Тени войны

Глава 2. Видаль переступил порог мельницы, и его сразу подхватили чьи-то руки. Солдаты суетились вокруг, кричали, звали доктора, но он почти не слышал их — только гул в ушах и собственное прерывистое дыхание. — На кровать его! Быстро! — голос сержанта пробивался сквозь вату. Видаля уложили на жёсткую постель в маленькой комнате. Кто-то разрезал штанину, кто-то прижигал рану, кто-то совал в рот какую-то жидкость — горькую, обжигающую. Он закашлялся, застонал, но сознание держал крепко. Нельзя отключаться. Нельзя. Потому что в дверях стояла она. Мерседес. Та самая женщина с мельницы. Мать его будущего ребёнка. Дочь человека, которого он убил. Она смотрела на него — и в её глазах была такая ненависть, что Видаль на мгновение забыл о боли. Так смотрят на врага, на убийцу, на чудовище. Он заслужил этот взгляд. Каждой своей клеткой. — Уйдите, — прохрипел он солдатам. — Оставьте нас. — Но капитан... — Я сказал — вон! Солдаты вышли. Дверь закрылась. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как надгробная плита. Мерседес не двигалась. Стояла у двери, прижимая руки к груди, и смотрела. Только смотрела. — Ты... — начала она, и голос её дрогнул. — Ты как сюда попал? Почему ты жив? Я думала... я надеялась... — Что я сдох в лесу? — закончил он за неё. Она промолчала. Но молчание было красноречивее слов. Видаль попытался приподняться — и зашипел от боли. Голова кружилась, рана на бедре пульсировала огнём, но он заставил себя сесть. Посмотреть ей в глаза. — Там... в лесу... меня ранили. Та женщина... она очень похожа на тебя. Она знала всё. И про сына, и про меня. Мерседес вздрогнула. — Женщина, похожая на меня? — Она покачала головой. — У меня нет сестёр. Мать умерла, когда я была ребёнком. — Она знала, — повторил Видаль. — Сказала, что ребёнок жив. Пока. Мерседес побледнела. Рука её невольно легла на живот — ещё плоский, но уже хранящий тайну. — Откуда... откуда она может знать? — прошептала она. — Я никому не говорила. Даже доктор не знает. Видаль смотрел на неё и вдруг понял: он верит ей. Странно, глупо, но верит. Эта женщина не играет. Её страх — настоящий. — Мерседес... — начал он, но она резко оборвала: — Не смей называть меня по имени. Ты убил моего отца. Ты носишь форму убийц. Ты... ты сделал мне ребёнка, как скотине. Не смей. Каждое слово било наотмашь. Видаль не отводил взгляда. — Я знаю. Я всё знаю. И если хочешь — убей меня сейчас. Вон нож на столе. Я не буду сопротивляться. Она замерла. Посмотрела на нож. Потом на него. — Ты... ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее. Долгая, бесконечная пауза. Мерседес сделала шаг к столу. Взяла нож. Подошла к кровати. Видаль смотрел на лезвие и чувствовал... облегчение. Наконец-то. Наконец-то всё закончится. Эта пустота внутри, эта боль, эта бессмысленная война — всё кончится. — Ну же, — прошептал он. — Давай. Она занесла руку. И замерла. Нож дрожал в её пальцах. По щекам текли слёзы — злые, отчаянные. — Не могу... — выдохнула она. — Не могу, проклятый ты человек! Нож со звоном упал на пол. Мерседес разрыдалась, закрыв лицо руками. — Ты убил моего отца... ты враг... ты чудовище... а я... я ношу твоего ребёнка и не могу тебя ненавидеть так, как должна! Что ты со мной сделал?! Видаль смотрел на неё и чувствовал, как что-то ломается внутри. Та самая пустота, которую он пытался заполнить болью, вдруг начала заполняться другим. Её слезами. Её словами. Её присутствием. — Иди сюда, — сказал он тихо. Она подняла голову. Посмотрела на него мокрыми глазами. — Иди сюда, — повторил он. — Просто побудь рядом. Если не хочешь — я не заставляю. Но ты мне нужна. Сейчас. Мерседес колебалась. Всё в ней кричало: нельзя, нельзя, он враг! Но ноги сами понесли её к кровати. Она села на край, и он взял её руку в свою — обожжённую, в ссадинах, но тёплую. — Спасибо, — прошептал он. — Просто спасибо. --- Ночь опустилась на мельницу. Солдаты сменили караул. Где-то лаяла собака. А в маленькой комнате двое врагов сидели рядом, и тишина между ними была красноречивее любых слов. — Расскажи мне о ней, — вдруг попросила Мерседес. — О той женщине в лесу. Видаль вздрогнул. Образ Сеньоры возник перед глазами — чёрное платье, алые губы, нож, блестящий в темноте. — Она... она не человек, — тихо сказал он. — То есть человек, но... она знает то, чего знать не может. Смотрит сквозь тебя. Как будто ты уже мёртв. — Ты боишься её? — Боюсь. — Он не стал отпираться. — Впервые в жизни по-настоящему боюсь. Мерседес сжала его руку. — Я тоже боюсь. Войны. Будущего. Тебя. Себя. Он повернул голову, посмотрел на неё — на это бледное лицо в слабом свете свечи, на мокрые дорожки слёз, на губы, которые дрожали. — Я не причиню тебе зла, — сказал он. — Никогда. Клянусь. — Ты уже причинил. Самое большое зло, какое можно. Но почему-то... почему-то я всё ещё здесь. Она придвинулась ближе. Он чувствовал тепло её тела, запах трав и дыма, которым пропахла её одежда. И вдруг понял: это и есть жизнь. Не приказы, не победы, не боль. Это. — Мерседес... — начал он. — Молчи, — перебила она. — Просто молчи. И прижалась к нему. Осторожно, чтобы не задеть рану, но крепко. Так крепко, как будто он был единственным, что держало её в этом мире. --- За дверью послышались шаги. Кто-то кашлянул, поскрёбся. — Капитан, — голос сержанта. — Доктор пришёл. Сменить повязку. Мерседес отстранилась, вытерла слёзы. Встала. — Я пойду, — тихо сказала она. — Тебе нужно лечиться. — Ты вернёшься? — спросил он, и в голосе его вдруг прозвучало то, чего он сам от себя не ожидал — надежда. Она замерла у двери. — Не знаю, — честно ответила. — Но... спасибо. За то, что не умер. За то, что позвал. Дверь открылась. Вошёл доктор. Мерседес скользнула мимо него и исчезла в коридоре. Видаль смотрел на дверь долго. Очень долго. Пока доктор менял повязку, пока промывал раны, пока давал лекарство — он смотрел на дверь и ждал. Ждал, что она вернётся. Она не вернулась. Но утром, когда он проснулся, на стуле рядом с кроватью стояла миска с горячим бульоном и лежал свежий бинт. А на подушке пахло травами — теми самыми, которыми пахло от неё. Он улыбнулся. Впервые за много лет — по-настоящему улыбнулся. --- А в лесу, на том самом месте, где он встретил Сеньору, ветер шевелил опавшие листья. Чья-то тень мелькнула между деревьями — и исчезла. — Интересно, — прошептал голос, растворённый в тумане. — Очень интересно. Глаза Сеньоры смотрели на мельницу издалека. И в них горел холодный, древний огонь.