Статика.

Вашингтон встречал Кавеха привычной для ранней осени серостью. Небо, затянутое плотным одеялом облаков, давило на плечи, но Кавех давно перестал замечать этот постоянный полумрак. Он вообще много чего перестал замечать, когда жизнь превратилась в бесконечный поток дедлайнов, встреч с заказчиками и правок в чертежах. Сигарета, зажатая в зубах, уже почти догорела, обжигая фильтр. Кавех стоял на балконе своей съёмной квартирки в Капитол-Хилл, опершись локтями на перила, и смотрел, как внизу, по Пенсильвания-авеню, ползут разноцветные жуки машин. Он любил этот район. Здесь было шумно, здесь пахло жизнью, здесь можно было в любую забегаловку забежать за кофе и наблюдать за людьми. Это питало его. В отличие от стерильной тишины пригородов. Телефон, брошенный на обеденный стол внутри, разразился вибрацией и сложной мелодией, которую Кавех поставил когда-то давно, в приступе ностальгии. «Тигнари» Кавех глубоко затянулся, бросил окурок в переполненную жестяную банку из-под оливок (в качестве пепельницы) и, поёжившись от прохладного ветра, зашёл внутрь. Квартира встретила его беспорядком творческого человека: рулоны ватмана громоздились в углу, на столе высилась стопка книг по ландшафтному дизайну, а на спинке стула висела рубашка, которую Кавех так и не собрался повесить в шкаф. — Йо, Тигр, — он смахнул экран, принимая вызов, и плюхнулся на видавший виды диван, поджав под себя ногу. — Какие люди и без охраны. — Не язви, — голос в трубке был мягким, но с привычной ноткой усталости. Тигнари всегда звучал устало после работы. — Ты чем занят в пятницу? — Пятница? — Кавех механически потянулся за новой сигаретой, но, взглянув на пачку, отложил её в сторону. Надо бы завязывать, лёгкие уже не железные. — Понятия не имею. Наверное, буду доделывать проект для того заказчика из Джорджтауна. Помнишь, я говорил? Ему всё неймётся посадить японский сад, но при этом бюджет у него, как у церковной мыши. — Бросай. Приходи к нам в гости, — перебил его Тигнари. — Давно не виделись. Сайно вчера жарил мясо на гриле, и мы поймали себя на мысли, что мы превращаемся в скучных стариков, которые никого не зовут. Кавех улыбнулся, представив эту картину: Сайно с серьёзным лицом колдует над мангалом, а Тигнари нарезает салат и ворчит, что лука слишком много. — О, ну вы-то точно старики. Особенно Сайно с его коллекционным чаем и вечными правилами. Ладно, уговорил. Во сколько? И что мне захватить? Вино? Мясо? Пирожные из той кондитерской, от которых ты без ума? — Твоё общество, Кавех, — в трубке послышался сдавленный смешок и шум борьбы. — Ай, Сайно, отдай!.. В общем, приноси себя. И да, захвати нормальное настроение. А то знаю я тебя, придёшь с уставшей мордой и будешь весь вечер молча пить. — Обижаешь. Для тебя я всегда как огурчик, — хмыкнул Кавех. — Диктуй адрес. Хотя постой, я же знаю, где вы живёте. В Нэшнл-Харбор, да? Вид на воду? — Он самый. Квартира 401. Ждём к восьми. Сбросив звонок, Кавех ещё несколько минут сидел, тупо глядя в стену. Встреча со старыми друзьями — это всегда хорошо. Тигнари и Сайно были единственными, с кем он поддерживал связь из той, прошлой жизни. Из школы. Из времени, когда мир казался проще, а будущее — бесконечным полотном чистого холста. Он нахмурился, прогоняя внезапно нахлынувшее чувство сожаления. Взгляд упал на пачку сигарет. Кавех всё же закурил, пуская дым в приоткрытое окно. Чёрт с ним, с проектом. Побудет сегодня нормальным человеком. --- Нэшнл-Харбор встретил Кавеха запахом воды и дорогой сыростью. Это был район для тех, кто «уже добился». Аккуратные малоэтажные здания из стекла и бетона, дорогие машины у подъездов, вылизанные газоны и набережная, подсвеченная фонарями с тёплым, приглушённым светом. Кавех чувствовал себя здесь немного не в своей тарелке в своих потёртых джинсах, клетчатой рубашке, накинутой поверх белой футболки, и любимых кедах. Он припарковал свой старенький, но ухоженный «Форд Фокус» на гостевой парковке, захватил бутылку хорошего «Пино Нуар», которую купил по дороге, и направился к подъезду. В лифте он пригладил растрёпанные ветром светлые волосы, проверил, нет ли табачного запаха на одежде (вроде бы проветрился, но Тигнари нюх как у ищейки) и нажал кнопку четвёртого этажа. Дверь открыл Сайно. Высокий, с неизменным серьёзным выражением лица и копной белых, почти седых волос, которые делали его похожим на какого-то древнего судью. Сегодня он был в домашних спортивных штанах и свободной майке. — Ты опоздал на семь минут, — вместо приветствия констатировал Сайно, посторонившись, чтобы впустить гостя. — Здравствуй, солнце моё, — парировал Кавех, протягивая вино и крепко обнимая друга за плечи, несмотря на его каменную позу. — Рад тебя видеть. Тишина закона в доме? — Тишина внутри, порядок снаружи, — Сайно на мгновение позволил себе лёгкую улыбку, принимая бутылку. — Проходи. Тигнари на кухне, домучивает ужин. Квартира была именно такой, какой Кавех и представлял. Огромные панорамные окна, выходящие на Потомак, светлый минимализм в интерьере, но с уютными деталями: плед на диване, стопка книг по ботанике на журнальном столике, фотографии в рамках на комоде. Здесь чувствовалось, что живут двое. — Я слышу голос самого шумного архитектора Вашингтона! — раздалось из кухни, и через мгновение в гостиной появился Тигнари. В фартуке, с лопаткой в руке и чуть растрёпанными зелёными волосами. — Дай я на тебя посмотрю. Кавех шагнул к нему и заключил в объятия, которые Тигнари, в отличие от Сайно, принял с готовностью. — Выглядишь уставшим, — констатировал Тигнари, отстраняясь и критически оглядывая Кавеха. — Спишь вообще? — Сплю. Во сне я летаю, — отшутился Кавех. — Чем тут так вкусно пахнет? Неужели Сайно доверил тебе готовку? — Только под строгим надзором, — раздалось сзади. Сайно уже успел убрать вино и теперь стоял, скрестив руки на груди. — Он пересолил рис. — Я пересолил рис ровно один раз, три года назад! — возмутился Тигнари. — Не слушай его, Кавех. Идём на кухню, я накрываю. Они прошли через гостиную, и Кавех уже открыл рот, чтобы отпустить очередную шутку по поводу идеального порядка в доме Сайно, как вдруг замер. В проёме, ведущем на просторную лоджию, отделённую раздвижной стеклянной дверью, стоял он. Аль-Хайтам. Кавех узнал бы эту спину из тысячи. Прямая, как струна, линия плеч, идеально сидящая тёмно-серая водолазка, подчёркивающая атлетичную фигуру, и эта манера держать голову — чуть набок, словно он постоянно прислушивается к чему-то, что другим не дано услышать. Аль-Хайтам стоял у перил лоджии, глядя на ночной город, и в руке у него был стакан с водой — ни грамма алкоголя, разумеется. Кавех споткнулся на полуслове. Внутри что-то неприятно кольнуло. Холодная, колючая искра, от которой по позвоночнику пробежал неприятный озноб. — О, — только и смог выдавить он. Тигнари, заметивший его реакцию, виновато улыбнулся. — Прости, я не предупредил. Хайтам тоже здесь. Сайно позвал его пару часов назад, они там обсуждают какие-то свои проекты. Я подумал, вы же взрослые люди, сможете… ну, просто провести вечер в одной компании. — Взрослые люди, — эхом повторил Кавех, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Он не видел этого… этого человека вот уже несколько лет. И прекрасно себя чувствовал. А теперь ему придётся сидеть с ним за одним столом? И делать вид, что всё нормально? — Кавех… — начал Тигнари. — Всё в порядке, Тигр, — перебил его Кавех, натягивая на лицо самую лучезарную из своих улыбок. Ту, которую он обычно приберегал для особо противных заказчиков. — Подумаешь, призрак прошлого. Я большой мальчик. В этот момент Аль-Хайтам, словно почувствовав взгляд, обернулся. Его серо-зеленые глаза, всегда казавшиеся Кавеху холодными и изучающими, как у хирурга перед операцией, встретились с его глазами. На красивом, бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. Он просто смотрел. Смотрел несколько долгих, тягучих секунд, от которых Кавеху захотелось или провалиться сквозь землю, или, наоборот, наорать на него. Аль-Хайтам коротко кивнул — едва заметное движение головы, которым он словно ставил галочку: «Вижу. Принял к сведению». И снова отвернулся к реке. — Вот же мудак, — выдохнул Кавех сквозь зубы, но достаточно тихо, чтобы услышал только Тигнари. Вечер обещал быть «весёлым». --- Ужин прошёл в напряжённой, вымученной атмосфере. Кавех сел за стол напротив Тигнари и Сайно, так, чтобы Аль-Хайтам оказался сбоку, на периферии зрения. Он изо всех сил старался его игнорировать. Говорил громко, много жестикулировал, рассказывал забавные истории о своих заказчиках, жаловался на вечные проблемы со сметами. — …и представляете, эта дама из высшего общества требует, чтобы я в её патио поставил скульптуру из переработанного пластика, потому что она «за экологию», но при этом она каждые выходные летает на своём частном самолёте на Гаити! — Кавех картинно закатил глаза, отпивая вино. Сайно хмыкнул, оценив иронию. Тигнари улыбнулся, подкладывая Кавеху ещё курицы. — Люди часто путают этику и демонстрацию, — раздался спокойный, низкий голос слева. Кавех вздрогнул, словно его ударили током. Аль-Хайтам впервые за вечер подал голос. Он не смотрел на Кавеха, сосредоточенно нарезая курицу на своей тарелке на идеально ровные кусочки. — Что? — переспросил Кавех, хотя прекрасно расслышал. — Твоя заказчица. Ей важен не результат, а процесс публичной демонстрации своей позиции, — повторил Аль-Хайтам, поднимая на него взгляд. — Ты, как исполнитель, должен это понимать и закладывать в смету её пиар, а не свои эстетические идеалы. Кавех поперхнулся воздухом. Это было так по-хайтамовски: влезть в разговор, не имея на то никакого морального права, разобрать чужую шутку на атомы и выдать «объективный» совет, от которого хочется запустить в него тарелкой. — Спасибо за лекцию по этике потребления, — ядовито ответил Кавех. — Я как-нибудь сам разберусь, что закладывать в смету, а что нет. У меня, знаешь ли, диплом архитектора, а не курсы по выживанию в обществе мудаков. Повисла тишина. Тигнари укоризненно посмотрел на Кавеха. Сайно, кажется, вообще ничего не заметил, продолжая методично жевать. — Как знаешь, — пожал плечами Аль-Хайтам и вернулся к своей еде, словно ничего и не произошло. Игнорировать его. Главное — игнорировать. Кавех сжал бокал с вином так, что костяшки побелели, и заставил себя перевести разговор на Тигнари и его ординатуру. Но расслабиться не получалось. Он физически ощущал присутствие Аль-Хайтама за столом. Как магнитное поле. И чем больше Кавех пытался его не замечать, тем чаще ловил на себе его взгляды. Они не были откровенно наглыми. Аль-Хайтам не пялился. Но стоило Кавеху повернуть голову в его сторону, как он встречал этот спокойный, немигающий взгляд, устремлённый на него. Аль-Хайтам смотрел, когда Кавех смеялся над шуткой Сайно. Смотрел, когда Кавех убирал со лба упавшую прядь волос. Смотрел, когда Кавех, увлёкшись рассказом, слишком близко наклонился к Тигнари, чтобы проиллюстрировать что-то жестом. Это было жутко. И безумно бесило. — Может, у меня лицо в соусе? — не выдержал Кавех в какой-то момент, резко поворачиваясь к Аль-Хайтаму. — Или ты просто забыл, как выглядят обычные люди, пока сидел в своей стеклянной башне? — Твоё лицо в порядке, — невозмутимо ответил Аль-Хайтам. — Я просто наблюдаю. — За чем именно? — За тем, как сильно ты изменился. Или не изменился. Этот ответ застал Кавеха врасплох. Он открыл рот, чтобы съязвить, но не нашёлся, что сказать. Внутри шевельнулось что-то странное, похожее на смущение. Он резко отвернулся и сделал большой глоток вина, чувствуя, как горит лицо. — Ладно, — подал голос Сайно, поднимаясь из-за стола. — Я заварю чай. Тигнари, поможешь мне найти тот улун? — Какой ещё улун? Мы пили улун вчера, — удивился Тигнари, но, перехватив многозначительный взгляд Сайно, брошенный в сторону Кавеха и Аль-Хайтама, тяжело вздохнул и тоже встал. — А, да. Точно. Улун. Идём. Они скрылись на кухне, оставив Кавеха и Аль-Хайтама в гостиной вдвоём. Тишина стала вакуумной. Слышно было, как за окном шумит трасса, и как где-то на кухне звякнула чашка. Кавех уставился в стол, яростно крутя в пальцах пустой бокал. Он чувствовал себя неуютно, глупо и зло одновременно. Что они вообще должны были делать? Начать выяснять отношения, которые даже отношениями назвать было нельзя? У них не было громких ссор. Было постоянное, глухое раздражение друг другом, которое со временем просто переросло в полное прекращение общения. Из кухни донёсся приглушённый голос Сайно, обращённый к Тигнари. Очевидно, они думали, что говорят достаточно тихо, но в тишине квартиры каждое слово было слышно. — …просто попробуйте поговорить, — сказал Сайно. — Не обязательно о деле. Просто поговорить. Кавех закатил глаза. Гениальный план. Поговорить. С кем? С этим куском льда? — Твой друг — идиот, — громко сказал Кавех, даже не поворачивая головы в сторону Аль-Хайтама. — Думает, что если нас посадить в одну комнату, мы вдруг станем лучшими друзьями. — Сайно не идиот, — так же ровно ответил Аль-Хайтам. Кавех краем глаза увидел, как тот откинулся на спинку дивана. — Он просто хочет, чтобы всем было комфортно. Это его способ проявлять заботу. — О, ну конечно. А твой способ — сидеть и буравить людей взглядом весь вечер? — Кавех всё же повернулся к нему. Аль-Хайтам сидел расслабленно, положив ногу на ногу. Его поза выражала полное спокойствие, что контрастировало с напряжённой струной, в которую превратился Кавех. — Ты пялился на меня весь ужин. Это было жутко. — Я не пялился. Я смотрел, — поправил его Аль-Хайтам, и в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая насмешка. — Есть разница. — И что ты хотел там увидеть? Своё отражение? Или просто убедиться, что я всё так же жалок, как тебе всегда казалось? Вопрос повис в воздухе. Кавех даже сам не ожидал, что задаст его. Аль-Хайтам задумчиво посмотрел на него, чуть склонив голову набок. — Я никогда не считал тебя жалким, — сказал он наконец. — Ты всегда был… слишком громким. Слишком эмоциональным. Слишком расточительным по отношению к самому себе. Но не жалким. Это не было похоже на оскорбление. Это было похоже на констатацию факта, отчего стало только хуже. — Спасибо, утешил, — буркнул Кавех, отворачиваясь. — Я рад, что ты больше не истеричка, — добавил Аль-Хайтам. Кавеха словно окатили ледяной водой, а потом ударили током. Он резко вскинул голову, готовый разразиться гневной тирадой. Истеричка?! Этот хладнокровный, бесчувственный… — Что ты сказал? — прошипел он. — Я сказал, что рад видеть, что ты изменился, — невозмутимо повторил Аль-Хайтам. — Раньше ты бы уже запустил в меня чем-нибудь тяжёлым или ушёл, хлопнув дверью. А сейчас ты просто сидишь и злишься молча. Прогресс. Кавех открыл рот, потом закрыл. В груди кипела буря. Ему хотелось кричать, доказывать, разнести тут всё к чертям. Но он сдержался. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и медленно выдохнул. — Ты… — выдавил он тихо и зло. — Ты просто невыносим. Из кухни показались Тигнари и Сайно. Тигнари с чайником, Сайно с подносом, уставленным пиалами. Они увидели напряжение между гостями, но предпочли сделать вид, что ничего не замечают. — Чай готов, — объявил Сайно. Кавех встал. Резко, задев стул. — Спасибо за ужин, ребят. Было очень вкусно. Но мне пора. Проект, сами понимаете. — Кавех, постой… — начал Тигнари, ставя чайник на стол. — Правда, Тигр, не могу. Я позвоню, — Кавех уже шёл к вешалке, хватая свою лёгкую куртку. — Я тоже, пожалуй, пойду, — раздался голос Аль-Хайтама. Он тоже поднялся. — Сайно, спасибо за приглашение. Кавех внутренне застонал. Только не это. Они вышли в коридор вместе. Пока Кавех натягивал кеды, Аль-Хайтам невозмутимо надел своё дорогое чёрное пальто. Тигнари и Сайно стояли в дверях, наблюдая за этим немым спектаклем. — Вызвать тебе такси? — спросил Сайно у Аль-Хайтама. — Уже вызвал. Будет через пять минут, — ответил тот. Кавех распахнул дверь и вышел на лестничную клетку, надеясь, что Аль-Хайтам останется ждать лифт в коридоре, но тот вышел следом. Двери квартиры закрылись, отрезая их от тёплого света и оставляя вдвоём в холодном, стерильном пространстве холла. Они стояли молча. Кавех смотрел на табло лифта, отсчитывающее этажи. Аль-Хайтам стоял вполоборота, глядя на закрытую дверь. Лифт приехал с противным звоном. Кавех шагнул внутрь, нажал кнопку первого этажа. Аль-Хайтам вошёл следом. Неловкость стала физически ощутимой. Кавех чувствовал запах его парфюма — чистый, дорогой, с нотками бергамота и дерева. Резкий контраст с запахом сигаретного дыма, который наверняка въелся в его собственную куртку. — Знаешь, — вдруг сказал Аль-Хайтам, когда двери лифта закрылись. — Ты действительно изменился. Кавех промолчал, глядя прямо перед собой на отражение в полированных дверях. — Ты научился держать себя в руках, — продолжил Аль-Хайтам. — Это хорошо. В твоей профессии это пригодится. — Засунь свои советы себе в задницу, Хайтам, — устало ответил Кавех. — Мы не виделись несколько лет, и единственное, что ты нашёл сказать — что я был истеричкой? — Я сказал, что рад, что это в прошлом, — терпеливо поправил Аль-Хайтам. — Это комплимент. — Твои комплименты — как удары ножом. Не умеешь делать нормально — не делай вообще. Лифт мягко остановился. Двери открылись, выпуская их в просторный, пахнущий хлоркой вестибюль. Они вышли на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие. Кавех сразу же полез в карман за сигаретами. — Ты всё ещё куришь, — заметил Аль-Хайтам. В его голосе больше не было насмешки. Только лёгкое, едва уловимое презрение. — Прозорливо, Ватсон, — Кавех зажигалкой чиркнул, прикуривая. — За это тоже будешь читать лекцию? — Нет. Это твой выбор. Медленное самоубийство, но твой, — пожал плечами Аль-Хайтам. — Просто интересно, почему люди, которые работают с красотой и гармонией, так часто выбирают дисгармонию для себя. Кавех выдохнул дым в сторону, подальше от Аль-Хайтама. Он помнил, что тот на дух не переносит курящих. — Может, потому что гармония в мире — это иллюзия, и сигареты помогают эту иллюзию создавать, — ответил он, глядя, как к подъезду подъезжает чёрный внедорожник такси. — Иллюзия, созданная никотином и смолами, — констатировал Аль-Хайтам. — Ненадёжная конструкция. — Зато моя. Такси остановилось прямо перед ними. Аль-Хайтам открыл заднюю дверь, но не сел, а обернулся к Кавеху. — Было интересно увидеть тебя, Кавех, — сказал он. И впервые за вечер в его глазах мелькнуло что-то, похожее на искренность. — Правда. Кавех растерялся. Он ожидал очередной подколки, а получил это. — Ага, — буркнул он, делая глубокую затяжку. — Взаимно. Наверное. Аль-Хайтам кивнул и сел в машину. Дверь захлопнулась с мягким, дорогим звуком. Внедорожник бесшумно тронулся с места, и через секунду его красные габаритные огни смешались с потоком других машин. Кавех остался стоять один на тротуаре, сжигая сигарету. В голове была пустота и странное, ноющее чувство где-то в груди. Он злился. На Аль-Хайтама, на его манеру разговаривать, на его взгляды, на его «комплименты». Но больше всего он злился на себя. За то, что до сих пор помнит, каково это — когда на тебя смотрят такие глаза. За то, что сердце пропустило удар, когда Хайтам сказал, что рад его видеть. И за то, что он, Кавех, так и не нашёлся, что ответить. Он докурил, бросил бычок в урну и, сутулясь, побрёл к своей старенькой машине. Вашингтон шумел ночной жизнью, а Кавеху казалось, что он слышит только эхо голоса Аль-Хайтама и звук захлопнувшейся двери. «Просто поговорить», — вспомнил он совет Сайно. Они поговорили. И теперь Кавеху казалось, что у него болит душа. Или это просто лёгкие отвыкли от сигарет после ужина. Он не знал. И не хотел разбираться. По крайней мере, не сегодня. Он поднялся в квартиру, скинул кеды в прихожей и прошёл на кухню, машинально поставив чайник. Часы показывали начало первого. Ночь только начиналась, а у него — недоделанный проект и бессонница в нагрузку. – – – Кавех не спал до шести утра. Это было не геройство и не бессонница просто обычный рабочий завал, который он сам себе организовал, потому что не умел говорить «нет» заказчикам и «да» – собственному графику. Квартира встретила его тишиной и бардаком, который он оставил несколько часов назад, когда собирался к Тигнари. Куртка полетела на спинку стула, кеды – под вешалку, ключи звякнули о стеклянную тарелку, выполняющую роль подставки для мелочей. Кавех прошлёпал босиком к столу, где его ждал наполовину готовый проект. Заказчик из Джорджтауна – тот самый, с бюджетом «как у церковной мыши» – всё-таки разродился правками. Японский сад минимализма должен был теперь включать «что-то европейское, но не слишком, ну вы понимаете, для души». Кавех понимал. Для души заказчика обычно требовалось то, что он видел в инстаграме у знакомых, но не мог сформулировать словами. Он включил настольную лампу – единственный островок света в тёмной квартире – и уставился в чертёж. Линии расплывались перед глазами, но спать было нельзя. Если он сейчас ляжет, то продрыхнет до обеда, пропустит утреннюю встречу, и тогда этот сад для души превратится в сад для скандала. Кавех потянулся к пачке сигарет, но рука замерла на полпути. Он уже курил сегодня. Много. Лёгкие напоминали о себе лёгким свистом, и это пугало. Не настолько, чтобы бросить, но настолько, чтобы отложить следующую сигарету на пару часов. Вместо этого он встал, прошёл на крошечную кухню и поставил чайник. Плита щёлкнула, загорелась синим газовым огоньком. Кавех облокотился на столешницу и уставился в окно. За окном была стена соседнего дома и кусок чужого балкона, на котором сохло бельё. Вашингтон спал. Даже Пенсильвания-авеню притихла – только редкие машины проезжали, шурша шинами по мокрому асфальту. Ночью прошёл дождь, и воздух, затекающий в приоткрытую форточку, пах сыростью, городом и свободой. Кавех любил это время. Час между ночью и утром, когда весь мир принадлежит только тебе. Когда можно не отвечать на сообщения, не улыбаться, не быть хорошим. Можно просто стоять и смотреть, как закипает чайник. Чайник закипел. Кавех заварил себе кружку дешёвого чёрного чая – пакетик, кипяток, ложка сахара — и вернулся за стол. Чай обжигал пальцы через керамику, но это было приятно. Живо. Он работал. Правил линии, перетасовывал элементы, вписывал европейскую «душу» в японский минимализм и чувствовал себя шарлатаном. Архитектура должна быть честной, учили его в университете. Но университет закончился, а честность не всегда кормит. Где-то на третьем часу работы, когда за окном начало сереть, а глаза защипало от напряжения, Кавех откинулся на спинку стула и позволил себе минутку слабости. Взгляд упал на полку с книгами, где среди профессиональной литературы и каталогов растений стояла старая потрёпанная коробка. Фотографии. Он давно туда не заглядывал. Рука потянулась сама собой. Коробка была лёгкой, пыльной. Кавех поставил её на колени, отхлебнул остывший чай и открыл. Школа. Монтана. Лица, которые он знал лучше, чем свои пять пальцев. Тигнари с дурацкой стрижкой и вечно закатанными рукавами свитера. Сайно – уже тогда серьёзный, с книгой по юриспруденции, которую таскал просто так, для понта. Аль-Хайтам. Чёрт бы его побрал. На фотографии, где вся компания сидит на крыльце школьной столовой, Хайтам смотрит не в кадр, а куда-то вбок, на Кавеха. Кавех помнил этот день. Он только что рассказывал какую-то дурацкую историю, размахивал руками, и Хайтам смотрел на него с этим своим обычным выражением – смесь любопытства и лёгкого презрения. Как на забавного, но глупого щенка. Кавех усмехнулся и отложил фото. Странное дело – он редко скучал по школе. Слишком много было в том времени боли, неловкости, попыток понять себя. Но сейчас, посреди ночи, с чашкой остывшего чая и недоделанным проектом, ему вдруг остро захотелось вернуться. Не чтобы что-то изменить – просто посидеть с ними на том крыльце, послушать, как Тигнари спорит с Сайно о бессмысленности законов, а Хайтам молчит и читает книгу, делая вид, что ему всё равно. Они были друзьями. Настоящими. А потом жизнь разбросала их по разным углам, и оказалось, что дружба — это не данность, а работа. Которую никто не захотел делать. Мысли сами собой свернули к Аль-Хайтаму. Кавех поморщился, но не прогнал их. После сегодняшней встречи они имели право здесь быть. Их самая сильная ссора случилась на последнем году школы. Кавех помнил её так отчётливо, будто это было вчера. Май, выпускные экзамены на носу, все на взводе. Они репетировали какое-то совместное выступление – дурацкая традиция, заставлявшая будущих выпускников унижаться перед младшими классами. Кавех был ответственным за декорации, конечно. Хайтам просто стоял в углу и наблюдал. – Ты всё делаешь не так, – сказал он тогда. Просто, спокойно, даже не повышая голоса. Кавех, который уже третью ночь не спал, доделывая эти чёртовы декорации из картона и краски, взорвался. – А ты вообще рот закрой! – заорал он на весь актовый зал. – Ты просто стоишь тут со своим умным видом, ничего не делаешь, только критикуешь! Думаешь, ты лучше всех? Думаешь, раз читаешь умные книжки, то имеешь право учить меня жить? Хайтам смотрел на него всё с тем же непроницаемым лицом. Это бесило больше всего. – Я не учу тебя жить. Я указываю на конструктивные ошибки. Твоя конструкция рухнет, если кто-то дунет. Это факт, а не критика. – Пошёл ты со своими фактами! – Кавех запустил в него кистью. Кисть попала Хайтаму в плечо и оставила на его идеально чистой футболке зелёное пятно. –У тебя вообще есть сердце или ты родился с калькулятором вместо груди? В зале повисла тишина. Тигнари, который был рядом, замер со слегка при открытым ртом. Сайно поднял бровь. Аль-Хайтам медленно снял футболку, посмотрел на пятно, потом на Кавеха. И сказал то, что Кавех запомнил навсегда: – Моё сердце здесь ни при чём. Проблема в том, что ты путаешь эмоции и компетентность. То, что ты старался, не означает, что результат хорош. И если ты не готов это слышать, тебе не стоит заниматься архитектурой. Архитектура не прощает иллюзий. Он развернулся и ушёл. А Кавех стоял посреди зала, сжимая кулаки, и ненавидел его так сильно, как только может ненавидеть семнадцатилетний подросток. Ненавидел за правду. За то, что Хайтам был прав. Декорации действительно держались на честном слове и молитвах. И архитектура действительно не прощает иллюзий. После этого они не разговаривали месяца два. До самого выпускного. А на выпускном случилось то, чего Кавех не помнил, но что до сих пор отзывалось где-то глубоко странной, необъяснимой болью. Он тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Хватит. Это было сто лет назад. Сейчас они чужие люди, и это нормально. Кавех посмотрел на часы. Шесть утра. Проект готов. Можно поспать пару часов до встречи с заказчиком. Он выключил лампу, допил остывший чай и рухнул на диван, даже не раздеваясь. За окном начинался серый вашингтонский рассвет, и где-то в этом рассвете просыпались люди, которых он когда-то любил. – – – Разбудил его телефон. Настойчивая, вибрирующая мелодия врезалась в сон, как дрель в бетонную стену. Кавех вслепую нашарил трубку на полу, куда она упала за ночь, и поднёс к глазам. «Заказчик. Джорджтаун. 10:00». Было 9:15. Кавех подскочил так резко, что едва не слетел с дивана. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне, а в зеркале напротив (когда он всё же дополз до ванной) на него смотрело нечто с опухшими глазами и причёской а-ля «я люблю сувать пальцы в розетку». – Прекрасно, – сказал он своему отражению. – Просто прекрасно. Душ занял семь минут, чистые джинсы и свежая рубашка – ещё три. Кофе Кавех пил уже в машине, обжигаясь и матерясь сквозь зубы, пока его старенький «Форд» продирался сквозь утренние пробки. Встреча прошла... нормально. Для его заказчицы «нормально» означало, что она двадцать минут рассказывала о своём путешествии в Киото, потом ещё пятнадцать – о том, как ей не нравится Киото, потому что там «слишком аутентично», и в итоге утвердила проект с минимальными правками. Кавех кивал, улыбался, делал пометки в блокноте и чувствовал, как внутри всё закипает от желания сказать: «Вы просто ничего не понимаете ни в Японии, ни в архитектуре, ни в себе самой». Но он не сказал. Он был профессионалом. И очень хотел получить гонорар. Когда заказчица наконец упорхнула в своём белом электрокаре (экологичном, конечно), Кавех остался стоять посреди Джорджтауна, щурясь на неожиданно выглянувшее солнце. Рядом шуршали шинами дорогие машины, пахло кофе из соседней кофейни и дорогой жизнью. Он посмотрел на часы. Полпервого. Встреч больше нет. Можно было бы поехать домой и доспать, но организм, взбодрённый адреналином и двумя чашками кофе, требовал движения. Кавех решил пройтись. Просто идти, куда глаза глядят, размяться после ночи за столом. Ноги сами вынесли его к набережной, потом свернули в сторону университетского кампуса. Здесь было тише, зеленее, пахло молодостью и знаниями – тем особым запахом, который бывает только рядом с учебными заведениями. И тут он увидел вывеску. «Химическая лаборатория. Факультет фармакологии». Тигнари. Кавех остановился. Ноги гудели от ходьбы, в кармане лежала недокуренная пачка сигарет, и где-то в груди шевельнулось смутное желание увидеть друга. Не для разговоров о вчерашнем. Просто так. Он достал телефон, нашёл контакт Тигнари и написал:

«Я тут рядом с твоей лабораторией. Ты занят? Может, ланч?»

Ответ пришёл через минуту: «Ты издеваешься? Я как раз собирался жаловаться, что забыл дома контейнер с едой. Есть тут одно место через дорогу. Жди, выхожу». Кавех улыбнулся и убрал телефон. Через пять минут из дверей лаборатории вылетел Тигнари – без халата, в простой футболке и джинсах, с растрёпанными зелёными волосами и уставшим, но довольным лицом. – Ты как сыч, – с порога заявил он, оглядывая Кавеха. – Ночью не спал? – А ты как экстрасенс, – парировал Кавех. – Сразу видно. – У тебя под глазами такие круги, что их с луны видно. Идём, накормлю. Место, куда привёл его Тигнари, оказалось маленькой вьетнамской забегаловкой с пластиковыми столами и запахом кинзы и рыбного соуса. Здесь было дёшево, шумно и очень вкусно – именно то, что нужно после бессонной ночи. Они заказали фо-бо и спринг-роллы и устроились за столиком у окна. Тигнари налил себе чай, Кавех схватился за палочки и замолчал, с жадностью набрасываясь на еду. – Проголодался, – констатировал Тигнари, наблюдая за ним. – Не спал всю ночь, работал, – ответил Кавех с набитым ртом. – Прости. – За что? Это я тебя вчера выдернул, хотя ты и так был загружен. Кстати... – Тигнари замолчал, покрутил в руках чашку с чаем. – Насчёт вчерашнего. Я хотел извиниться. За то, что не предупредил про Хайтама. Кавех пожал плечами, продолжая жевать. – Всё нормально. Вы взрослые люди, имеете право приглашать кого хотите. – Но ты злился. – Я не злился. Я... – Кавех замялся, подбирая слово. – Раздражался. Есть разница. Тигнари смотрел на него с тем особенным, рентгеновским взглядом, который появлялся у него, когда он пытался понять причину болезни. Только сейчас «пациентом» был Кавех. – Можно тебя спросить? – осторожно начал Тигнари. – Только честно? – Когда спрашиваешь, можно ли спросить, я уже боюсь, – усмехнулся Кавех, откладывая палочки. – Валяй. Тигнари помолчал, собираясь с мыслями. Солнце светило в окно, блики играли на его лице, делая его одновременно и старше, и моложе. – Слушай... я, наверное, лезу не в своё дело, но мы друзья, и я помню школу. И мне всегда казалось... – он запнулся. – Короче. Тебе Хайтам в школьные годы нравился? Ну, не как друг. Как... в общем, ты понимаешь. Кавех поперхнулся воздухом. Он уставился на Тигнари так, будто тот только что признался в убийстве. – Что? – переспросил он, надеясь, что ослышался. – Ты слышал, – твёрдо сказал Тигнари. – Я просто хочу понять. Вы всегда так странно общались. Ругались, но при этом ты вечно на него смотрел. И когда он уходил, ты расстраивался. А когда он приходил – оживал. – Тигнари, ты по-моему переработал с новой лабораторкой, – Кавех откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Мы просто... мы были в одной компании. И он бесил меня своим высокомерием. Всё. – Я не слепой, Кавех. – А я не... – Кавех осёкся, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, липкая волна. Не злости даже. Обиды. – С чего ты вообще это взял? Это было сто лет назад. Мы были детьми. Даже если бы... – Он махнул рукой. – Нет. Не было ничего. Тигнари молчал, и это молчание было хуже любых слов. – Послушай, – Кавех наклонился вперёд, понижая голос. – Даже если представить гипотетическую ситуацию, в которой я, глупый семнадцатилетний идиот, испытывал какие-то чувства к человеку, который относился ко мне как к назойливой мухе... Это было тогда. Сейчас я взрослый парень, у меня своя жизнь, своя работа, свои отношения, были, но не суть. А он – просто призрак из прошлого. Который, кстати, вчера весь вечер на меня пялился, но даже не нашёл нормальных слов. – Пялился? – переспросил Тигнари, и в его глазах мелькнул интерес. – Неважно, – отрезал Кавех. – Важно то, что твоя теория – бред. И мне, если честно, немного обидно, что ты вообще об этом думаешь. Я тебе кто? Подопытный кролик для психологических экспериментов? – Ты мой лучший друг, – мягко сказал Тигнари. – И я вижу, когда другу больно. Даже если он сам этого не признаёт. – Мне не больно, – Кавех покачал головой. – Мне просто... странно. Встретить человека, с которым у тебя была такая сложная история, и понять, что ничего не чувствуешь. Ни злости, ни привязанности. Пустота. Это, наверное, и есть взросление. Тигнари вздохнул, отпил чай и посмотрел в окно, где по улице шли студенты с рюкзаками. – Может, ты и прав, – сказал он наконец. – Прости, если перегнул. Просто... вы оба мне дороги. И вчера, когда вы сидели в разных концах комнаты и делали вид, что друг друга не существует, мне захотелось схватить вас за шкирку и столкнуть лбами. Как в старые добрые. – В старые добрые мы бы уже подрались, – усмехнулся Кавех, чувствуя, как напряжение спадает. – А сейчас мы просто взрослые люди, которые умеют делать вид. Прогресс. – Прогресс, – согласился Тигнари и потянулся за спринг-роллом. – Ладно, забудь. Я больше не лезу. – Спасибо, – Кавех благодарно кивнул. – Правда. Они доели в почти комфортном молчании, прерываемом только редкими замечаниями о еде и планах на неделю. Но где-то глубоко внутри Кавеха остался маленький, почти незаметный зазор. Тигнари что-то видел. Тигнари помнил. И если Тигнари помнил, значит, то, что Кавех пытался похоронить глубоко в школьных воспоминаниях, было реальным. Но сейчас это не имело значения. Когда они вышли на улицу, Тигнари хлопнул его по плечу. – Заходи в гости, когда без проектов. И без Хайтама, обещаю. – Ага, – Кавех улыбнулся. –Обязательно. Он сел в машину, завёл двигатель и долго сидел, глядя на дверь лаборатории, за которой скрылся Тигнари. – Ничего не было, – сказал он вслух, пробуя слова на вкус. – Не было. И нет. Машина тронулась с места, увозя его обратно в шумный Вашингтон, к его чертежам, сигаретам и одиночеству, которое он так тщательно называл свободой.