Другой человек

Многие говорят, что люди в разных обществах ведут себя совершенно по другому. Мол, человек подстраивается к социуму в зависимости от того, кем он хочет показаться. Таким образом, какой-нибудь тиран-отец, который постоянно пиздит своиз детей, на людях может быть самым порядочным на всем белом свете семьянином, который готов оторвать за жену голову, а за детей руки. А еще, когда обычно весёлый и активный, самый болтливый из компании человек, как только приходит домой, сразу же втыкает в уши наушники и молчит следующие пару дней, не желая общаться даже с мамой, пытаясь восстановить социальную батарейку после резкого упадка заряда. В общем, самая обычная психология. В этом никогда не было ничего страшного, нет. Ровно до того момента, пока ты понимаешь все эти штучки. Конечно, если ты глупый ребенок, который никогда не интересовался таким даже для собственного развития, в попытках найти то, что можно поставить на фон, пока ешь, это проблема. И тебе может казаться, что все идет не так, как надо. К примеру, ты никогда не поймешь детей, которые осуждают и искренне бояться каждого строго взгляда от того самого самого семейного семьянина. Ты будешь закрывать глаза на все это, как бы принимая участие. Нет, ты не будешь напрямую участвовать, ни в коем случае. Но своим непонимаем и молчанием ты будешь буквально кричать о том, что поведение того уебка – норма, которой стоит придерживаться. Ах да, к чему это? Жираф – счастливый отец трёх детей, муж, состоящий в полиаморных отношениях. Он работал в местном драматическом театре, был достаточно известным актёром и никогда не был обделён вниманием. Иногда казалось, что в театре, кроме самого жирафа, никого никогда и не было. Многие приходили на спектакли только ради того, чтобы увидеть пятнистого на сцене. Не важно кого он играл: главного героя, красивого дворянина, у которого из положительных качеств только умение спать и никому не мешать храпом. Или же, он играл второстепенного персонажа, у которого времени на сцене – две с половиной минуты. Это было абсолютно не важно, ведь талант пропить нельзя. Парень с улыбкой до ушей принимал все подарки, похвалу и аплодисменты. Цветы раздавал по пути домой местным бабушкам, которые, по его мнению, выглядели слишком грустными. Конфеты и остальные сладости сначала проверял на наличие острых предметов внутри, а только потом отдавала своим любимым детям, который с удовольствием ждали момента, когда же папа-актёр отдаст им все сладости. И близко к сердцу принимал только похвалу от собственных мужей, которые присутствовали на каждом спектакле. Ну ладно, не каждом. Модди считал нерациональным ходить на представления, где Жирафа почти нет. И Пугод абсолютно поддерживал эту мысль, ведь сам по себе никогда не был любителем театров и атмосферы внутри. Но актёр никогда не обижался. С улыбкой и довольно виляющим в разные стороны хвостом соглашался, кивал головой, а потом начинал виснуть на парнях, обнимая, требуя ещё больше влажных поцелуев и прикосновений то к запутанным кудрям, то к эрогенным основаниям рогов и ушей. Но стоило ему попросить чуть-чуть свободного времени, чтобы, как он выражался, морально отдохнуть в тишине от всего шума, который в моменте начинает ужасно доставать.. Вообще, все это было ужасно. Ужасно то, что Жираф обманывал и своих мужей, и детей, и всё окружение, которое знало его как, порядочного, улыбчатого, ответственного и весёлого мужчину. Но, Рафа это не волновало. Не волновал сам факт обмана, ничего. Его главной задачей в такие короткие перерывы являлось полное заливание глаз алкоголем. Он хотел забыться здесь и сейчас. Не вспоминать про шумную сцену, про, возможно, отравленные конфеты, про скучных мужей, про надоедливых детей. Он хотел забыться. И все. Деб с улыбкой ждал парня. Он всегда был рад другу. Был рад выслушать все жалобы, параллельно подливая алкоголь в рюмку, а в огонь масло. Иногда даже оставлял мерзкие шутейки про того же Борю или Пугода, а иногда сразу про двоих. И, на самом деле, в любой обычной ситуации Раф бы накинулся на друга, дабы набить ему ебало за длинный язык. Но в моменты отдыха парень был согласен. Он лениво кивал головой, улыбался осторожно, параллельно опустошая уже пятый шот. Выступление выдалось, мягко говоря, потным. Прямо во время спектакля одного из главных актёров начало тошнить. И все бы ничего: стандартная ситуация. Мол, девушка перенервничала, ещё не привыкла к частым выступлениям, нормально. Но она же в действительности начала блевать. Сначала пару раз добежала до общего туалета, потом до туалета в своей гримёрке. А потом, не успев среагировать, наблевала прямо на общую вешалку со всеми костюмами, которые должны были оказаться на актёрах буквально через считанные секунды. Честно, Жираф не брезгливый. Чего только стоил тот факт, что он стабильно доедал за своими детьми: слюнявое, пережеванное. Ну, а чего добру то пропадать? Но после увиденной картины ему самому стало плохо. Настолько, что следующим оказался в кабинте туалете – соседней от той, в которую блевала девушка. Огромное спасибо опытным гримерам, ведь именно благодаря им ситуация была достаточно хорошо обыграна: новые костюмы доставлены через считанные секунды, а на сцену, вместо пострадавшей от позора и стыда девушки, вышла дополнительная актриса, которая и была заготовлена специально для подобной ситуации, Потом сам Жираф забыл несколько реплик. Ничего страшного, с кем не бывает. Верно ведь? Но для достаточно опытного актёра это было сравнимо с ударом ниже пояса. Он играл ту же роль, которую сыграл в свой самый первый раз, как только оказался на сцене, под светом проекторов и внимательными взглядами зрителей. Парень знал буквально каждую реплику наизусть. Его могли разбудить хоть в час, хоть в два, хоть в три ночи. И он бы без единой запинки рассказал то, о чем его просят. Ты только попроси, серьезно! А сегодня... Словно какая-то муха укусила, причем весь актёрский состав. Да и в целом представление не понравилось никому. Даже самим зрителям. Пугод, пришедший в одиночку, чтобы вспомнить, как выглядит его муж на сцене, после представления по плечу погладил осторожно. — У вас что-то случилось в коллективе, Раф? Честно, это было ужасно. Прямо ужас ужасный. Я никогда не видел, чтобы ваши актёры настолько сильно лажали. Будто никому из вас это не было интересно. Или, наоборот. Вы в первый раз в жизни были на сцене, никто не знал слов и смысла постановки, — Пугод тараторит, всегда. И Жираф в моменте научился понимать абсолютно все сказанные слова, по большей части, ничего не слушая. И все слова имели значение – это ведь, как никак, критика. А еще, достаточно конструктивная и правдивая. Сам Раф это прекрасно понимал. Но осознавать не хотел. От шляпника слова прозвучали особенно обидно, это было впервые. Никогда раньше он не воспринимал какие-либо слова настолько близко к сердцу. А вся тирада, выданная Пугодом, была сравнима с выстрелом из гранатомёта, причем стреляли не пулей, а ядерной боеголовкой, желая прикончить цель с первого раза. — Не знаю. Иногда и на старуху бывает проруха. В следующий раз отработаем гораздо лучше, честно. Могу даже кого-нибудь из вас на репетицию позвать. Чтобы вы конструктивно все объясняли и так далее, — Жираф осторожно улыбнулся, но прикосновение от мужа показалось мерзким. Кажется, что-то идет не так. — Как скажешь. Ты же знаешь, что если у меня будет выходной, я с удовольствием с тобой пойду куда угодно, хоть на край света, — Пугод улыбнулся осторожно, а потом продолжил движение. Он направился к выходу из здания, оставив Рафа одного в помещении. У Жирафа сегодня ещё один спектакль. Через два часа. Февральский день выдался таким же беспросветным, как и предыдущие недели. Небо висело низко, тяжелой свинцовой крышкой, не обещая ни проблеска солнца. Сквозь мутную пелену пробивался лишь бледный, водянистый свет, больше похожий на обещание рассвета, которое так и не сбылось, чем на настоящее солнце. Снег, что выпал еще в декабре, давно утратил свою чистоту, превратившись в грязно-серую массу, местами сдобренную лужами талой воды и островками льда, коварно подстерегающими под тонкой пленкой влаги. Каждый шаг по этой рыхлой, скользкой поверхности был испытанием, оставляя на обуви липкие, противные следы. Резкий, пронизывающий ветер не столько дул, сколько царапал лицо, высасывая остатки тепла из-под воротника и забираясь под одежду, неся с собой запах сырой земли, прелых листьев и замерзшей безысходности. В воздухе висела какая-то затхлая сырость, от которой казалось, что сам воздух пропитался холодом и тоской. Звуки города были приглушены, словно поглощены этой промозглой мглой, создавая ощущение изоляции и одиночества. Это был тот самый февраль, когда природа, кажется, устала от собственных усилий и просто сдалась, оставив мир в состоянии затяжной, мутной агонии. Каждый вдох был тяжелым, каждый шаг — вязким. В таком дне не было ничего, что могло бы обещать хоть крупицу радости или надежды. Только предвкушение чего-то неизбежного и такого же серого, как окружающий пейзаж. На ветвях редких, облетевших деревьев, где еще держались остатки снега, он больше походил на серый налет, чем на пушистую белизну. Сизые, безрадостные вороны, сбившиеся в кучки, казались частью этого унылого пейзажа, их карканье – отрывистые, грубые звуки, лишь подчеркивающие общую тишину. Даже облака, если их можно было так назвать, казались не живыми, а скорее застывшей, бесформенной массой, неспособной к движению или переменам. Единственными яркими пятнами были редкие, почти потухшие огни в окнах домов, которые, казалось, лишь подчеркивали холодную, неприветливую внешность окружающего мира. Внутри же, за этими окнами, могло происходить что угодно, но снаружи, в этом февральском дне, царила лишь серая, тягучая неопределенность. Чувствовалось, что время замедлилось, будто сама реальность застряла в этой грязи и сырости, отказываясь двигаться дальше. И в этом медленном, тоскливом движении не было ничего, что могло бы намекнуть на благоприятный исход. Только бесконечное ожидание чего-то, что, скорее всего, окажется таким же неприятным, как и этот день. Дорога под ногами превратилась в жирную, лоснящуюся жижу, которая хлюпала и чавкала при каждом шаге, словно пытаясь удержать, засосать в себя любого, кто осмелился выйти из дома. Это была не просто талая вода со снегом — это была концентрированная городская нечистота: смесь соли, мазута и многомесячной пыли, обнажившаяся во всей своей неприглядности. Грязь не выбирала жертв; она ровным слоем ложилась на дорогие туфли и стоптанные ботинки, стирая между ними разницу, делая всех одинаково приземленными и жалкими. Воздух стал тяжелым и вязким, его хотелось не вдыхать, а выплевывать. В нем отчетливо слышался запах ржавого железа и застоявшейся воды в водостоках, которые не справлялись с февральской оттепелью. Капающая с карнизов вода не звенела, как весенняя капель, а тяжело шлепалась в лужи, напоминая звук падения чего-то мертвого. Сквозь этот серый туман прохожие казались тенями, застигнутыми врасплох в момент позора. Они прятали лица в шарфы, избегали встречных взглядов, словно каждый из них нес в себе какую-то тайную вину, такую же липкую и неистребимую, как эта слякоть под ногами. В этом дне не было места для честности или благородства. Казалось, что сама почва под городом подгнила, и теперь всё, что строилось на ней — отношения, обещания, надежды — начало медленно погружаться в этот бесформенный коричневый кисель. Горизонт окончательно размылся, превратив город в замкнутую серую коробку, из которой не было выхода. И если где-то за пределами этой пелены существовало чистое небо и сухая земля, то здесь, в эпицентре февральского безвременья, в это верилось с трудом. Было ясно одно: любой поступок, совершенный в такой день, будет иметь привкус этой грязи, и любая попытка остаться чистым заранее обречена на провал. Жираф быстрым шагом направлялся к давно знакомому месту. Он уже наизусть заучил тропу к многоэтажному строению, среди квартир которого была и квартирка Деба. Ничем не примечательная, обычная, холостяцкая квартира. Внутри царил минимализм, но отсутствие уюта всегда бросалось не только в глаза, но и в общее ощущение. Там никогда не было комфортно находиться. Но обстоятельства вынуждали выходить из собственной зоны привычек и комфорта, лишь бы забыться-забыться-забыться-забыться. Раф стучит несколько раз костяшками исхудавших пальцев. Кажется, он почти не попадает по дереву. Но дверь открывается, причем достаточно быстро. Складывается такое ощущение, что друг актёра сидел под дверью и ждал, буквально отсчитывая секунды, минуты и часы до такого долгожданного стука. Их маленького, но множества. — Привет! — с радостной улыбкой отвечает Деб, не успев открыть дверь до конца. Но как только видит чужое недовольное ебало, сразу же запихивает свою радость гостю куда-нибудь подальше. Настолько подальше, что лицо мгновенно становится таким же недовольным. Считай пантомима. Раф устал. Сейчас ему, в действительности, нужна лишь тишина. А еще, несколько десятков шотов алкоголя. А еще, Деб, который с удовольствием выслушает все жалобы, покивает головой и с начнет говорить какие-нибудь гадости про семью Рафа. Ну так, для галочки. А что, актёру можно, а Дебу – нет? Парень разувается шустро, носком кроссовок наступая на их же пятку. А потом, стягивая куртку прямо на ходу, направляется в зал. Там его ожидает несколько рюмок, две бутылки достаточно крепкого алкоголя, несколько видов закусок. А еще, включённый телевизор. Правда, еще не до конца настроенный. Экран показывает меню приложений. Сейчас парни выберут, что поставить на фон: тихую музыку или громкий боевик, а потом начнут диалог. Жираф плюхается в кресло-мешок, а как только видит пульт от телевизора, сразу же хватает его и нажимает на красную кнопку. Экран мгновенно гаснет, в комнате становится немного темнее. Актёр откидывает голову назад, шейные позвонки непроизвольно хрустят, заставляя прищурить глаза. Напротив садится машинист. Он с интересом вскидывает брови, не понимает, что же могло случиться настолько плохого, что настроение женатого мужчины упало настолько сильно. Настолько, что ему не хочется банально слушать музыку и здороваться при встрече, что должно казаться достаточно банальным и обыденным действием. — Ну? — единственное, что может спросить парнишка, прежде чем с хлопком открыть бутылку коньяка. — Это пиздец, — кратно, но одновременно с этим достаточно многословно отвечает Раф. Он укладывает руки на лицо, вжимает пальцы в собственные глаза до ярких точек. Кажется, ему настолько неприятно, что хочется застрелиться. Желательно, здесь и сейчас, не дав и шанса на жизнь. — Насколько все плохо? — Деб спрашивает обыденно. Так, обычно, начинается большинство их диалогов. Но сегодня атмосфера совсем другая. Настолько, что парня в моменте передергивает. Но это совсем не мешает ему потянуться за рюмкой и налить туда пятьдесят граммов алкоголя. — Ужасно. Блять, у меня на работе такой пиздец! У нас короче новая актриса, ещё зелёная, только-только выпустилась из какого-нибудь новомодного театрального колледжа! Перенервничала, и прямо во время спектакля, ровно на начале второй половины, начала блевать! — Жираф звучит грозно. Он машет руками и хмурит брови. Деб, являющийся эметофобом, щурится неприятно, губы кривя. А потом шот протягивает, задавая следущий вопрос. — Прямо на сцене, что-ли? — Сука, еще не хватало ей на сцене начать блевать. Спасибо, что нет. За кулисами. Перед этим она, оказывается, несколько раз успела добежать до туалета. И никому, вообще никому не сказала о своем самочувствии. Сидела бледная, под килограммом грима и все. Встала, хотела побежать в туалет, да не успела. Обблевала, короче, всю стойку с костюмами! Представляешь? И наши костюмы, и для других актёров. Вообще все то, что весело на вешалке. Слава Богу, гримёры были опытные. Они очень быстро принесли запасные костюмы, привели запасную актрису, накрасили её и все прошло более или менее. Правда, работа... Это ужас, Деб! — Жираф начинает театрально хныкать. Не зря же актёр, да? А потом залпом выпивает шот, потягиваясь за кусочком огурца. — Ну так, а что может быть хуже блюющего за кулисами человека? Два таких? — предположение звучит максимально глупо, но логично. — Не дай, блять, Бог. Ты что? Я бы прямо там кони двинул, клянусь. Нет. Просто актёры, да и я в том числе, как-то раскисли после этого. Игра была отвратительная. И, блять, ебаный еще Пугод! — Жираф губы обиженно дует. У него есть на это весомые основания и причины, никто ругать парня за излишнюю эмоциональность не будет. — А он то что успел сделать? — Деб скептически брови вскидывает, снова кукожась. Вот кого-кого, а Пугода он терпеть не мог. Просто не его человек. Вот и все. — Он же все это время на спектакле был. Оценивал. А после ничего мне хорошего не сказал. Ну, протараторил только то, что отыграли ужасно, причем все, включая меня, и что мы уебки конченные, играть не умеем. — Прямо так и сказал? — удивляется, искренне, Деб. Даже глаза по пять копеек делает. — Не, ну я так... Образно. Главную суть передал. Но ты же знаешь, какой Пугод. Он любой хуйни наговорит, чтобы казаться святым. Мол, не такой уж и плохой. Просто наговорил много, а это я тупой, ничего не понял. Деб усмехается, а потом говорит. — В последнее время ты ровно точно так же тараторишь. Мне аж страшно, что совсем скоро ты превратишься во второго Пугода. Давай, пожалуйста, без этого? Нет у меня фетиша на твоего мужа и его постоянную болтовню, пожалуйста, — вроде шутка, а вроде оскорбление. Но если честно, Рафу все еще плевать. Настолько плевать, что он усмехается, головой кивая. Кажется, он проглотил оскорбление своего мужа и согласился с этим. Только актёр открыл свой рот, чтобы добавить еще что-то, как в кармане джинс завибрировал его телефон. Парень, если честно, нехотя достал гаджет из кармана. На экране красовалась фотография его старшего сына – Кшиштофа. Чуть выше подпись – «Сынок» — Блять, ещё дети заебали. Ей Богу! — парень хмурится. Делает вдох, следом выдох. А потом прислоняет палец к экрану гаджета, проводит вверх подушечкой фаланги, прикладывает телефон к уху. — Алло! — слышится детский голос. — Алло, — голос отца звучит в разы холоднее и спокойнее, что очень несвойственно для парня. — Привет. А ты отдыхаешь после выступления, да? А ты скоро домой приедешь? — несколько вопросов подряд для старшего сына – норма. Но далеко не для отца. — Не знаю еще. Как пойдёт. А вообще, я буквально только что зашел в здание. Что случилось? — голос парня агрессивен. Такое ощущение, что Жираф готов накинуться на собственного сына прямо здесь и сейчас, через экран мобильного телефона за то, что отвлекает его от более важных дел. — Да мы просто, ну, — мальчишка сразу становится тише. Дети слышат все, и чувствуют ровно так же все. И агрессию в голосе отца, еле уловимую, но агрессию, он услышал. — Ну, что вы? Блять, Кшиштоф, давай быстрее! — агрессивный голос переходит в крик. А глаза почти кровью наливаются, настолько сильно парень зол и готов порвать кого угодно. — Нет, ничего. Прости, пожалуйста, что побеспокоил! Жираф вздыхает устало, прямо в трубку. Он наживает на кнопку выключения телефона, а потом кладет гаджет на свои колени. — Ну? — снова слышится от Деба. — Баранки, блять, гну! Хотя бы ты не заебывай, ну, пожалуйста. Мне Пугода и Кшиштофа хватило по самое, нахуй, горло. Так заебали, клянусь. Я такими темпами разведусь и детей оставлю. Пускай сами все делают, мне похуй, — Жираф звучит как никогда серьезно. Он слишком зол и от этого не может адекватно соображать. Он готов сказать любую пакость, которая обидит кого угодно. И это будет продолжаться до тех пор, пока он не успокоится. Либо же, ему не вломят пизды. — А на меня то ты чего орешь? Я не твой муж, не твой ребенок. Давай спокойнее, а? — кажется, крики уже начинают заебывать и самого Деба, который обычно в такие ситуации и моменты ведёт себя гораздо более спокойно. — Прости, — звучит от Рафа чуть тише. Видимо, понял, что начал перегибать палку. По крайней мере, в отношении к Дебу. Он то, в действительности, что сделал актёру, помимо того, что внимательно слушает и поддерживает его каждый ебаный раз? Экран телефона включается снова. И таки же все еще висит фотография сына. Там же подпись. То, как записан старший у актёра. И ниже цифры. 4:32 Ровно столько идет запись, которую обязательно включат на похоронах Жирафа. Конечно, если его похоронят, а не закопают на даче. Парень шипит. — Ебучий, нахуй, случай. А потом подставляет телефон к уху. — Алло, Кшиш? Маленький мой, ты тут? В ответ парень слышит только всхлипы. Причем, не детские. Очень похожие на Моддичатовские. А потом звонок сбрасывается. — Ебаный рот.