Hollow Blue

На свете не так-то много вещей, которые Сатору не может получить. Это потому что он особенный. Был рожден в одном из самых богатых кланов Японии. Может, не самом известном, и все же — денег всегда хватало. В детстве за Сатору бегало сразу шестеро слуг. Они кружили вокруг него, оберегая от любой напасти, от дурных взглядов, от недоброго шепотка, и со временем превратились в вещи. Сатору их просто расчеловечил — может, так сработала психика, потому что, когда убивают твою няню, а тебя берут в заложники ради выкупа, затем убивают вторую, третью... В общем, любви на них не напасешься. Они всегда были вещами — ну прямо заводные куклы, с угодливыми улыбками, вечно в поклоне, а в глазах жадность. В конце концов, кто не хотел понравиться юному наследнику? Когда Сатору был в хорошем настроении, он делился подарками, когда злился... тех, кто умудрялся подпортить и без того поганый день, того сразу увольняли. В общем и целом, какого-то объективного отношения к себе можно было не ожидать. И это еще больше подпитывало его эгоизм, раздувало до размеров Черной Дыры, не меньше. Он сам был такой — огромная воронка наглости, обаяния юности, такой красивый, что люди шеи на улице сворачивали, чтобы обернуться ему вслед и еще раз глянуть напоследок. Его хотели за семейное наследство, за красоту, даже за недоступность — в конце концов, девчонки из школы вечно пытались его оправдать, как-то исправить, даже когда Сатору творил самую настоящую херню. А он творил. О... это было лучшее время его жизни. Он, Сугуру и Шоко. Неразлучное трио, вечно участвовавшее в любых передрягах. Синоним полного пиздеца. Но, увы, счастье не может длиться вечно. Сугуру погиб, по его вине. Шоко... стала врачом. А Сатору Годжо, наследник одного из богатейших дзайбатсу, которому прочили кресло директора Ничигин (да-да, главного банка Японии), стал наемным убийцей. И это не было какой-то блажью скучающего богатенького мальчика. Просто Сатору в какой-то момент понял, что некоторым людям мало отдать все, до последней йены ползать на коленях в притворстве. Они не раскаются. Смерть — это единственное, что способно заставить их замолкнуть. Именно так он бы поступил с самим собой когда-то. Пуля в висок и кровавое месиво вперемешку с мозгами на дорогущем персидском ковре. А сейчас уже поздно, и вот он, тот самый одинокий волк в ночи, в сияющей белым шкуре, все рыщет в поисках новой добычи. Сладкой до одури на зубах.

***

Он знает тех, кого ему приходится убивать. Кого ему НРАВИТСЯ убивать. В самом процессе охоты — выслеживание, погоня и, наконец, кровавая расправа — столько удовольствия. Так что неудивительно, что Масамичи подкидывает ему самые сложные дела. Как это, последнее, например. Итадори Сукуна, Итадори Джин, Итадори Васукэ. Еще одно знаменитое имя когда-то лет сто тому. Только не дзайбатсу, не законопослушный конгломерат, а попросту головорезы. Якудза. Хищники не менее опасные, чем сам Сатору. К сожалению, Сукуну достать не получится, он пропал, скорее всего, прячется, прекрасно понимая, сколько за его шкуру обещают на черном рынке. Сатору бы взялся за это все, но времени придется угробить с пару лет жизни. Или больше. Потому что Сукуна уже вполне возможно носит не только чужое имя, но и чужое лицо — пластическая хирургия в последнее время творит чудеса, взять тут же Корею. Нет, маньяк и психопат вроде него не способен затеряться в толпе, рано или поздно выдаст себя, но Сатору нужно заполучить свою жертву уже сегодня, сейчас, поскорей. Итадори Джин — черная овечка в стаде волков, уже мертв. Остается Васукэ, старик, не способный спастись даже от падающей с крыши сосульки. На данный момент в больнице. Умирает — от старости, от рака, и, скорее всего, унесет с собой все секреты клана Итадори. А их много — там сплошное насилие, реки крови, Сукуне одинаково нравятся мужчины, женщины и дети. Нравится их убивать. А где один Итадори, там и все, так что старикан не безгрешен. Один только Джин смотрит на Сатору с фотографии каким-то удивительно умиротворяющим взглядом. Как будто у него за душой нет никаких секретов, как будто она вся чиста. Забавно, что он вроде как близнец Сукуны, но они совершенно разные. Ну, возможно Джина он бы пощадил. Возможно. Сатору задумчиво постукивает пальцами по столу, по разложенным фотографиям из папки с названием Итадори. А затем пишет Масамичи одно слово. "Возьмусь." Интересно, кто убил Джина — Сукуна? Старик, чтобы тот не выдал семейные тайны? Это будет интересно. Он как Ранпо Эдогава, такой вот детектив с пистолетом, копается во всем этим дерьме, чтобы не было скучно.

***

А потом как-то становится вообще не до всего этого. Сукуна и его руки по плечи в крови невинных детишек, дышащий на ладан старик Васукэ, которого проще всего было убить в больнице, но каким-то чертом тот поперся домой — небось, чтобы перепрятать свои грязные секретики, и даже взгляд Джина Итадори с фотографии на полке... Зато есть мальчик. Подросток. Школьник. Розовые волосы — семейное достояние, цвета лепестков сакуры или нежнейшего моти из комбини, такого, что тает от первого укуса во рту. Глаза — карие, светлые, и, наверное, на свету такие будут сиять золотым блеском. И взгляд — бешеный. Сатору понятия не имеет, как упускает его во время слежки в больнице, видимо, потому что старик Васукэ все гнал того взашей, учиться или чем-то еще полезным заниматься. И впервые толком встречается с Юджи — Ю-ю-юджи, ЮджиЮджиЮджи... до чего же сладкое имя, словно выдох, дуновение ветра с лепестком сакуры на губах — уже на месте работы. В момент, когда старикан Итадори отдает свой последний вздох, а кровь растекается по татами. И тут Сатору теряется. Уйти, остаться, убить, оглушить и забрать себе, вариантов множество, но все решает один момент. Юджи видит его глаза — а глаза у Сатору, надо сказать, особенные. Голубые. Мутировавший ген, приводящий к ранней слепоте, астигматизму, альбинизму, а ему подаривший просто безумно прекрасный взгляд. И это та самая буря, искра, безумие. Он должен был убить его. В назидание роду Итадори, в качестве послания Сукуне, как завершение задания, ну и чтобы потом на Сатору не вышли — из-за вот этих его глаз. Но не убивает. Стоит, замерев, и сердце колотится как шальное. Не дышит даже. Палец все еще на спусковом крючке, но внезапно в голову приходит мысль, что если он все же выстрелит, то следующая пуля достанется ему самому. Потому что во всем мире не будет настолько идеальной вещи, как эта. Та, что достанется Сатору Годжо, если он будет достаточно жадным. А Сатору жадный. Голодный, как чертова Черная Дыра, безутешно пустая, после смерти Сугуру. Он поймает этот выдох — Ю-ю-юджи — и сохранит для себя. Для этого нужно всего лишь немного подождать.

***

Он увлекается этим — следит за Юджи, когда тот стоит в полном одиночестве на похоронах своего деда. Сукуны поблизости нет, никому нет дела до этого паренька, что даже отлично. Никаких друзей. Никаких родственников или опекунов. Сатору следит за ним издалека, когда Юджи мелькает в окне школьного класса — его заметные розовые волосы ни с чем не спутать. А потом Юджи нанимается на подработку в комбини, неподалеку от дома, и вот тогда Сатору не может себе отказать в удовольствии любоваться им вплотную. Наступающие холода только в плюс, всегда можно замотаться шарфом по самые брови, а заметные голубые глаза он прячет за темными очками. Пару раз даже трость берет с собой, постукивая перед ногами, как самый настоящий слепой, чем приводит в священный ужас Ичиджи, своего водителя, которому только дай поволноваться. Он заявляется в самое позднее время, когда Юджи уставший и по большей части сидит за стойкой и клюет носом или бесконечно переписывается с кем-то в телефоне. Подростки, что с них взять. Но наверняка это что-то безобидное — Сатору прекрасно знает, что у парня никого нет. Ни подружки, ни... Кого-то особенного, вроде него. Слежка-маскарад затягивается, Сатору снимает квартирку неподалеку от комбини, где даже не спит, чаще всего, просто заваливается, чтобы переодеться. Он хранит монетки с покупок в вазочке, помнит все те немногословные фразы, которые Юджи ему обронил, но этого мало. Этого чертовски мало, дыра внутри, жадная и голодная, все разрастается. Там должно быть то, чего у Сатору давно уже не было. Личная игрушка, вещь, которую он выбрал для себя и которой не поделится, запахи волос и пота, звуки шепота, стоны и смех, улыбки, предназначенные только для него, прикосновения и объятия. Все это нельзя заполучить просто захаживая по вечерам в комбини и закупая ненормальные запасы сладостей — потому что Сатору ЧЕРТОВСКИ голоден. Или есть взять и выкрасть Юджи и засунуть к себе в подвал — это не сработает, потому что у людей хрупкая психика, и она крошится, если ее пытаться сдавливать, придавая неудобную форму. Потому что Юджи не психопат, вроде своего дяди. Он как и его отец, нечто особенное. Идеальная чистота. Невинный. Но уже открытый ко всему новому, как и все подростки. Так что, все, что делает Сатору, стоит того. Несколько тычков под ребра и оторванный рукав пальто, синяк на лице — о, клан Годжо пеной изо рта бы изошелся из-за любой раны — и даже жар, поднимающийся откуда-то изнутри и путающий разум. Может, во всем вина Юджи, который тащит его к себе домой, позволяющий Сатору уткнуться носом ему в воротник, вдыхая запахи. Или, что он слишком долго просидел на снегу, дожидаясь. Охотясь. Подманивая к себе. — Ю-у-у-чан, — лишь один раз Сатору позволяет себе эту вольность. Они еще познакомятся по-настоящему. Как впервые. Назовут друг другу имена. Выберут подходящие обращения. Но близость слишком кружит голову, и жар заставляет его вести себя слишком вольно. Хорошо, что хоть глаза замотал повязкой. Иначе Юджи бы точно испугался. Как тогда, в момент убийства. А потом они вдвоем оказываются на одном футоне, и голова кружится, мысли путаются, теряются на полпути, но есть рука, придерживающая Сатору за подбородок, чтобы выпить что-то горькое, его желание задушить Юджи в своих объятиях, чтобы только не отпускать. Есть сон, горячечный, безумный, где Сатору смотрит, как его погибший друг, первая любовь, приставил ему ко лбу пистолет и улыбается, нажимая на курок. Может, это напутствие? Охота начинается. И Сатору садится на постели в темноте, посреди этого вороха из одеял и собственного пальто. Температура спала, и мозг снова соображает. Всей грудью он вдыхает царящий в чужой комнате запах, запах Юджи, его шампуня, его пота, слегка приспускает повязку с глаз, чтобы видеть, и наклоняется к спящему подростку рядом. Тот свернулся в клубок, лицо напряженное даже во сне, будто видит кошмар. Мягко, осторожно Сатору поглаживает самыми кончиками пальцев по его щеке — следя за тем, как Юджи хмурится и бормочет что-то спросонья, а затем тянется за его прикосновением, словно это какой-то дар. Одиночество — вот, что их роднит. Что притягивает их друг другу, это как красная нитка на мизинцах, которая наконец звенит, разрезая пространство. — Я тут. Больше не надо грустить... — он гладит парня по макушке, по розовым спутавшимся во сне вихрам. — Я никуда не пропаду, слышишь? Обещаю. Не как твоя семья. Вещи, которые Сатору Годжо все же смог заполучить, он никому не отдаст. Они скорее сломаются в его руках, раскрошатся в его зубах, так сильно он стискивает свою добычу.