Тени войны

Глава 11. Их держали порознь. Три дня и три ночи Видаль провёл в холодном подвале бывшей комендатуры, превращённой в тюрьму. Допрашивали жёстко, но без пыток — бывший капитан, герой, не заслуживал такого обращения. Пока не заслужил. Он почти не спал. Всё думал о ней — о Мерседес, о её лице в тот момент, когда солдаты уводили её. О том, как она смотрела на него сквозь зарешёченное окно машины. О ребёнке. О будущем, которого могло не быть. На четвёртый день его привели в кабинет следователя. Тот сидел за столом, заваленным бумагами. Среди них Видаль увидел те самые донесения — почерк Мерседес. Его передёрнуло. — Садитесь, капитан, — сказал следователь, не поднимая глаз. Видаль сел. Молчал. Ждал. — Ваша жена созналась, — следователь наконец поднял взгляд. — Передавала сведения партизанам с момента вашего первого ранения. Использовала вас как прикрытие, источник информации. Приговор — расстрел. Видаль молчал. Внутри всё оборвалось, но он не позволял себе чувствовать. Только спросил: — А ребёнок? — Ребёнок... — следователь вздохнул, откинулся на спинку стула. — Если родится до казни, будет передан в приют. Если нет — разделит судьбу матери. — Вы не можете. — Можем. Военный трибунал не знает жалости. Особенно к шпионам. Видаль рванулся вперёд, но конвоиры схватили его, прижали к стулу. — Я требую встречи с ней! — Невозможно. — Тогда — с командующим. Я имею право. Мой отец воевал с ним вместе. Следователь подумал, покрутил в пальцах карандаш. Потом кивнул: — Хорошо. Командующий примет вас завтра. Но не обольщайтесь, капитан. Приговор утверждён. --- Ночь перед встречей с командующим Видаль не спал. Сидел на нарах, смотрел на маленькое зарешеченное окно, за которым медленно занимался рассвет, и вспоминал. Как она впервые вошла в его комнату на мельнице — с ненавистью в глазах. Как целовала его в ту безумную ночь. Как тащила по лесу, рискуя жизнью. Как сказала: «Я люблю тебя, идиот». Неужели всё это было ложью? Нет. Он не верил. Не мог поверить. Слишком настоящей была её боль, её слёзы, её руки на его лице. Шпионы так не играют. Шпионы не вытаскивают тех, за кем следят, из-под пуль. Значит, она говорила правду. Пыталась спасти всех. И разорвалась между долгом и любовью. Как и он сам. --- Утром Видаля привели в штаб. Командующий — старый генерал с седыми усами и усталыми глазами — сидел за массивным столом, заваленном картами и донесениями. Он жестом отпустил конвоиров и указал Видалю на стул. — Садись, капитан. Помню твоего отца. Хороший был солдат. Честный. — Был, — глухо ответил Видаль. — Ты тоже был хорошим солдатом. Пока не встретил эту женщину. Видаль молчал. Генерал вздохнул, отложил карандаш. — Я прочитал твоё дело. И её дело. Знаешь, что я думаю? — Что? — Что вы оба идиоты. — Генерал усмехнулся. — Она — потому что решила, что можно служить двум сторонам сразу. Ты — потому что полюбил врага. Но... — Он сделал паузу. — В этом есть что-то настоящее. В этом безумии. Видаль смотрел на него, не понимая, к чему тот клонит. — Я не могу отменить приговор, — продолжил генерал. — Трибунал вынес решение, и оно окончательное. Но... есть один способ. — Какой? Генерал встал, подошёл к окну. Смотрел на серое небо, на горы вдалеке. — Старый закон, ещё со времён гражданской. Если супруг закроет собой приговорённого во время казни, пули попадут в него. Она останется жива — по закону, нельзя казнить беременную, если кто-то принял наказание за неё. Норма забытая, почти не применяемая, но действующая. Видаль замер. — Вы предлагаете мне... умереть за неё? — Я предлагаю тебе выбор. Как когда-то твой отец выбрал смерть за честь. Только твоя честь теперь в другом. Тишина повисла в кабинете. Слышно было, как тикают часы на стене. — Когда? — спросил Видаль. — Завтра на рассвете. — Я согласен. Генерал медленно повернулся. В глазах его была грусть. — Ты уверен, капитан? Она предала тебя. — Она пыталась спасти своих. Как и я пытался спасти её. Мы оба делали то, что должны. — Видаль встал. — Я люблю её. И я хочу, чтобы наш сын жил. Генерал кивнул. Подошёл к столу, достал из ящика старые, потёртые часы — такие же, как у Видаля. — Твой отец подарил мне эти часы перед смертью. Сказал: «Если мой сын когда-нибудь попадёт в беду, напомни ему, что честь бывает разная». — Он протянул часы Видалю. — Ты выбрал правильно, мальчик. Иди. Видаль взял часы, сжал в руке. — Можно мне увидеть её? В последний раз? — Будет тебе последняя ночь. Вместе. --- Его привели в камеру Мерседес под вечер. Она сидела на нарах, обхватив живот руками, и смотрела в стену. Услышав шаги, вздрогнула, обернулась — и вскочила, бросилась навстречу. — Видаль! Ты здесь! Ты жив! — Жив, — он обнял её, прижал к себе так крепко, как будто хотел, чтобы они стали одним целым. — Я здесь. — Что с нами будет? — Она плакала, уткнувшись ему в грудь. — Нас убьют? А ребёнок? Наш малыш? — Тихо, тихо. — Он гладил её по спине, по волосам, чувствуя, как дрожит её тело. — Всё будет хорошо. Я всё устроил. — Что ты устроил? — Она отстранилась, вглядываясь в его лицо. — Что ты задумал, Видаль? Он молчал. Только смотрел на неё — жадно, запоминая каждую чёрточку, каждую морщинку, каждый блик в её глазах. — Не думай об этом, — сказал он наконец. — Просто будь со мной. Эту ночь. — Видаль... — Она поняла. Глаза её расширились от ужаса. — Нет. Ты не сделаешь этого. Не смей! — Мерседес. — Он взял её лицо в ладони. — Послушай меня. Я люблю тебя. Больше всего на свете. И я хочу, чтобы ты жила. Чтобы наш сын жил. Это единственное, что имеет значение. — А я без тебя не хочу! — закричала она, забилась в его руках. — Ты не имеешь права! Не имеешь! — Имею. — Он прижал её к себе, не давая вырваться. — Потому что это мой выбор. Первый настоящий выбор в моей жизни. Не приказ, не долг, не честь. А просто — любовь. Она замерла. Потом обмякла в его руках, разрыдалась. — Я не смогу без тебя, — шептала она. — Не смогу. — Сможешь. Ты сильная. Самая сильная, кого я знаю. Ты вытащила меня из леса, когда я умирал. Ты спасла меня столько раз, сколько не спасла бы ни одна армия. Ты справишься. — А наш сын? Он будет расти без отца! — У него будет ты. И моя память. Расскажи ему обо мне. Не как о капитане, не как об убийце. Как о человеке, который любил его мать больше жизни. Мерседес подняла на него заплаканные глаза. — Я никогда не перестану тебя любить. Никогда. — Знаю. — Он поцеловал её. — И я тебя. --- Ночь они проговорили. Вспоминали всё — как встретились впервые, как ненавидели, как полюбили. Как он просил её остаться в ту первую ночь. Как она тащила его из леса, ругаясь и плача. Как они мечтали о будущем, о доме, о детях. — Назови его Хайме, — сказал Видаль под утро. — В честь моего деда. И расскажи ему... расскажи, что я всегда буду с ним. В каждом его шаге, в каждом вздохе. — А если девочка? — спросила она, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. — Тогда Эсперанса. Надежда. Потому что ты — моя надежда. Рассвет заглянул в окно камеры. Серый, холодный, неумолимый. — Пора, — сказал Видаль. Она вцепилась в него, не желая отпускать. — Не уходи... пожалуйста... — Я с тобой. Всегда. Солдаты вошли, разняли их. Мерседес кричала, рвалась, но её держали крепко. — Я люблю тебя! — крикнула она напоследок. Видаль обернулся, улыбнулся ей той самой улыбкой, которую она так любила — кривой, из-за шрама, но бесконечно родной. — И я тебя. Живи.