежащий на песке рядом с Нилом, протягивает руку с когтями и легонько постукивает по тыльной стороне ладони Нила. Он не может издать ни звука, чтобы их не услышал кто-то из старших меров, но делает вот так. Нил почти поет. Эти мефолки так не могут. Не совсем. Малыши все еще немного напевают, как будто перекликаются, но слов в их пении уже нет. В словах нет значения. Они ничего не говорят. Нил слушает и слушает, но это просто звук, веселый звук, приятный звук, но странная песня. Пустая песня. От нее у него болит горло и тяжелеет в груди. Вместо этого они переговариваются на мер-речи. Время от времени раздается резкий щелчок, чтобы привлечь внимание детеныша, заплывшего слишком далеко от взрослых. Единственная песня, единственная восходящая нота мер-песни и речи-без-слов, исходит от этого младенца. Крошечное существо вцепилось в свою мать, крепко обнимая ее в ужасе. Где, — поёт оно. Гдегдегдегдегде? Мать напевает в ответ — пустую, бессодержательную песню, одно грустное, одинокое слово, которое согревается в воде от того, как море поднимается навстречу ему. Дом Стаи. Нил дожидается, пока они уйдут, и плывет так быстро, как только может.

***

Когда Нил возвращается — а он всегда возвращается, никогда не заплывая так далеко, чтобы Эндрю не чувствовал, как он плещется в теплой мелкой воде, не слышал, как он напевает себе под нос, — он возвращается с вопросами. Их много. Он расспрашивает о Доме Стаи и о детёныше на хвосте матери. Спрашивает о проплывшей группе и о том, куда они направлялись, откуда пришли, почему ушли, если они ушли. Он всё спрашивает и спрашивает, и иногда, когда он замолкает, трепеща жабрами, в его глазах появляется пустота, он наклоняет голову, а потом спрашивает о чём-то другом, например, почему море вокруг них ведёт себя так по-разному и почему в пустых песнях больше соли. Эндрю, несмотря на значительные пробелы в собственных знаниях о стаях и мерфолках, отвечает так хорошо, как только может. В открытом море детёныши держатся за своих матерей, чтобы их не унесло течением, чтобы они не потерялись и не были проглочены кем-то большим, злым и опасным. Мало что может по-настоящему угрожать взрослому меру один на один. Косатки, разъярённые акулы, гигантские кальмары, некоторые ядовитые рыбы, Кракен, люди на лодках с их сетями и ужасами. Жадность, обжорство и зависть. На мелководье стоит опасаться только акул и иногда косаток. Но акулы во многом похожи на собак с суши. Любопытные, с острыми зубами и в основном немного глупые. Они не причинят вреда, но не стоит забывать, насколько острые у них зубы, и иногда они нападают, если не могут найти еду, тишину или покой. Косатки могут стать проблемой, если им скучно, не по себе или они особенно злы, но такое случается редко. Однако сухопутные всегда опасны. Они злые, безжалостные и, согласно преданиям, всегда хотят заполучить то, что им не принадлежит. Например, хвосты. Говорят, что хуже сухопутных могут быть только глубоководные мерфолки, но Эндрю знает, что это не так. И в доказательство у него есть собственный глубоководный перед глазами. Но для юного мера опасно всё. Рыбы, выделяющие яд, для которых они слишком малы, чтобы противостоять. Рыба-меч, нарвалы, особенно неуклюжие нарвалы. Всё, что крупнее их, и многое из того, что меньше. Целое море. Он знает, что его старая стая тоже иногда плавала группами. Они брали с собой молодняк, чтобы исследовать территорию, которую стая считает своей. Территории, которые разделяют их пограничные метки, и стат, которые там живут. В группах безопаснее, на случай если кто-то заметит маленького детёныша и решит, что это лёгкая добыча. Однажды такое случилось, когда Аарон отправился в заплыв с группой, а Эндрю остался на берегу, чтобы как следует отполировать свой хвост о кораллы. Никто не пострадал, и взрослые мерфолки рассказывали об этом за совместным обедом из сибаса, как о хорошей истории. Аарон целую луну не отпускал руку Эндрю. Он не знает, зачем эта группа плывёт сейчас. Куда они плывут или откуда. Он предполагает, что они вернулись назад, что они никуда не уплывали, ведь стаи обычно не уплывают, если в этом нет необходимости. Группа была не настолько большой, чтобы считаться полноценной стаей, хотя, возможно, это была небольшая стая. Но он считает, что они просто показывали молодняку новое место, а потом поплыли обратно. В Дом Стаи. Эндрю рассказывает об этом Нилу, умалчивая о том, что его бросили, и наблюдает за тем, как двигаются жабры, хвост и плавники Нила. Он щелкает и насвистывает, а потом напевает что-то теплое, как нагретые солнцем камни, и Эндрю чувствует смысл еще до того, как слышит его. ДомСтаиДомСтаиДомСтаи. Нил не понимает. — Это… — Эндрю запинается. Вместо слов он, как и Нил, напевает что-то милое и безопасное, что понятно только Нилу и отчасти Эндрю. Он ждет, пока Нил придвинется ближе, чтобы услышать этот звук. Пока Нил не прижмется лбом к шее Эндрю, закрыв глаза и тихо дыша. — Стая — это… семья. Песня Эндрю эхом разносится по комнате. Семьясемьябезопаснохорошотеплобезопаснохорошо. — И Дом Стаи, — он чувствует это в море, как песню, в тот же момент, как произносит это слово, которое звучит в горле Нила, как «сладкий краб», — это место, где живет семья. Нил на мгновение замирает, словно деля с ними пространство под водой, а затем еще сильнее прижимается к костям Эндрю. — Как пещера? Эндрю поёт ответ, не успев подумать. –Да. Нил гудит что-то, похожее на песню, но не совсем. В ней нет слов, Эндрю понимает это без всяких подсказок. Пустая. Не такая, как те, что Нил обычно поет. И не такая, как те, которые ему нравятся. Эндрю так привык к песням Нила, так хорошо научился их слушать, улавливая все слова, что ему почти больно слышать, насколько эта песня тихая. — Песни не говорят, — наконец произносит Нил, и его голос медленно растворяется в воде. — Нет, — соглашается Эндрю. — Ты это знал. Нил спрашивал об этом еще в глубинах, до того, как у него появилось собственное имя. Он с десяток раз проплыл вокруг Эндрю, прежде чем медленно приблизиться к нему и на ломаной мер-речи спросить, почему в песнях Эндрю ничего не говорится. И песни Эндрю теперь что-то говорят. В большинстве случаев, но Нил знает, что так было не всегда. Нил пожимает плечами, и Эндрю чувствует, как его собственные плечи тоже вздрагивают. Как песня становится кислой, отвратительной и переворачивается наизнанку, как дохлая, раздувшаяся рыба. Тухлая рыба. — Слышится это. Эндрю это удивляет. Он не может понять, что это значит для Нила, потому что для него мер-речь так же привычна, как мер-песнь, так же близка. Он вырос на пустых песнях и не может так же скучать по словам, как Нил. Но он все равно поёт, чтобы стало лучше. Он поёт, используя все известные ему слова.

***

Нил возвращается. Он ждет, пока Эндрю согреется на солнце и уснет после сытного обеда, и плывёт обратно к небольшому участку морского дна, где стая выгуливала потомство. Он не считает это место особенным. Оно находится достаточно близко к поверхности, так что солнце освещает камни, но в то же время достаточно глубоко, чтобы люди на берегу в своих лодках — Эндрю научил его распознавать лодки, прятаться под ними и оставаться незамеченным — не могли его увидеть. «Вполне безопасно для плавания», — думает он. Нил знает, несмотря на все попытки Эндрю научить его, что есть вещи, которые ему никогда не познать. Не так, как их познал Эндрю. А есть вещи, о которых не знает даже Эндрю. Истории, тайны, то, что море нашептало словами, которые Нил не умеет произносить вслух. Он старается с этим смириться. Нил замедляется на том же месте, где они с Эндрю прятались в песке. Останавливается. Какое-то время Нил просто смотрит. На маленькие островки кораллов, потому что он знает, что теперь представляют собой эти живые камни, на пучки морской травы. Там плавает пара рыбок, и это уже успокаивает его: сегодня сюда не придут меры. В прошлый раз рыбки знали, что происходит, и уплыли до прихода группы. Они не шарахаются от Нила, как иногда шарахаются от Эндрю. Он думает, что, может быть, они не узнают в нем мерфолка. В нем слишком много чешуи и чего-то ещё, чтобы быть знакомым. Он не против: когда рядом нет Эндрю, с ними неплохо. Нил медленно выплывает в открытое пространство. Здесь ничего нет, кроме кораллов и песка, которые он только что оставил позади. Нил знает, что в воде нет никого, кроме него, но все равно проверяет, расправляя все плавники, какие только может. В центре песчаного пляжа Нил опускается на дно и закрывает жабры. Прошло не так много времени, как раньше, но ему уже приходится их открывать, выталкивая пузырьки изо рта и раздувая горло, чтобы вдохнуть. На глубине он мог задерживать дыхание на долгие-долгие годы. Здесь, где вода теплее, он может продержаться ровно столько, чтобы дважды успеть сосчитать до десяти. Это ощущается как ничто. Мама не учила его плавать. Она не рассказывала ему о безопасных местах, о том, как прятаться в песке и как уплывать от лодочников и их шестов с крюками на конце. Она даже почти не учила его петь. Вместо этого мама Нила учила его вот чему. Как опускаться на дно и задерживать дыхание так долго, чтобы все, кто плавает вокруг, забыли о его присутствии. Как плавать достаточно быстро и ловко, как использовать зубы, когти и хвост, чтобы причинять боль. Чтобы убивать. И только когда он научился, когда он мог держать жабры закрытыми, а глаза открытыми и избегать существ, которые были крупнее и старше их обоих, так, что они даже не подозревали о его присутствии, она запела ему. Иногда это были песни без слов, но чаще — истории о чудовищах, которые выглядели как мерфолки, но не были ими. Она называла их теплокровными, а море называло ее лгуньей. Но он научился. Он стал сильнее, быстрее и спокойнее, слушал ее рассказы и кивал, как будто соглашался, потому что его мама была быстрее и сообразительнее, и ему было больно, когда он её не слушался. Море каждый раз его прощало, а мама — никогда. Потом она ушла, и он снова учился: глубоководные меры плавают одни. Нил плавал один. Очень долго. Больше лун, чем он может сосчитать, со всеми цифрами что он знает, больше раз, чем он знает, Теперь он может угадать, когда он знает о лете и зиме и о том, сколько лун нужно, чтобы одно время года сменилось другим, но в темноте нет солнца, и невозможно понять, лето сейчас, зима или что-то еще, чего не бывает в тепле. Он плавал один, а потом, в одну луну, нашел теплокровного мера, страдавшего от солнечной болезни, и ему больше не нужно было плавать в одиночку. Море было право, его мама солгала. Это ещё один факт, который ему нужно знать.

***

Нил задаёт много вопросов, но проходит гораздо больше времени, чем Эндрю ожидал, прежде чем он спрашивает про его хвост. Они выбрались наружу поплавать, и это самое мягкое выражение, которое Эндрю может подобрать, чтобы сказать, что Нил, не желая снова оставлять Эндрю одного, чуть не свел их обоих с ума, кружа по пещере, пока Эндрю не предложил пойти с ним. Итак, они плывут. Нил намного быстрее и развлекается тем, что кружит вокруг Эндрю, как акула. Круг, круг и еще один круг, преодолевая почти в три раза большее расстояние, чем Эндрю, за гораздо меньшее время. Пока он не перестаёт. Нил останавливается над ним, и Эндрю замечает это только тогда, когда тот не возвращается обратно. Он поднимает голову, продолжая плыть по морю, и видит, как Нил с любопытством наклоняет голову, прежде чем нырнуть в воду и присоединиться к нему. Его лицо такое же гладкое и бесстрастное, как морские глубины, но плавники Нила выдают его: они беспокойно вздрагивают в такт быстрому мерцанию света, которое появляется, когда Нил дёргается. Эндрю знает, что у Нила есть вопрос, но он не решается его задать. Эндрю ждет, что он скажет. –Теплокровные плавают как дельфины, — говорит Нил. Это еще не вопрос, но Эндрю уже знает, что за ним последует. На самом деле, в историях, которые рассказывали в его старой стае, дельфины плавают так же, как и мерфолки. По крайней мере, теплокровные. Говорят, что сначала появились мерфолки, а потом, для компании, — дельфины. Но, по мнению Эндрю, компания из них была так себе, потому что мерфолеи их почти не держат рядом. Он думает, что в море и в его обитателях есть и другие тайны. Откуда они взялись, как попали туда, для чего они нужны. Защитники, хищники или добыча. Это всего лишь история, она вряд ли может считаться правдой. Тем не менее Эндрю кивает. –Ты плаваешь больше похоже на меня, — продолжает Нил. Хм. Эндрю… этого не замечал. Он знал, он всегда знал. Они никогда не отпускали его, пока не объясняли, насколько он другой, насколько странный. Он знает, что плавает не так, как теплокровные. Он не может плавать так, как теплокровные. Даже если он один из них. Он не знал, что начал плавать, как глубоководный. Рождение мерфолков должно быть единичным. Один мер, один новорожденный. Места хватает не всем, как в физическом смысле, так и, если верить старейшинам, в духовном. Луны хватает не на всех. Она не предназначена для того, чтобы делиться. На двоих ее просто не хватит. Но иногда, очень редко, такое случается. Хвостатые близнецы. Нил уже знает об Аароне. О его близнеце, брате, члене его стаи. Он знает, что Эндрю и Аарон оказались в изгнании, потому что остальные члены стаи не хотели иметь с ними ничего общего, слишком напуганные лунным проклятием, которое, по их мнению, было у них двоих. Он знает, что Эндрю остался один, потому что Аарон тоже не хотел иметь с ним ничего общего. Он знает, потому что иногда это всё ещё терзает Эндрю, пока он не находит способ избавиться от этого, пока оно не поглотило его целиком, что Эндрю больше не чувствует Аарона. В свою очередь, Нил рассказал Эндрю о своей маме. Она никогда не была членом его стаи, он никогда не чувствовал ее в своем сердце, но она была у него одна. Даже если она была с ним ровно столько, чтобы он по ней скучал, когда она ушла. Эндрю может сказать об этом Нилу тоже. Он может. — Одна из старейшин, — начинает Эндрю, и в его голосе слышится страх, едва заметный трепет. Он слышит это и знает, что Нил тоже слышит. — Она сказала, что места для двоих не хватало. Поэтому, когда наша мать рожала, Аарон вышел целым, а я… А Эндрю — нет. По правде говоря, Эндрю вообще не должен был выжить. Хвостатые близнецы — редкость, но их достаточно много, чтобы сложился некий статус-кво. То, как всё должно быть. Эндрю должен был умереть. Может, не сразу, но вскоре после этого. Он должен был быть слишком маленьким и слабым — и он был. Но каким-то образом, несмотря на все прогнозы, он выжил. Нил молчит, и эта тишина такая пугающая, что Эндрю не знает, здесь ли он еще, и не может заставить себя посмотреть. Ему и не нужно. Нил прижимается к его плечу, кожа к чешуйчатой коже, и остается там. Он прижимается к Эндрю так, словно хочет остаться. Эндрю надеется, что так и будет. — Мой хвост неправильный. Он произносит это так тихо, что даже с его аномально острым слухом Эндрю не уверен, что Нил его услышал. –Что значит «неправильный»? — спрашивает он. На самом деле Эндрю и сам не знает. Когда он был маленьким, ему никак не удавалось как следует его расправить, и плавники выглядели помятыми. Он думал, что это из-за Аарона. А может, из-за какой-то странной привычки. Аарон был большим из близнецов с самого рождения, всё взросление. Даже когда они покинули стаю. Эндрю гадает, кто из них сейчас больше, и, как ни странно, надеется, что это по- прежнему Аарон. Это единственное, что никогда не меняется. В конце концов Эндрю научился держать хвост так, как это делают все остальные, но он все равно двигался неправильно. Ему было больно, когда он плавал, как они. Вверх и вниз, как дельфины. Иногда он думал, что если бы кто-то позаботился о двух детенышах, чья мать не хотела их кормить, то, может быть, его хвост можно было бы вылечить. До того, как ему пришлось бы учиться плавать, как кто-то другой. Он обнаруживает, что проще копировать Нила. У него не получается в точности так же, потому что Нил создан для того, чтобы плавать из стороны в сторону, как акула, а Эндрю — нет. У него всё болит и затекает. Сейчас всё не так плохо, потому что ему не нужно много охотиться или преодолевать большие расстояния, чтобы убедиться, что он не на чужой территории. Так даже лучше, потому что у него есть Нил, который даёт ему возможность об этом не задумываться, даже если сам этого не осознаёт. Нил тянет их обоих, хвост Эндрю все еще шевелится, но совсем чуть-чуть. Просто движется по течению. Нил, кажется, не замечает дополнительной нагрузки, а если и замечает, то ему все равно. Он с удовольствием несет Эндрю по воде. В какой-то момент они свернули, описав длинную дугу, на которую Эндрю не обратил внимания, и направились обратно к пещере. Это что-то значит: Нил знал, что нужно возвращаться домой, когда Эндрю притих и погрузился в свои мысли. Это что-то значит: Нил позволил ему молчать. –Он вырос не таким, как надо, — уточняет Эндрю, и это все, что он может сказать. Он мало что знает о хвостах и о том, как они должны расти. Никто его не учил, никто не показывал, никому до этого не было дела. –Из-за этого трудно плавать. Нил вскидывает голову. — Трудно, — повторяет он. — Так, это больно? «Конечно», — думает Эндрю. Конечно, Нил с его шрамами и острым умом все понимает. — Иногда, — признается он. Сказать что-то другое было бы ложью, а Эндрю не станет лгать Нилу. Больше не станет. — Но сейчас уже не так сильно. Нил кивает, но слишком медленно. Он все еще думает, все еще пытается понять. Или, может быть, он всё-таки понял и сейчас делает то, что делает, — случайно решает одну из проблем Эндрю. Как например, его запястья. –Плавать, как я, лучше? Из стороны в сторону. Хвост Эндрю работает именно так. Не так хорошо, как должен. И уж точно не так хорошо, как у Нила. Но он работает, и это почти не причиняет боли. — Я так думаю, — говорит Эндрю. — Да. Нил все еще размышляет, когда они возвращаются домой.

***

Нил слышит кита задолго до того, как видит его. Раздаётся чирикающий звук, который эхом разносится по воде, словно стремясь вернуться, и Нил с готовностью плывет на этот звук, взмахивая плавниками и чувствуя, как вода струится через его жабры. А потом начинается песня, низкая и глубокая, с нарастающим тембром. Это общая песня, и Нил узнает её по тому, как она переливается по его чешуе, как медленно отзывается в его груди. Он уже слышал этот звук раньше, за две, а может, и за три луны до того, как встретил Эндрю, от горбатого кита, который был намного старше этого. Он пытается воспроизвести этот звук, щёлкая и пыхтя. Привет, привет, привет. Он кружится, извивается, взмывает всё выше и выше и ныряет вниз, вниз, вниз. Он прижимает плавники к телу, пока не чувствует, как вода удерживает их на месте, — он слишком быстр, чтобы замедлиться, даже если бы захотел. Песня ведёт его, манит, увлекает за собой так уверенно, что он мог бы закрыть глаза и плыть в темноте, ни о чем не думая. Это знакомая мелодия, собранная в знакомую песню, которая обволакивает его, словно объятия. Он знает, куда плывет и как туда добраться, и его песня подстраивается под его движения, согласуя каждое изменение с манерой плавания. Наверное, это похоже на танец. Эндрю говорит, что сухопутные танцуют под свои песни. С помощью голосов и других звуков, которые получаются, когда ударяешь по предметам или трясёшь их, пока не раздастся шум. Красивые звуки. Нил никогда не слышал и не видел, как танцуют люди с суши, но ему нравится, как это звучит, когда Эндрю рассказывает истории своей старой стаи. Он извивается, корчится и отрывается от своего бесконечного пути в глубины, чтобы описать широкий восходящий круг. Песня кита продолжается, доносясь до него, словно приветствие. Это и есть приветствие. Милое, радостное и довольное. Нил не знаком с этим китом, ещё нет, но он уже любит его. Кит снова издаёт щебечущий звук, прерывая длинную фразу. Песня замолкает, бесконечное и непрерывное повторение прерывается, но Нил знает, что это был приветствующий звук. Он щёлкает языком, превращая свой вокал в сонарный импульс, который ему нечасто нужен. Кит копирует его, разучивает странную песню Нила, похожую на другие, но не такую. Здравствуйглубоководный. Нил находит его. Он большой даже для кита. Почти огромный, но не совсем колоссальный. Нил видел морских чудовищ, которые прячутся в океанских впадинах. Видел Кракена, Левиафана и существ ещё крупнее и древнее, безымянных. Нил не может представить, сколько должно быть лет, чтобы быть древнее языка, древнее песни. В настоящих морских глубинах ни у кого нет имени. Это и есть колоссальные существа. Гигантские. А этот кит — просто кит. Большой, конечно, больше других китов, которых видел Нил, но не такой уж страшный. Не то чтобы он был большим, как лодки, хотя лодки тоже бывают маленькими. Нил подплывает к нему, кружась в воде, пока не оказывается совсем рядом. Он не хочет, чтобы у него закружилась голова. НилНилНил, поёт он. ЗдравствуйменязовутНилздравствуйпривет.                   Кит начинает петь, и из его дыхала вырывается пузырь. Нил движется первым, но они оба взмывают вверх, направляясь к поверхности. С берега их не видно, там нет ни лодок, ни лодочников, ни весел. «Они не причинят вреда киту», –думает он. У Нила длинный хвост, но не настолько, чтобы он не мог подплыть под плавник и спрятаться, свернувшись калачиком. Песня Нила то взлетает, то затихает. Кит не издает ни звука, пока песня не возвращается к нему. Глубоководный, поет кит. ГлубоководныйНилздравствуй. Тебязовут? Кит первым выныривает на поверхность, издавая булькающий, брызжущий пеной вздох. Вода выплескивается из него, образуя мягкие волны, и брызги смешиваются с морскими волнами. Нил высовывает голову из воды, и его лицо освещают луна и звезды, а вода снова обволакивает его, плещется на его закрытых глазах и прохладных щеках. Он поёт небу, луне и морю, и они зовут его обратно. Кит широко раскрывает пасть, и его песня становится громче. Нил чувствует это всем нутром. Это не мер-песнь, не что-то такое, что мог бы понять Эндрю, и Нилу кажется, что он слышит это не совсем слухом. Имя, произнесённое со щелчками и свистом, гулом и воем, со звуками, для которых у него нет названия, но которые он узнаёт так же легко, как свои собственные чешуйки. Это похоже на шум моря. Нил не может перевести это на мер-речь, не может назвать это ничем, кроме звука. Милый, прекрасный звук; красивое имя. Нил вторит ему звуками, которые не может назвать, но издает глубоко в груди. Поёт спасибоспасибоспасибо и плывёт вместе с ним по волнам. Здесьтепло, поёт кит. Неглубоконе темнопочемуплаваешьздесьпочемупришёлболетьздесь? Нил поёт выше, прямо в горле, тихо и осторожно. Он выныривает, потом резко ныряет вниз и разворачивается, чтобы плыть так, чтобы его голова была на одном уровне с глазом кита. НашёлпаруЭндрюмойтеплокровныйтепломой. Глубоководныйпаратеплу? Кит снова фыркает, выпуская еще один пузырь, когда ныряет под воду, прежде чем снова вынырнуть на поверхность. Это напряжённый звук, напряжённое движение. Он встревожен, но не напуган. ОсторожнееглубоководныйНил, говорит он. Теплокровныепоютпустыепесни. Нил знает, что они это делают, он слышал их, слишком много, слишком громко. Слишком много пустых звуков, в которых ничего нет. Но он знает, что в песнях Эндрю теперь есть слова, и что он выучил их для Нила точно так же, как Нил выучил форму мер-речи в своём рту. Он извивается всем телом нет. НевсеневсеЭндрюпоётпоётпоёт. Кит с красивым именем воркует, тыча массивным рылом в Нила. Он толкает его, добрый и игривый, и поднимает над поверхностью со всплеском. Милый кит, его воркование звучит тепло и уверенно. Хорошохоршохорошо. Эндрю хорош. Лучше всех на свете. Вдалеке раздаётся ещё одна песня кита, и этот кит, имя которого Нил не может произнести, но может спеть, позволяет Нилу соскользнуть со спины и повернуться к нему. Он их знает. Стая? спрашивает Нил. Кит ныряет под воду, и Нил следует за ним всё ниже и ниже. Стаяда, поёт кит. Зовётдомой. ПлывибезопасномаленбкийглубоководныйНилспоёмснова. Нил кружит на месте, постепенно замедляясь, и наблюдает, как кит медленно и уверенно плывёт к семье. Плывёт в море. Споёмснова, — говорит Нил. Покапокаплывибезопасно. Он чувствует, что Эндрю ждёт его в их пещере. Дом Стаи.

***

Эндрю наслаждается тем, как яростно бьёт хвостом Нил: как опасно он выскальзывает из воды, как извивается и сворачивается, ныряя под воду, как наносит удары. Его длинный, длинный хвост. Тёмный, свирепый, хлещущий так, что ломает кости и сбивает дыхание. Рыба, достаточно крупная, чтобы бросить вызов большинству мерфолков, легко становится добычей дикого Нила. Одно из главных преимуществ союза с единственным мером в море, выросшем в изоляции, в пустоте, и охотящегося, — Эндрю редко приходится самому добывать себе пропитание. И он получает шоу. Красивое, жестокое шоу. Всё это рисует вульгарную картину: удлиненные клыки, узкие щелевидные зрачки на фоне ярко-синей воды и чернил кальмара, извивающиеся конечности и грубая сила, которая так легко проявляется в плавных, грациозных движениях. Нил никогда не выглядит так хорошо, как в тот момент, когда кого-то убивает. Ну, ладно. Это откровенная ложь. Он никогда не выглядит так же хорошо в этом плане. За исключением того раза. Там не было никакого убийства, только угроза; только поза, рычание и дикость, с которой мер защищает своих. Эндрю, свернувшийся калачиком вокруг раненого живота и обмякший под тяжестью жабр, не успевший прийти в себя после потрясения, в тот момент не мог оценить, как хорошо выглядел Нил, выплёвывая изо рта чешую другого мера и готовясь к убийству. Он может оценить это сейчас, в воспоминаниях. Он не раз убедился, что Нил знает, как сильно он это ценит. Нил обманчиво нежно просовывает пальцы в жабры марлина. А потом дёргает, разрывая их. Эндрю, возможно, должен чувствовать что-то плохое, но он раньше чувствует голод. И еще немного влюбленности. Он ничего не может с собой поделать, когда Нил отмахивается, словно это стряхнёт кровь, и лениво подплывает к нему, глядя круглыми глазами, в которых отражаются самые глубокие морские впадины, и довольно скалясь акульими зубами. –Планируешь накормить стаю? Довольное выражение лица Нила сменяется смущением, которое отражается в румянце на его щеках. Это тот самый румянец, ради которого Эндрю мог бы жить и умереть. Синева высоко и угловато очерчивает его скулы, переходя в пепельно-черный и медный цвета чешуек, усыпающих его лицо, словно звезды. Это и начинает узор — не румянца, а чешуи. Темные и металлические оттенки со временем переходят в яркий всплеск красного, который украшает его хвост и кончики плавников. Эндрю хочет поцеловать его. После ужина. –Я мог бы, — говорит Нил, и Эндрю требуется мучительно долгое время, чтобы понять, на что он намекает. Ах да, точно. Он протягивает руку, на которой нет чешуи, и она выглядит почти как у сухопутных, рядом с покрытыми чешуей руками Нила, и подтягивает его к себе под водой. Тот тут же обвивает его своим красно-серым хвостом, и Эндрю не может не покраснеть. — Конечно, мог бы, — соглашается он. — Но мы не стая. Нил хмурится, и Эндрю знает, он знает, что сейчас произойдет. –Нет, — возражает он, потому что всегда так делает. — Она и есть. От того, как Нил морщит нос, — почти так же, как он поджимает хвост, — Эндрю чуть не умирает на месте. Это гораздо менее мучительная смерть, чем у бедного марлина, чей хвост зажат между тяжелыми камнями, так что тело не может уплыть по течению. Эндрю обвивает хвостом хвост Нила, надавливая достаточно сильно, чтобы тот почувствовал это и успокоился. У него и вполовину не такой длинный хвост, как у Нила, — еще одно из тех маленьких отличий, которые делают Нила больше похожим на существо, чем на что-либо другое. Больше Нил, чем что-либо другое. Но Эндрю смотрел, как глубоководный пользуется хвостом, и понял, как использовать свой собственный, пусть и странный, деформированный хвост для тех же целей. — Не совсем, — отвечает Эндрю. И он говорит это не в первый и не в последний раз, он уверен. Не совсем, Нил. Почти. В половине случаев, и только в половине, Эндрю хочется согласиться с Нилом, когда тот говорит что-то подобное, потому что ему не нравится выражение лица Нила в такие моменты: будто тот пытается понять, сделал ли он что-то не так или это ещё одна вещь, о которой он так и не узнал за всю свою жизнь, проведённую в одиночестве в глубинах океана. Но Нил просил его не спускать ему это с рук, просил поправлять его, когда он делает неверные или даже слегка ошибочные предположения. Итак, Эндрю обхватил хвостом Нила и держит его рукой чуть ниже жабр. –Помнишь прошлый раз? — напоминает Эндрю. — Стаи — это… Нил продолжает хмуриться. –Семья, — говорит он, потому что, конечно же, именно эту часть Нил помнит. Каким бы блестящим ни был Нил, его внимание чаще всего рассяно, как у золотой рыбки. Он обдумывает ответы постепенно, обычно задавая один и тот же вопрос дважды. Но когда Нил тянется, чтобы потянуть за шнурок на шее Эндрю, украшенный тёмными ракушками, горсткой камней, в которых Нил целую луну проделывал когтями отверстия, и блестящей медно-красной брачной чешуей, Эндрю понимает, что Нил — единственный из всех, кого он знает, кто способен на такие значимые вещи. Чтобы мыслить не только тем, что ему говорят. Нил сменяет хмурое выражение лица на самодовольную улыбку, когда хватка Эндрю ослабевает под натиском эмоций. — Семья, — повторяет он. — Как мы. Для Нила, его нелепой, кровожадной, невероятно умной и невероятно одинокой пары, это самая большая стая, которую он когда-либо знал. На самом деле это даже не стая. Их всего двое. Нил — скорее существо, чем теплокровный мер, и Эндрю — хвостатый близнец без своей второй половинки. Вот бы они составили отличную стаю. Он не упоминает Аарона, и Эндрю тоже не упоминает, просто вздыхает, глядя на море, и соглашается с этим доводом. — Да, — соглашается он. — Но они больше. Нил стонет, в его горле раздаётся раздраженное щелканье, а голова запрокидывается так, что видна длинная полоса получешуйчатой кожи и трепещущие жабры. Эндрю изо всех сил старается не шевелить рукой. А потом Нил резко опускает голову и бьет Эндрю по плечу. — Насколько больше? — спрашивает он. — Три мерфолка? Эндрю пожимает плечами, без возражений поднимая голову Нила. –Не думаю, что есть конкретное число. В его старой стае их было, наверное, с пару десятков. Даже больше. Он не был знаком со всеми. И без того плохо было то, что они с Аароном были хвостатыми близнецами, и половина стаи была на взводе, ожидая расплаты за их общее благословение; общее проклятие. Что ещё хуже, Эндрю был близнецом с хвостом, который рос неправильно. Аарона они терпели, но Эндрю? Он мог быть заразным. Не стоило рисковать и позволять ему полноценно интегрироваться в стаю. Большинство из них он знал только понаслышке или по рассказам Аарона ещё до того, как его отправили в изгнание. Но он может вспомнить по меньшей мере тридцать разных хвостов, а ещё некоторые могли быть одного цвета, просто его разум был слишком юн, чтобы различать их. — Тогда откуда тебе знать? Эндрю запускает когтистые пальцы в волосы Нила и тянет их, пока тот не отстраняется и не надувает губы. — А это важно? — спрашивает он. Он наблюдает за тем, как Нил размышляет. С одной стороны, тому хочется узнать ответ просто потому, что он любопытен — и он никогда не успокоится, пока не получит ответ, по поводу которого больше не сможет задавать вопросов, — а с другой стороны, Нил понимает, что это знание вряд ли когда-нибудь понадобится им обоим. На его лице отражается то одно, то другое. Эндрю вздыхает и сдувает мыльные пузыри с лица Нила. — Семь, — говорит он. Это совершенно случайное число. Первое, что пришло на ум, когда он потянулся за одним из них. Оно ничего не значит и, скорее всего, никогда не будет, но Нил хочет знать, а Эндрю терпеть не может, когда у него нет ответа. Нил прищуривается, как будто уже знает. –Семь, — повторяет он. Он знает. — Почему? –Потому что я так сказал, — отвечает Эндрю. — Твой марлин скоро снова уплывёт. Нил поднимает руку, из-под когтей все ещё сочится кровь. — Нет, не уплывёт. Эндрю целует его, прежде чем тот успевает сделать какую-нибудь глупость.

***

Нил лежит на спине, прикрыв глаза, в полумраке. Он знает, что Эндрю где-то рядом, недалеко. Он всегда знал, тёмная, переливающаяся чешуя тяжело висит на его шее. На самом деле это самая легкая вещь на свете, но Нил ощущает ее тяжесть так сильно, что она могла бы его утопить. А утопить мерфолка непросто. Он знает, он делал это. Брачная чешуя Эндрю на шее давит, как якорь. Нилу это нравится. Когда Эндрю слишком далеко или, что случается чаще, когда Нил слишком долго бредёт не в ту сторону, он чувствует, как его словно кто-то тянет за собой. Какая-то лунная магия, о которой его не предупреждала мать, когда он был достаточно мал, чтобы в нее верить. Нил думает, что это море, его осторожные течения, его хвост, который несет его туда, куда нужно, даже когда он не смотрит вперед. Шёпот в воде. Это возвращает его в чувство, ведёт домой. И Эндрю всегда рядом, косоглазый, с водорослями, обвивающими его руки, готовый прижать Нила к себе и больше никуда не отпускать. Это так мило. И он всегда позволяет ему уплыть потом снова, когда тот поцелуем и прикосновением к такому же ожерелью на шее Эндрю обещает, что скоро вернётся. Иногда Нил думает, что, каким бы огромным ни был океан, он всегда найдет Эндрю. На самом деле он никогда не уплывает так далеко. Нет, он всегда следит. Кроме того, Нил уже выследил его из морских глубин. На сколько здесь дальше? Он всегда знает, как добраться домой. Рука Эндрю выныривает на поверхность рядом с ним, вода рябит и шепчет, давая ему знак. Нил открывает глаза и видит, как Эндрю морщится, глядя на солнце. Нил знает, что Эндрю родом из тёплых вод, а не из холодных и тёмных, которые сделали Нила тем, кто он есть. Эндрю знает солнце достаточно хорошо, чтобы ненавидеть его. Нилу нравится, что от солнца волосы Эндрю светлеют, а кожа становится теплее, что вода переливается на мелководье и окрашивает песок в зеленый цвет, радуясь жизни растений и рыб. Иногда становится слишком жарко, но если он расправляет плавники и шипы и плывет по течению, то обычно быстро остывает, и это его не особо беспокоит. Он знал только тьму, бездну и мигание яркого света и ярких красок, предвещающее смерть. Солнце ему нравится гораздо больше, даже если его слишком много. — Что ты делаешь? — спрашивает Эндрю. Нил мычит и шевелит плавниками, подплывая ближе, чтобы коснуться плеч Эндрю под водой. — Это хорошо, — говорит он. — Тепло. Эндрю настороженно поглядывает на скалы. Высокие осыпающиеся стены окружают этот небольшой укромный уголок, где любит греться на солнце Нил. Здесь всё еще тепло, но в тени не так жарко. Нил в восторге. — Тебя заметят, — предупреждает Эндрю. — Рифовые рыбы? Эндрю хмурится, опускает руку в воду и щелкает языком. Звук, точная копия щелчка Нила, эхом отдается в воде. В воде нет ничего такого, чего они не могли бы увидеть. Море сообщило бы Нилу, если бы что-то было. — Сухопутные, — бормочет Эндрю. –На суше нет людей, — говорит Нил, потому что он не так много знает, но достаточно, чтобы проверить это, прежде чем подняться на поверхность. — А я слишком быстр, чтобы меня поймали. Эндрю ныряет под воду, и Нил оборачивается, чтобы посмотреть, как тот мотает головой, закрыв глаза и с шумом выдыхая через рот, прежде чем снова вынырнуть. — Нет, если у них есть сети. Сети. Это новое слово. Эндрю, конечно же, это знает, потому что на его лице появляется сложное выражение, когда он понимает, что должен что-то объяснить Нилу, но не знает, с чего начать. Нил ёрзает, несколько его маленьких плавников щёлкают один раз, другой и снова замирают. Он ненавидит то, как часто Эндрю приходится это делать, как часто Нил слышит что-то, чего не может понять, и вынужден умолять дать ему ответы. Но он также благодарен и любит слушать, как Эндрю создаёт что-то новое и объясняет Нилу, как это работает. Потому что Нил хочет знать. Ему нравится знать. Он просто в ужасе от того, как много ему предстоит ещё узнать. — Как верёвки, — говорит Эндрю, проводя пальцем по груди Нила и дёргая за шнурок. Шнурок притягивает Нила ближе, потому что тот не пытается его остановить. Эндрю не напрягается чтобы нахмуриться. — Их сплетают вместе, как узлы, и они ловят вещи. Он отводит руку и сплетает пальцы так, что между ними остаются маленькие промежутки. Выглядит не очень удобно, но Эндрю держит руки так, чтобы Нил мог рассмотреть. — Вот так, видишь? — Здесь есть дырки, — говорит Нил и для наглядности просовывает коготь в одну из них. — Не настолько большие, чтобы в них пролезть. Эндрю обхватывает руку Нила обеими ладонями и сжимает. «Он не отпустит», –думает Нил, — «Даже если я попытаюсь вырвать руку». Нил с радостью позволяет ему это сделать. — В них можно застрять. Нил слегка тянет, просто чтобы проверить, и Эндрю сжимает его руку крепче. Он задается вопросом, делают ли так же сети, чтобы выбраться из них было ещё сложнее. — И ты?.. Лицо Эндрю мрачнеет, как и его чешуйки в тени. Нилу нравится, как они переливаются на солнце, сияют, мерцают, светятся всеми цветами радуги. Так же выглядит Эндрю, когда улыбается. — Да, — отвечает Эндрю, и Нил думает, что его сердце тоже опутывает сеть, которая становится все туже. — Они плохие. Нил напевает, насвистывает и ныряет под воду. — Я их убью, — решает он, убедившись, что Эндрю не собирается отпускать его руку. — Обещаю. Он позволяет Эндрю утянуть себя туда, где поглубже. Он позволяет Эндрю разобрать себя, как развязывают узел. Он готов на всё, лишь бы сохранить это. Сохранить Эндрю

***

Эндрю не знает, как он оказался в такой ситуации. Нил моргает, глядя на него, его плавники свободно двигаются в воде, легко следуя за течением. Он выглядит как хищник. Двигается как хищник. У него неестественная форма тела, размер и аура. Он буквально растворяется в море. Просто странная, размеренная песня другой, другой, другой. И всё же. И всё же. Маленькая кузовка-кубик носится вокруг его головы, быстро взмахивая крошечными плавничками. Она ярко-желтая, с тёмными пятнышками, весёлая и необычная. Другая. Эндрю смотрит на неё не отрываясь. Жёлтый, он знает, это первый цвет, который глаза замечают в пространстве. Или это делает мозг. Что бы там ни делало зрение, визуальная обработка информации и всё такое. Первый цвет. Жёлтый кричит так же, как и сам Нил. Как кровь. Кричит об опасности, предупреждает и мигает яркими отступай сигналами, которые глупо игнорировать. И Нил… Что ж, он вырос в темноте. Эндрю считает, что не может осуждать его за любовь к ярким вещам, ведь теперь его окружают только они. И все же… — Нил, — говорит Эндрю, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Это кузовка-кубик. Нил напевает что-то монотонное, приятное на слух. Эндрю не слышит в этом напеве того, что, по его мнению, должен слышать. Не может найти слов. От этого у Эндрю трепещут жабры, а кузовка кружится на месте, пока не врезается прямо в горло Нила. Хах. — Она мне нравится, — говорит Нил. — Можно её оставить? Кузовка-кубик снова врезается в горло Нила, и когда песня заканчивается, она на мгновение замирает, а потом снова начинает вяло плавать вокруг. Надо признать, это довольно мило. — Нил, — мычит Эндрю. Потому что милая или нет, но это кузовка-кубик, и у Эндрю есть подозрения, что Нил не так восприимчив к ядам, как теплокровные мерфолки, но он действительно не хочет проверять, позволяя этому желторотому коротышке постоянно натыкаться на обнаженную кожу Нила. — Она ядовитая. — Она сладкая, — возражает Нил. — Ты любишь всё сладкое. –Мне нравится есть сладкое. Эндрю… он что, до сих пор не объяснил разницу? Он был уверен, что объяснил. Нил склоняет голову набок, и Эндрю понимает, что, скорее всего, не объяснил. Нет, если они оба забыли. — Сладкое на вкус, Нил. Ты не можешь есть кузовку. Нил мотает головой, и его хвост повторяет это движение. — Не ешь её, — говорит он. — Она мне нравится. Мы её оставим. Нил хмурится, протягивает руку и проводит пальцами по боку кузовки, когда она проплывает мимо. Он просто прикасается к ядовитой рыбе, которая в любой момент может начать выделять настоящий токсин. Вредный токсин. Эндрю знает, что в этом нет ничего особенно страшного, просто небольшой дискомфорт в течение одной-двух недель. Если до этого дойдёт, конечно. Эндрю не уверен, что для Нила, со всеми его глубоководными странностями и любовью ко всему необычному, это будет иметь хоть какое-то значение. Луна знает, он, наверное, съел достаточно якобы ядовитых морских обитателей, пока плавал в темноте. Эндрю может заболеть на пару дней, если они спугнут бедняжку, но… Эндрю не собирается говорить нет. В глубине души он и сам этого не хочет, даже несмотря на то, что эта чёртова рыба ядовита. Тем более что Нил явно в восторге от этой странной штуковины. И тем более что кузовка-кубик, похоже, тоже рада здесь находиться. Это кубик. В прямом и переносном смысле — просто кубик. И её жёлтый цвет не похож ни на один другой жёлтый, который Эндрю когда-либо видел, так что в каком-то смысле она особенная. Нил уже прилип к ней, его глаза широко раскрыты от восхищения, когда зверушка почти останавливается, чтобы он мог погладить её по брюшку. Но когда она снова начинает плавать по этим неуклюжим маленьким кругам, весь его хвост поджимается. — Ей нужно имя, — говорит Эндрю. Потому что он знает, о чем на самом деле поётся в песне, даже если Нил еще не сказал об этом. — Она не может быть стаей, если у неё нет имени. Нил выглядит восторженным, и Эндрю сразу понимает, что будет соглашаться на всё, что Нил принесёт в их стаю, если тот каждый раз будет выглядеть вот так. Он просто великолепен, как солнце, луна и бескрайнее море, в котором Эндрю может исцелиться. Его хвост вспыхивает, и он скалит острые-преострые зубы. — Да? Эндрю напевает короткую песенку, которая привлекает внимание кузовки прямо к нему. Она плывёт прямо ему в шею, как и в шею Нила, — зажатая, угловатая, странная. Необычная маленькая штучка. Такая же другая, как они с Нилом. Дада, поет он, обращаясь к Нилу. СолнцеСолнцеСолнцеСолнцеСолнцеСолнце. Хвост Нила развевается, пока он поёт, счастливый и почти дикий от радости. Кузовка-кубик перестаёт тыкаться носом в шею Эндрю и снова начинает подплывать к Нилу. Солнышко, возражает Эндрю. Предлагает. Советует. Покороче. И глупая рыбка снова тычется ему в шею.

***

Что-то шепчет. Это не мер-песнь, но и не не мер-песнь. Это та же песня, которую шепчет ему море, та же песня, которой оно зовёт его, тянет за собой и направляет. Это та же песня, что и имя кита, древняя и в то же время знакомая. Песня, которую он знает, песня, которую он понимает, и песня, которая зарождается в его горле, тихая, медленная, неуверенная, полная слов, которые он не может произнести, но знает. Это не мер-песнь. Это все ещё шёпот. Эндрю пытается научить Солнышко переворачиваться, напевая незатейливую песенку, чтобы рыбка поддалась. Несколько раз у него почти получилось. Почти. Нил прислушивается к гулу на заднем плане и направляется к выходу из пещеры в надежде, что там он сможет расслышать чётче. Нил, Эндрю поет. Усповаешь? Песня Нила застревает у него в горле, и он не может назвать те звуки, которые издает. Он даже не может понять, что это за звуки, пока не издаст их. Странные и в то же время знакомые. Не мер-песнь. Это ощущение настолько знакомо, что он чувствует его каждой клеточкой своего тела. Эндрю замолкает, а Солнышко бросается в дальний угол пещеры, где, как знает Нил, спрятан запас угощений для неё. Эту коллекцию Эндрю собирает сам, находя новые способы сохранить добычу Нила, чтобы ее хватило больше чем на пару восходов. — Нил? — спрашивает Эндрю уже на мер-речи, а не поёт. — Что это за песня? Нил не может ему ответить. Он пожимает плечами, напевает, но не может подобрать слова к другой песне. И на мер-речи тоже. Только на этом чужом языке, в шелестящей, водянистой песне, которая плывёт по морю, словно принадлежит ему. Он не понимает, но знает. Он клянется, что это так. Он замолкает, слушая шум моря в своем горле, в своих костях и во всём, что его окружает. Оно шепчет, но всё равно звучит очень громко. Кажется, будто оно внутри него. Так и есть. — Слышишь? — спрашивает он. — Что-то поёт, как море. Эндрю подплывает ближе, просовывает пальцы между пальцами Нила и обвивает его хвостом. И по одному этому жесту Нил понимает, что Эндрю не слышит. — Что значит «как море»? — спрашивает он так нежно, что Нилу хочется уплыть на другой берег, лишь бы оказаться подальше. Он крепко и отчаянно обнимает Эндрю в ответ. — Как поёт море, — говорит Нил. — Когда оно шепчет. И он знает. Он знает, он знает, он знает. И все равно надеется. — Море не поёт, Нил, — возражает Эндрю. Нил взмахивает хвостом, отталкивая Эндрю. Он надеется, что не причинил ему боли, да и вообще не хотел ничего такого. Он расстроен или, может быть, просто растерян. Не уверен в себе. Он слышит море. Оно шепчет, поёт и направляет. Оно знает его имя, зовет его, утешает и мягко убаюкивает перед сном. Ну, последнее уже не так часто. Теперь ему помогает Эндрю. Но в темноте, когда вода стыла, замерзала и бушевала, когда мать лгала ему и заставляла обещать, что он будет помнить, море пело нежные, добрые песни. Оно успокаивало Нила и рассказывало ему правду. Оно знало его имя ещё до того, как он его узнал, и пело для него особую песню. Как имя кита. У него было одно. Море подарило его ему. Он знал это. — Так и есть, — настаивает он. — Просто слушай, слушай. Он знает, что Эндрю старается, видит морщинку у него на лбу, то, как его уши поворачиваются, дергаются и широко расправляются, пытаясь уловить звук. Нил чувствует это всем своим существом, каждой чешуйкой. Он слышит это так же, как биение своего сердца. Эндрю напевает какую-то неуверенную, незнакомую последовательность нот, а затем качает головой. — Что-то есть, — говорит он. — Но не совсем. — Оно поёт, — повторяет Нил. — Песнь моря. Ему кажется, что его разорвали на части. Разбросали по всему морю. Его хвост снова хлещет по воде, и ему в равной степени хочется либо гнаться за этой песней, пока она не поглотит его целиком, либо чтобы Эндрю обнял его и помог собраться с мыслями. — Я тебе верю, — говорит Эндрю. Он говорит это быстро, потому что Нил чувствует, что он напряжен и взволнован, чувствует, как его хвост дёргается из стороны в сторону, пока не упирается в камень, который наверняка достаточно острый, чтобы порезать его, если он не успокоится. Свет от камня отражается на лице Эндрю. — Я верю, — повторяет он. — Песнь моря — это… А. Еще одна вещь, о которой Нил не знает. Но он думает, что, возможно, Эндрю тоже об этом не знает. Ему почему-то кажется, что Нил в этом деле больший эксперт, хотя бы потому, что он слышал это всё время, хоть и не знал. — Старшие меры в стае, — говорит Эндрю. Не поёт. Для таких случаев — мер-речь. Всегда. В ней меньше эмоций, больше пространства для манёвра, если ему понадобится. — Говорят, раньше море пело, до того, как люди с суши начали охотиться на нас, когда мерфолки могли ходить на двух ногах. Это древний язык. Он исчез. Эндрю много говорит. Он говорит о людях с суши и об охоте, а Нил думает о лодках с шестами и о сетях, из которых не может выплыть рыба, и о том, что чем больше они пытаются, тем туже затягивается сеть. Он думает о верёвке на своём горле и о том, каково было бы, если бы она тоже затянулась. Эндрю говорит о ногах, и Нил теряется, вспоминает ходьбу и танцы, а также то, что у людей с суши вместо хвостов, и пытается представить, каково это — иметь ноги. Эндрю говорит «древний язык», и Нил думает о том, какое у него было имя до того, как у него вообще появилось имя. Море дарит ему ощущение тепла и безопасности, но он не понимает, что это значит. Он не понимает. Нил снова выпускает песню из своего горла, словно вылавливает ее из морских глубин. Чужая и знакомая, непереводимая, даже когда он пытается перевести слова на мер-песнь. Он знает, что это значит. Точно так же он знал имя кита. Но он не может произнести его, как не мог произнести то имя. Он может только спеть его. Песнь моря. Не исчезла. — Всё ещё здесь, — говорит Нил. — Я могу спеть её; море поёт её. — Он обвивает хвостом хвост Эндрю вместо того, чтобы снова отбросить его в сторону, к стене пещеры, к острому камню, который начинает резать. — Они просто не могут услышать её. Всё ещё поёт. Эндрю кивает, потому что верит Нилу; доверяет Нилу. Даже если он ничего не слышит, кроме песни, вырывающейся из горла Нила, странной, скорбной и другой. Она звучит как море. — Ладно, — говорит Эндрю. — Они ошибаются. Он широко улыбается Нилу, демонстрируя все свои зубы. — Они часто это делают. Ошибаются насчет хвостатых близнецов и проклятий, а также Эндрю. Ошибаются насчет моря и песен, которые оно поёт. Ошибаются насчет глубоководных мерфолков вроде Нила. Он задается вопросом, были ли они когда-нибудь вообще правы. Море шепчет, радостное, как улыбка. Оно обвивается вокруг Эндрю, и Нил слышит его, оно поёт ему в ответ. Что-то еще тоже поёт. Это звучит одиноко.

***

Эндрю не гордится тем признанием, что следующее пополнение в их стае — его собственное. А вот Нил в экстазе. — Как его зовут? — спрашивает он, плавая плотными, очень плотными кругами, что Эндрю кажется, что ему больно. Он то и дело задевает собственный хвост, который, честно говоря, безумно длинный и развевается за его спиной. Эндрю не смог бы так плавать без боли, даже если бы у него был хвост подлиннее. Он не уверен, что вообще смог бы. Нил продолжает кружить, а Эндрю смотрит на морскую звезду с оторванной конечностью. Глупое существо. Глупый Эндрю, что притащил её сюда, ведь надо было оставить её умирать. Если бы это была любая другая морская звезда, он бы сделал это. И не переживал бы из-за этого, даже если бы видел, как эту чёртову тварь пожирают другие морские хищники. Но так уж вышло, что это была глупая семенная морская звезда, а он знает, что они не питаются на рифах и кораллах. Это просто маленькая раненая зверушка с неправильно выросшей конечностью. Больная. Как и он сам. Всё могло быть лучше. — Четыре, — говорит он. Нил перестаёт крутиться, смотрит на бедную оранжевую штуковину без одной конечности и с отвращением хмурится, глядя на Эндрю. На мгновение Эндрю понимает, почему многие морские обитатели боятся Нила. А потом его пара щёлкает языком и качает головой. — Это грубо, — говорит он, и снова становится просто Нилом. — Выбери имя получше. Эндрю едва сдерживает смех. — Мне нравится это, — возражает он. Нил потягивается, разминается и принимает боевую стойку у входа в пещеру, словно готовясь сразиться с Эндрю. Нил, конечно, победит, хотя это даже не дойдёт до настоящей драки. Это нелепо и глупо, но он выглядит невыносимо хорошо, когда скрещивает руки на груди, подчёркивая мускулатуру, которая так естественно смотрится на этом невероятно смертоносном теле. Тот, кого Эндрю знает лучше, чем кого бы то ни было, никогда, ни за что не причинит ему вреда. — Он травмирован, — говорит Нил. Его хвост вспыхивает ярко-красным, и снова становится обычным. — Нельзя называть его в честь его травмы. — Почему нет? — бросает вызов Эндрю. Это глупо, и он сам себя подставляет, но ему хочется посмотреть на Нила за работой. Хочется увидеть, как тот напыжится и заговорит так, как умеет только он. Нил фыркает, изо рта и жабр вырывается поток пузырьков. Он делает это нечасто, научился только у Эндрю, а Эндрю, как всегда, самодовольно ухмыляется, довольный тем, что вообще смог вывести Нила из себя. — Я не называл тебя Медленный хвост, — говорит Нил. — Или Солнечная болезнь. Эндрю… мда. Ладно. Нил по-прежнему выглядит так, будто готов драться, если понадобится, и Эндрю задается вопросом, не думает ли Нил о том, как бы Эндрю мог назвать его. Если бы он решил назвать его в честь его боли, а не перебирал все известные ему имена и прозвища, пока не остановился на Ниле. — Ладно, — соглашается он, потому что, если он будет раздумывать, то придумает такое имя, о котором потом пожалеет. — Оранж. Нил смакует это слово, произносит его один раз на мер-речи и еще раз — на мер-песне. Как будто хочет убедиться, что оно подходит. И краем сознания Эндрю улавливает еще что-то. Нил слышит это отчетливо, а потом произносит какое-то слово на Песни моря, которое шепнула ему вода, и Эндрю даже не надеется его понять. — Отлично. — Нил взмахивает хвостом, и тот становится красно-медным и не совсем оранжевым, но уже ближе к нужному цвету, чем у Эндрю. А потом он поёт, зарываясь в песок, где лежит морская звезда. ПриветОранжпривет. Морские звёзды не слышат. Конечно, Нил этого не знает. Потому что когда Нил видел морскую звезду на глубине? Он поёт ей, глупенькой, и она поджимает одну конечность в ответ на изменение давления. Нил ухмыляется и шепчет на Песне моря. Эндрю любит его больше, чем море. Он этого не слышит, но думает, что море его за это прощает. Ему кажется, что море с ним согласно.

***

Нил возвращается домой, преследуемый кошачьей акулой, через четверть луны после того, как Эндрю принёс Оранжа. Она маленькая, слегка деформированная, с левым креном. Он не совсем понимает, где она к нему привязалась и как ей удалось не отставать. Нил извивается, изгибается и ныряет, а маленькая кошачья акула яростно следует за ним. Каждый раз, когда ему кажется, что он оторвался от нее, он огибает коралл, а она все там же, странно наклоняется в сторону и подплывает достаточно близко, чтобы коснуться его. При этом она издаёт странный урчащий звук всякий раз, когда хвост Нила вздрагивает и начинает светиться красным и медным. Урчит громче, когда он расправляет свои шипы, и они вспыхивают ярко-ярко-синим, как его глаза. Кошачья акула следует за ним на глубину, где уже темно, и начинает светиться в тон. Блестящая, зеленая и такая милая. Нил не может бросить её посреди холодного тёмного моря. Окейдаокей, напевает Нил, поглаживая крошечную мордочку акулы. И тут он видит, что у нее оторван спинной плавник, а у хвоста — ещё один, побольше. У Нила всё ещё торчат шипы, и этого достаточно, чтобы он понял, в чем дело, — так же легко, как делает следующий вдох. Акулы не могут сохранять равновесие без спинного плавника, а у этой плавник выглядит так, будто его оторвали, и это не сулит ничего хорошего. Неважно, что у неё ранен хвост, ещё не заживший после встречи с чьими-то зубами. Наверное, заживёт, и маленькое существо будет жить, но ему не следует оставаться в одиночестве. Она извивается, урчит, и Нил в ответ мурлычет ей. Он не знает, как починить спинной плавник или хвост, и не думает, что Эндрю знает. Но он знает, как обеспечить безопасность. Он ведет её домой. Эндрю соглашается, даже не взглянув на плачевное состояние плавников, но только при условии, что акулу назовут Гиллберт. Нил поёт это имя в каждой известной ему песне, а акула светится в самом тёмном углу их пещеры и издаёт в ответ странные звуки. Звуки, которые Нил знает, как и само море. ГиллбертГиллбертГиллберт. Гиллберт, кружащий вокруг Эндрю в поисках поглаживаний, издаёт довольный акулий рык, и Нил думает, что он просто рад быть дома.

***

Их… стая становится всё больше. Нил увеличил её до пятерых: они вдвоём и трое их питомцев. Эндрю ни на секунду не сомневается, что к следующей луне их будет семеро. С такими темпами у Нила все получится. Хотя Эндрю и помог с одним. Глупый Оранж. Эндрю знает, что Нил не находит себе места. Это начало второго лета, которое Эндрю его знает, и он никогда не видел, чтобы Нил был так встревожен. Он все чаще покидает пещеру, на этот раз ненадолго, но все это время он прислушивается к странным, незнакомым звукам, которые Эндрю не понимает и слышит лишь наполовину. Эндрю предполагает, что Нил получает ответ от моря, потому что время от времени он замирает, наклоняет голову, как будто что-то слышит, и его плавники колышутся от течения, которое Эндрю, плывущий рядом, не ощущает. Что-то манит Нила. Отчаянно. И он никак не может это найти. Эндрю вынужден наблюдать за происходящим. За тем, как все это происходит. Он знает, как это беспокоит Нила, как из-за этого он не может нормально отдохнуть, остановиться, прийти в себя. Нил приносит свежевыловленную рыбу с впечатляющей скоростью — её хватает, чтобы накормить их, Гиллберта и, возможно, ещё трёх-четырёх акул и мерфолков. Он приносит камни, ракушки и странные вещи, которые Эндрю через какое-то время перестаёт распозновать. И ничто из этого не привлекает его так, как раньше. Ничто из этого не заставляет его кружить в тени их пещеры, вертеть это в руках в свете плавников и бормотать сотню вопросов на смеси мер-песни и мер-речи. Он спросит один раз, может быть, два, если Эндрю даст достаточно любопытный ответ, а потом его уши зашевелятся, жабры затрепещут, хвост беспокойно и тревожно дёрнется, и он уплывёт обратно в море. Эндрю не знает, как помочь. Иногда он ходит с Нилом и знает, что это его замедляет, но зато помогает ему успокоиться. Только Эндрю не может подпевать песне, которую не слышит, особенно той, за которой не может легко последовать Нил. А Нил последовал за Эндрю через половину океана. Он снова выбрался наружу, отделившись от Эндрю, как только взошло солнце и вода посветлела. С тех пор Нил трижды заходил в пещеру, притаскивая странные камни, водоросли и, что примечательно, свежеубитый завтрак. Как мило, но Эндрю не может перестать о нём беспокоиться. Песня Нила уже за углом. Часто Эндрю слышит Нила раньше, чем видит его. Это одновременно и привычно, и странно, потому что Эндрю никогда не слышит, как Нил передвигается в воде, никогда не слышит его так, как других мерфолков. Он слышит Нила по его песне, по звуку его сердца, бьющегося в груди Эндрю. Часто, когда Эндрю просыпается позже Нила, он чувствует, как длинный хвост обвивается вокруг его тела, а Нил рассеянно напевает мер-песни во сне. Просто нежная трель бессвязных мыслей и блуждающих свистков, иногда в них проскальзывают слова, а иногда нет. Иногда это перерастает в Печень моря, и Эндрю может вслушиваться в паузы в песне Нила, пытаясь уловить ответный шёпот моря. Иногда ему это удаётся. По крайней мере, ему так кажется. Но и Нила тоже не так уж сложно заметить. Не в этих неглубоких, ярко освещённых водах. Не с таким ярким хвостом и блестящей красно-медной чешуей, переливающейся на солнце. Эндрю знает, что, если бы он не смотрел в ту сторону, то, скорее всего, не увидел бы Нила. Потому что в воде нет никаких признаков его присутствия, пока не появится резкий цветовой контраст или не зазвучит ритмичная песня глубин. Но он также знает, что, когда Нил всё-таки появляется, он не особо старается спрятаться. Каменьнекаменькаменьнекаменьстранноскользкоползаетнекаменькаменьприветнекаменькаменькамень. Сейчас он точно не прячется. Нил приближается, возвращается, а это значит, что он что-то нашёл и уже вложил в это столько, что Эндрю вряд ли сможет ему отказать. Не камень-камень? Скользко? О боже. Нил сворачивает за угол у входа в пещеру, обхватив себя руками и прижимая к груди… А. Да, окей. В этом… есть смысл. Нил принёс улитку. Большая, «труба Тритона», думает Эндрю, с пятнистым панцирем, достаточно большим, чтобы Нил использовал обе руки, медленно шевелящимся телом, отделившимся от любого вида океанского дна, чтобы ползти по нему. Это… Проклятие. Это почти мило. Особенно когда Нил поднимает на него взгляд, не отрывая подбородка от раковины после того, как он незряче заплыл в пещеру, чтобы не упускать из виду своего нового члена стаи, и показывает Эндрю все свои острые-преострые зубы, как сладость. Это мило. И это делает трубу Тритона еще более милым. Камень? поёт Эндрю. Нил протягивает Эндрю трубу Тритона, его плавники сверкают и переливаются медью даже в полумраке пещеры. Каменьнекаменькамень, поёт он. — Это морская улитка, — говорит Эндрю и берёт эту чёртову штуку, потому что её дал ему Нил, а Нил никогда не даёт ему того, что не стоит брать. — Хочешь дать ей имя? Нил щелкает языком, упирается в него зубами и кружит вокруг Эндрю. — Камень, — говорит он. И поет КаменьКаменьКаменьКаменьКамень. Сделав ещё один круг, он подплывает к Эндрю, инстинктивно задевая его хвостом и обвиваясь вокруг плавников. Так он и остаётся, пока всё его тело трепещет от волнения, когда он слышит, как течение шепчет ему в ответ. Эндрю обвивает хвостом хвост Нила и опускается на дно пещеры напротив Оранжа. — Нам нужны настоящие камни, — говорит Эндрю. — Для стены. Переплетя хвосты, Нил опускается всё ниже, пока не оказывается практически на дне, и его улыбка меняется на хмурый взгляд. — Он может лазать. — И он может есть морских звезд. Нил уплывает быстрее, чем Эндрю когда-либо его видел. Впервые за целую луну он не выглядит полубезумным, когда гонится за чем-то, что слышит, но не может найти. Он снова похож на самого себя. Эндрю хочет, чтобы так было всегда.

***

Конец лета, говорит Эндрю. Ещё не зима, но уже начало переходного периода, когда море меняется с каждым восходом солнца. Становится холоднее, говорит он, и это хорошо, потому что плавники Нила уже начали обвисать от жары и напряжения из-за того, что он все время вслушивается в море. Киты мигрируют, и Нил уже знал об этом, потому что они делают это каждые несколько лун, и в их голосах звучат новые песни, к которым он может присоединиться. Эндрю говорит, что на мелководье появится больше хищников, больше акул, потому что они будут следовать за планктоном и косяками рыб, которые приплывают к берегу. Для Нила это значит, что прошла ещё одна луна, а он так и не нашел то, что поёт, что шепчет ту же песню, что и море, разделяя с ним всё его одиночество. Он слышит это, он чувствует это. Иногда, когда солнце снова сменяется луной, а воды погружаются во тьму, Нил клянётся, что даже ощущает это на вкус. Каждый звук на его языке, в окружающем его море. Он знает, со всем, что он собой представляет, где-то есть что-то, и оно одно. Ему больно. Он целует Эндрю перед уходом, как и всегда. Это похоже на обещание, безмолвный обмен репликами, когда Нил говорит, что скоро вернётся, а Эндрю отвечает, что будет ждать. Нил думает, что Эндрю будет ждать его вечно. Нил целует его перед тем как уплыть и обещает, что не задержится надолго. Он верит, что море его не попросит. Когда Нил добирается до рифа, тот ещё не проснулся. Здесь всё ещё довольно темно, лишь первые лучи солнца начинают освещать поверхность. И хотя риф никогда не спит, как некоторые участки океана, под луной он, конечно, затихает. Между кораллами плавает меньше рыб, активность снижается. Нил обходит риф по периметру, под нависающими платформами. Кажется, Эндрю называл их колониями кальция. Или как-то так. Он думает, что, если он правильно понял, риф построен на собственных скелетах. Все эти живые камни, сгруппированные у основания. Нил пробирается под ними, осторожно просовывая руки в расщелины скал, где от темноты прячутся и хищники, и жертвы. Мурена бросается на него, хватая зубами за край руки, но Нил шипит и щёлкает языком, и мурена извивается, не издавая звуков. Ему становится неловко, что он разбудил мурену, когда она еще не была готова, и он находит поблизости крылатку. Эндрю ненавидит крылаток, так что Нил не испытывает угрызений совести, когда просовывает длинный коготь под нижнюю челюсть крылатки и вытаскивает его через верхнюю. Мурены, особенно пятнистые красные, похоже, любят их есть. Он оставляет её как подношение и наблюдает за тем, как мурена разгрызает ту, чтобы съесть. Он слышит, как спасибо следует за ним по воде. Сейчас в воде не разобрать ни одной песни. В этом нет ничего удивительного, потому что на рифе очень шумно, и даже Нилу иногда бывает непросто различить какую-то одну песню в этом гвалте. Но он уже слышал эту песню на рифе или где-то рядом. Иногда сложно понять, как далеко она находится, по тому, насколько хорошо он её слышит, учитывая, как эхо разносит песню по морю. Часто кажется, что звук доносится откуда-то из-за его плеча, но когда он оборачивается, там нет ничего, кроме моря. Но сейчас на рифе тихо, а в море и того тише. Ни пения, ни шёпота. Лишь едва заметное движение солнечных бликов на воде и длинные ноги крабов, спешащих прочь. Они всегда встают рано. Если Нил ничего не найдёт к тому времени, когда солнце достигнет всех кораллов, он принесёт Эндрю несколько крабов и постарается сделать так, чтобы звук не проникал в его уши. Хотя бы ненадолго. Он кружит, погружаясь все глубже под дальний край коралла. Это еще не конец мелководья. Но он знает, что под ним глубина больше, чем в большинстве окрестных мест. Он знает, что на дне холодно и темно, и большинство рыб не могут там находиться. Он знает, и когда шипы на его спине окрашиваются в нежно-голубой цвет, а зрение слегка меняется, он понимает, что внизу нет ничего, кроме темноты. Возможно, он немного наивно надеется, что здесь тоже есть какие-нибудь безымянные обитатели морских впадин. Вода меняется в темноте, в глубине. Нил никогда раньше не замечал этой разницы, потому что не знал ничего другого, но теперь он чувствует её. В тот момент, когда он опускается достаточно глубоко, чтобы оставить мелководье позади. Чтобы снова оказаться в глубине. Вода здесь более гладкая и тяжёлая. Он чувствует, как она нежно скользит по его чешуе, как по его телу разливается приятная прохлада. Здесь всё по-другому, у воды есть присутствие. Она кажется живой. На мелководье вода — это просто место, где можно находиться. Все остальное — живое. Но в глубине, где таятся нестареющие, безымянные и странные существа, вода дышит. Нил тоже. Он погружается глубже, легко лавируя в воде, дрейфуя. Всё дело в углах: в том, как сужаются его плечи и как он свободно держит хвост позади себя, медленно, уверенно и бесшумно опускаясь по спирали в темноту. Ему почти не хочется пробовать, ведь вокруг так тихо и море слегка успокоилось. Почти. Он щёлкает. Звук зарождается в глубине его горла, жабры приглушают его, и он эхом разносится по груди. Так он звучит громче, по крайней мере Нилу так кажется. Звук отдаётся в его костях и он собирает его по кусочкам, чтобы отправить в море. Нил щёлкает языком и, снова оставшись в одиночестве в темноте, ждёт, когда звук вернётся. Нил поёт до самого конца. До дна морского, где песок колышется течением, покрывая потерянные, забытые и оставленные в темноте вещи. Он всё равно плывёт, медленно кружа на месте, и все его плавники погружаются во тьму. Тихо. Осторожно. Море нашёптывает бессловесные, осторожные вещи, тайны, которые он не может постичь и никогда не узнает, на языке, который он не может разделить с другими. Нил не заплывал так глубоко с тех пор, как покинул эти места более двух лет назад. С той зимы, когда он встретил Эндрю и последовал за ним на мелководье. Он плавал с китами, когда они выпрыгивали из воды, следил за тенями людей на кораблях, которые были больше, чем он мог себе представить. Он скользил по поверхности, где его еще могло достать солнце, смотрел вниз, в темноту, и пел для неё. Он не сказал Эндрю об этом. Ни о чем из этого. И он не сказал Эндрю, что иногда, когда солнце ослепляет его так, что он жаждет оказаться в темноте, он боится, что если снова нырнет в глубину, то уже не вынырнет. Он опускается на песок и устраивается поудобнее. И в темноте что-то щёлкает. Его плавники поднимаются сами собой, прежде чем он успевает осознать. Безмолвие в море, тьма темнее ночи. Нил шарит руками по песку, ищет то, что лежит под ним, и находит камень, кость и другие останки. Он присоединяется к ним. Опускается на песок брюхом и закрывает жабры от холода. Он знает этот звук. Он знает об этом из историй, которые рассказывала ему мама, и из уроков, которые она заставляла его учить. Он знает об этом по глазам, которые однажды оказались на одном уровне с его глазами, когда он был меньше, чем сейчас, — настолько мал, что мог поместиться в центре одного зрачка, мерцавшего красным светом в темноте. Мама заставила его идти одного. Сказала, чтобы он не возвращался, пока не узнает, что это было. И Кракен нашёл его, когда он плакал, держась за собственный хвост. Он думал о том, чтобы съесть его, он знает, что думал, он сам ему об этом сказал. Нил был таким маленьким, таким крохотным, таким юным. Он мог бы пролезть через его клюв, не застряв. Он мог бы проплыть весь путь до конца целым и невредимым. В тот раз Кракен не был голоден, а Нил был слишком мал, чтобы его есть. Кракен щёлкнул клювом, пропел какие-то странные слова, которых Нил не знал, и позволил ему уплыть, всё еще сверкая хвостом и дрожа всем телом. Он никогда не возвращался. В темноте его зовет Кракен.

***

Нил не вернулся. Он уплыл с восходом солнца, ещё до того, как оно осветило пещеру, уплыл с таким же обещанием, как всегда. Солнце снова скрылось, оставив небо широким, открытым и тёмным, чтобы луна могла бродить по нему, но Нил не вернулся. Он всегда возвращался. Эндрю не уверен, что делать. С рассвета он дважды останавливал Камня, когда тот перелезал через стену, чтобы съесть Оранжа. Он вывел Гиллберта поплавать, что Нил любит делать. И он взял с собой Солнышко и Оранжа, пока Камень оставался в пещере. Казалось неправильным загонять назад покусанную акулу и глупо-созданную рыбу, держа отрастающую морскую звезду, самому. Он должен делать это вместе с Нилом. Он должен бесцельно следовать за Нилом, пока тот носится по округе, спасаясь от двух идиотских морских обитателей, у которых мозг меньше, чем плавники. Его задача — следить за Оранжем или Камнем, а иногда и за тем, и за другим, если Нил чувствует себя особенно виноватым из-за того, что кого-то бросил, а также напоминать Нилу, когда пора возвращаться в пещеру. Он не должен делать это в одиночку. Он ненавидит делать это в одиночку. Он не знает, где Нил. Он боится.

***

Всё — это песня. Он прижимается к песку, просит его накрыть его, похоронить, как он хоронит все тайны, которые поглощает море. Здесь темно и глубоко, а Нил — это песня, соль, море и звуки, которые издают существа, когда они одиноки и напуганы. Он чувствует это сердцем. Он чувствует это в своей крови, словно сам состоит из моря. Оно обжигает, как солнце, когда он слишком близко к поверхности и оно слишком яркое. Нил больше не один. Он не был один два лета и две зимы, а также в промежутке между ними, когда не было ни того, ни другого. Он не один. У него в кулаках морской песок, а вокруг — песня, в которой вся боль пустоты. Он не один. Кракен, тихо поющий в темноте, тоже не должен быть один. Нил просит еще раз, и тьма поглощает его. Он скользит по песку, плавники низко опущены и двигаются медленно, как вода, то вздымаясь, то опускаясь, то извиваясь в море. Он ползёт, цепляясь когтями за песок, хвост темнеет в воде, жабры закрыты от холода. Не дыши, не говори, не издавай ни звука. Растворись во тьме. Кракен зовёт, и его песня разносится по воде, пока само море не обволакивает Нила звуками и не утягивает за собой. Он чувствует, как холод прижимается к его чешуе. Чувствует, как что-то пытается раскрыть его жабры, расправить шипы и плавники, прижатые к телу. Нил пригибается к земле, затихает, вбирает в себя тьму, звуки и песню. Соль, море и песня. Кракен поёт, и теперь Нил понимает: ему больно, он напуган, он одинок. Он плачет. Нил помнит глаз, широкий, как море, и темный, как луна. Он помнит ворчливую песнь чего-то более древнего, чем он сам. Неешьнеешьмаленькийглубоководныйнеешь. Он помнит. Кракены похожи на глубоководных мерфолков, думает он. Они должны плавать в одиночку. В темноте, в глубине. В холоде. Нил тоже долго плакал. Он видит Кракена задолго до того, как тот понимает, что его нужно искать. Он еще молодой, маленький. Он в два раза больше Нила, с хвостом и всем прочим, но такой маленький, ведь тот знает, каким большим он может быть. Каким большим он будет. Через одну луну он перерастёт гигантского кальмара. Через одну луну он схватит людей на лодках и утащит их на дно. Но сейчас он пульсирует, извиваясь клубком конечностей на дне траншеи, спрятанной на краю мелководья, и пахнет металлом и кровью. Пахнет солью, горем и пустотой. «Он молодой», — думает Нил, –«совсем юный. И он один». Кракен тянется, длинное щупальце зарывается в песок и подтаскивает камни к телу. Он искрится, по десяти его конечностям пробегает голубой свет, и Нил видит его клюв в центре, видит, как он с силой вгрызается в камень, пока тот не рассыпается в песок. А потом он просто зачерпывает песок клювом, облизывая его, чтобы собрать каждое зернышко. У него глаза, как у Нила. Не такие же, потому что у него они голубые, а у другого — красные, но все равно одинаковые. Светящиеся, с узкими зрачками, резко выделяющиеся на фоне чернильно-чёрного моря. У него красные глаза, и он светится голубым, и он такой же напуганный, как когда-то был Нил. Такой же маленький в огромном-преогромном море. Приветпривет, поёт он. Тихо, осторожно, все его плавники всё ещё тёмные. Яслышутебяпривет. Кракен вспыхивает так ярко, что Нилу приходится щуриться в темноте, чтобы не потерять его из виду. Тако ярко, что почти достигает его. Почти находит его. Он не уверен, что Кракен понимает его. Ему кажется, что понимает, как и киты. Как и чудовище из морских глубин, которое пообещало его не есть. Он всё равно поёт, на мер-песне. Яслышутебя, обещает он. Окейбезопасноокейслышутебяслышутебя. Кракен медленно сворачивает щупальца, превращаясь в клубок из слишком большого количества конечностей, которые он успел отрастить. Он всё ещё не знает, как ими пользоваться. Нил вспоминает, каким неуклюжим был его хвост, когда он всегда ярко сиял красным и медным, и он не мог понять, как его мама передвигается, не задевая себя. Слишком длинный, слишком тяжелый, слишком… Он помнит. Окейбезопасноокей, поёт он. И на Песни моря тоже. Он поёт и поёт, слов нет, но есть значение. Это значит, и он обещает. Он обещает. Приветприветяздесь. Он расправляет плавники, взмахивает хвостом, чтобы привести себя в чувство, и всматривается в темноту. Он знает, что в ту же секунду, как существо его заметит, его извивающиеся конечности перестанут дрожать от страха. Оно не хочет оставаться в одиночестве. Одно извивающееся щупальце медленно ползёт по песку, мерцая голубым — того же цвета, что и глаза Нила. Нил воркует, успокаивает, протягивает руку, чтобы встретить маленькое сушество на полпути. На мгновение нежные пальцы с когтями касаются гладкой кожи Кракена, и тот отступает, а море замирает. Всего на мгновение, пока жабры Нила снова не откроются навстречу морю. Нил поёт Песнь моря. Кажется, что море и Кракен тянутся к нему с лучами солнца.

***

Нил возвращается домой и приводит с собой морского монстра. Конечно, он это делает. Эндрю качает головой, но знает, что улыбается: слишком много зубов и слишком много крови на щеках. У Кракена есть имя в песне, которую Эндрю не может спеть; имя, которое Нил дал ей на морском дне, когда их обоих скрыла тьма. Нил поёт его снова и снова, чтобы Эндрю услышал и попытался повторить. У него не получается, как бы он ни старался, поэтому они довольствуются вторым именем на мер-песне. Сето. Эндрю мало что знает о Кракене, но Сето обвивает длинными щупальцами камни и подносит их к светящимся красным глазам, которые впервые могут видеть. Она большая и будет становиться только больше. Он не знает, что она ест и сколько ей нужно еды за одно солнце. Возможно, ей, как и Гиллберту, нужно плавать, и Эндрю не знает, куда её для этого водить, особенно когда она будет расти. Но Нил медленно уговаривает ее протянуть щупальце, то самое, из которого в море всё ещё сочится медная кровь, и обматывает его мягкими водорослями, чтобы остановить кровотечение. Он нежен с ней, и под двумя длинными щупальцами, которыми она прикрывается, Эндрю видит ее глаза. Большие, красные, они смотрят на Нила так же, как и Эндрю. Она очаровательна, может признать Эндрю. Почти так же очаровательна, как Нил, когда он смотрит на Эндрю поверх хвоста, с морем на зубах и солнцем в глазах. Какую же странную группу они создали. Какую стаю. Сето протягивает любопытные щупальца и сбивает камни со стен. Нил ласково смотрит на неё, когда она вздрагивает от грохота, и тут появляется Солнышко, решительно плывущая к жабрам Нила, словно на этот раз она сможет уловить звук. Им понадобится пещера побольше. Намного больше. И он точно не будет тем, кто научит Гиллберта, как ее найти.