Что ни доски — всё гробы

«Творил художник среди плит и труб,

Дабы позже превратился в труп его великий труд»

      «Одеон» стоял на окраине, как забытая шкатулка с сокровищами. Фасад, некогда белый, почернел от копоти и времени, но красивые львиные статуи у входа и изогнутые буквы названия ещё хранили следы былого величия. Винсент наблюдал за ним три ночи из машины, с биноклем, словно городской сумасшедший. Ничего. Только крысы да ветер, свистящий в разбитых витражах. На четвертую ночь он не выдержал. Он не мог ждать, пока Аластор явится и создаст очередной шедевр, чтобы его можно было испортить в соответствии с планом. Нужно было действовать первым.       Он проник внутрь через служебный вход. Воздух был спёртым, пыльным, и от него чесался нос в желании чихнуть. В фойе царил мрак, и луч его фонарика на телефоне выхватывал из темноты облупившуюся лепнину, битый мрамор пола и гигантскую хрустальную люстру, покрытую паутиной, как вуалью. Это было идеально. Слишком идеально. Казалось, даже вандалы пожалели портить это место и приходили сюда чисто чтобы полюбоваться интерьером, пофоткаться, может, попить пива и разойтись. Это было лучшее потенциальное место для Аластора, Картер не соврал в своих догадках. Из всех мест, которые ещё оставались в городе, это было единственное, куда ещё не ступала его тонкая нога в отполированной туфле. Ах, эта прекрасная, изящная нога…       Винсент некоторое время постоял посреди помещения, воровато озираясь. Широкие плечи расправились от одной только мысли, что, возможно, когда-нибудь, он мог бы пригласить Аластора на свидание в подобное место. Они бы купили лучшего в городе вина, заняли места на последнем ряду. Может быть, Винсенту бы хватило смелости положить руку Аластору на худое колено (не более, он всё-таки пародия на джентльмена). А потом они бы покинули заведение и долго гуляли под луной по набережной, вдыхая солёный воздух. Понравилось бы его спутнику общаться с ним? Без флирта, чисто, о простых вещах. Винсент бы рассказал про своё детство, про давнее хобби в изучении немецкого языка, или про то, как сильно мечтает о собаке породы доберман, которую назовёт Шоквейв, прямо как щенка из своего детства, который рано умер. О любви к морю и его обитателям, например, к акулам (кажется, он знал о них всё). О своей подруге, может даже познакомил бы их. Вельвет бы пришлось сдерживать свой острый язык, потому что Аластор бы ей определённо точно не понравился (он так считал). Но он бы это пережил. Винсент бы пережил всё, кроме прямого отвержения со стороны своего предмета воздыхания…       Мужчина отогнал от себя ненужные мысли. Надо же, двадцать восемь лет, а ума нет. Он сам себя иногда не понимал, чего он хочет больше. Насолить или посахарить?       План был по-детски злобным, ребяческим. Винсент не просто испортит картину. Он превратит возможное святилище Аластора в балаган. Для этого самому придётся немного побыть вандалом.       Он снова связался с Бакстером.       — Мне нужны цветные прожекторы, динамики, игрушечные музыкальные инструменты, самый страшный искусственный парик и запись, м-м… запись с цирковой карнавальной музыкой. Да, блять, самой дебильной, какую только найдешь. И пластиковую кровь. Много.       Пока бедолага Бакстер вновь исполнял сумасшедшее поручение своего босса, Винсент изучал зал. Сцену, где когда-то был экран. Глубокие, бархатные ложи. Он представлял себе лицо Аластора, когда тот войдет сюда, готовый к тихому, изящному действу, и наткнется на это… месиво, которое Винсент задумал. Какая у него будет реакция? Он испугается? Разозлится? Проклянёт коллегу? От нетерпения узнать исход у него чесались руки. А что будет, если всё-таки в этот раз Аластор не будет равнодушным? Что тогда? Так далеко он не думал, зачем? Пускай это будет сюрприз!       Оборудование сонный Бакстер доставил на место к утру. У него даже не возникло вопросов, он уже знал насколько телеведущий любил сходить с ума, и просто не мешал ему развлекаться. Ему платили? Платили. Так что ещё ему было нужно?       Винсент работал сам, с лихорадочной энергией. Он установил прожекторы так, чтобы их кислотно-розовый и ядовито-зеленый свет падал на самые изящные детали интерьера, уродуя их. Спрятал динамики за первым рядом кресел. И главное, в центре сцены, на том месте, где Аластор, по его мнению, мог бы разместить свою следующую «композицию», Винсент устроил инсталляцию. Из куклы-манекена в дешёвом парике, облитой фальшивой кровью, и разбросанных вокруг игрушечных музыкальных инструментов. Получилось крикливо, пошло и бессмысленно. Это было именно то, что нужно. Это был плевок в душу Аластора-сноба. Последний шаг был только за скрытой камерой, которую он, казалось, спрятал просто идеально.       Винсент настроил систему на дистанционный запуск и ушёл, оставив двери приоткрытыми, забрасывая наживку.       Ночь тянулась мучительно. Он сидел в фургоне в паре кварталах от «Одеона», не спуская глаз с монитора, на котором выводились изображения со скрытой камеры. Он ждал с пересохшим горлом и ледяными ладонями. Он жаждал увидеть хоть тень поражения на том надменном лице.       И он дождался.       Без четверти три часа ночи в кадре мелькнуло движение. Тень отделилась от служебного входа. Аластор вошёл в фойе. Он был один. Движения его были плавными и уверенными. Он на мгновение замер, осматриваясь. Потом направился к дверям в зрительный зал. Видимо, он оценивал обстановку для своего будущего преступления. Ознакамливался с локацией, так сказать.       Винсент почти не дышал. Его палец замер над кнопкой пульта, глаза, изрядно уставшие от резкого света монитора, расширились.       «Ну же, давай, давай! Тебе понравится, я знаю, ты оценишь мои старания!»       Аластор отворил дверь и шагнул внутрь. Он остановился, и даже на плохом черно-белом изображении с камеры Винсент увидел, как замерла его прямая спина. Он… чего-то ждал?       «Сейчас! — ликовало все существо Винсента.»       Он нажал кнопку.       В тишине старого кинотеатра взревели динамики. Заиграла дурацкая цирковая мелодия. Одновременно с этим зажглись прожекторы, залив сцену с жалкой куклой и весь зал вульгарными, кричащими цветами. Розовый свет лег на бархат, зеленый на лепнину. Это было кощунство. Это был полный, абсолютный триумф Винсента. Но…       Аластор не шелохнулся. Он простоял так, может, десять секунд, пока гремела музыка и мигал свет. Потом медленно, очень медленно повернул голову, бегая глазами, пока не посмотрел прямо в скрытую камеру, спрятанную в глазнице одной из львиных морд у выхода из зала. Он почти не улыбался. Его лицо было непривычно пустым. Потом он достал из кармана бордового пальто небольшой предмет. Винсенту потребовалось мгновение, чтобы понять — диктофон. Аластор нажал кнопку. Из динамиков, поверх цирковой кадрили, полился его собственный, бархатный голос. Отрывок из какого-то старого эфира. Винсент сбавил громкость музыки, чтобы слышать. Записанный Аластор говорил о природе китча. О том, как убогое пытается привлечь внимание криком, когда у него нет ни содержания, ни смысла. Слова были язвительными, и они резали уши скривившегося вмиг ведущего новостей.       — И, таким образом, вы научитесь различать грязный, недостойный плагиат от вдохновения или подражания кумиру.       И под эту убийственную лекцию, Аластор развернулся и пошел прочь. Он не стал разрушать пародию Винсента. Он… осветил её светом своего презрения. И всё!       Винсент сидел в фургоне, сжав пульт так, что пластик затрещал. На экране пустое фойе заливал розовый свет, и дурацкая музыка продолжала звучать в тишине его фургона через динамики. Он не добился ярости. Не добился даже малейшего внимания! Аластор использовал его как живой пример для своей следующей, устной лекции о безвкусице в эфире! Полный провал! В горле встал ком, горячий и унизительный. Он снова проиграл, снова оказался шутом. Видимо, Аластор следил за ним точно так же, как сам Винсент. Они ходили по другу, бегали за собственными хвостами.       Винсент стиснул зубы и вырубил систему. В «Одеоне» снова воцарилась тишина и мрак, еще более гнетущие после недавнего буйства красок. Он опустил голову на руки и простонал. Что-то внутри него дрожало, впиваясь глубже, достигая, кажется, самого сердца. Теперь он понял, что такой подход абсолютно бесполезен и никак не впечатлит его критика. Чтобы хотя бы так тронуть Аластора, нужно было, видимо, посягнуть на нечто гораздо более ценное. Может, на его безупречную рациональность? Нужно было заставить его почувствовать… страх было не вызвать, но что-то… непредвиденное?.. Пускай Аластор и предугадал его следующий шаг, вряд ли он сможет прочесть его мысли, да? Хотя, Винсент уже ничему бы не удивился.       Он поднял голову. Во влажных от злобы глазах, отражавших тусклое мерцание монитора, было новое, мрачное понимание.       «Хорошо, — подумал он в тишине фургона. — Ты хочешь все контролировать? Да я устрою тебе такую непредвиденность, блять, что ты ахуеешь».       Он завёл фургон и выехал на пустынную улицу. Нового плана ещё не было, но он из всех сил постарается над ним в ближайшее время.       Лофт был слишком тихим и одиноким. Звук собственного дыхания казался Винсенту оглушительным. Он стоял посреди пустого пространства, и в ушах у него стояла та самая, гробовая тишина из «Одеона» после провала. Аластор, он… даже бровью не повёл! Какое унижение!       «Вот и всё, — снова думал он. — Всё, на что ты способен. Мало того, что он тебя выследил и знал всё заранее, так он ещё и подготовился, гондон».       Грусть поглотила, как вода трюм тонущего корабля. Он не стал ни злодеем, ни гением. Не стал даже достойным противником, что уж говорить. Его ноги сами понесли его к дивану. Он рухнул на него, уткнувшись лицом в холодную кожаную обивку. Пахло пылью. Всё здесь пахло пылью и одиночеством. Он скучал. Скучал по Вельвет, которую видел теперь только мельком на работе (она работала стилистом на одном с ним этаже и иногда подрабатывала в салоне). По её матерным крикам, по тому, как она могла вломиться, выключить его депрессивный рэп про наркоту и шлюх, и поставить чайник, будто этим всё исправится. Накормить его жареной картошкой с ведром майонеза. Ей было неважно, что он задумал. Ей было важно, что он не ест третий день. А он… он хотел, чтобы кто-то ещё заметил, что он не ест. Чтобы тот ледяной, всевидящий взгляд остановился на нём и увидел не клоуна, а… а что? Человека? Но он был никем! Просто пустое место, недостойное внимания, заботы и любви. Этот человек испортил его некогда идеальную самооценку.       Усталость, густая, как смола, смешивалась со стыдом за свою наивность, за свою веру в то, что его жесты что-то значат в мире, где правят такие, как Хартфелт.       Он лежал так, может, час, может, два. Пока в нём не начало шевелиться знакомое, противное чувство — упрямство. Чувство загнанной в угол крысы, которая, даже умирая, попытается укусить. Если он ничтожество, то пусть будет упрямым ничтожеством. Если его не видят, он залезет туда, куда не должен, и привлечёт внимание.       Медленно, один скрипучий сустав за другим, он поднялся с дивана. Голова кружилась от голода и бессонницы. Он дошёл до раковины, плеснул на лицо ледяной воды. Вздрогнул. Из зеркала на него смотрело бледное, незнакомое лицо с впалыми, тусклыми глазами.       «Ладно. Ладно, Вокс. Хватит ныть. Раз уж ты такой никчёмный, так смирись с этим, мать твою. Не подыхать же теперь, верно?».       Он дополз до ноутбука, стоявшего на кухонном острове. Экран ожил, осветив его ярким синим светом. Он не полез во взломы или слежку, как делал обычно. Он начал со скучного, с того, что уже некоторое время вызывало у него подозрения и он желал копнуть поглубже. Он полез в открытые базы данных городских коммунальных служб. Архивы ремонтов, отчёты об обследованиях, скучные документы в формате PDF с плохими сканами. Его глаза внимательно бегали по документации, а пальцы активно стучали по клавишам. Он читал отчёт за отчётом о прочистке канализаций, о ремонте тоннелей, о проверках вентиляционных шахт. Глаза слипались от усталости и однообразия. Это была работа клерка. Работа ничтожества. Он мог бы как всегда переложить всю скучную работу на Бакстера, но решил хотя бы что-то сделать самостоятельно, без чужой помощи. Наверное чтобы хоть сейчас не чувствовать себя так ничтожно.       И вот, в отчёте десятилетней давности, в разделе «Обследование коллекторов в районе старого города перед реконструкцией», он наткнулся на короткую, сухую приписку коммунальной конторы «Диоген Холдинг», почти скрытую среди технических деталей. Что-то вроде: «В ответвлении 13-Б обнаружены признаки несанкционированного обустройства. Угрозы коммуникациям не представляет, вопрос не в нашей компетенции».       Винсент пару раз моргнул, перечитывая приписку снова, и его сердце заколотилось с бешеной силой. «Диоген Холдинг». Это название мелькало в старом финансовом отчёте, который он как-то выуживал, пытаясь найти слабину в финансах радиостанции. Возможно, это была одна из ниточек, ведущих к Аластору.       Он откинулся на спинку стула, закрывая лицо холодными ладонями. Воздух в лофте перестал быть спёртым, он превратился в наэлектризованный. Грусть, самобичевание, чувство ничтожества, всё это куда-то исчезло. Он почувствовал себя таким сильным, таким умным! За это чувство нужно было держаться так крепко, насколько вообще возможно. Должно быть, только так он будет достаточно мотивирован не повеситься в ближайшие дни.       Он вернулся к архивам, отложив вопрос канализации под старым городом на потом. Просматриваемые архивы были глянцевыми журналам, списками хозяев музеев. Он искал имя, которое могло бы быть на одном уровне со снобизмом Аластора. Искал человека, чей вкус, чьё мнение, возможно, Аластор презирал, но вынужден был считаться. И он нашёл. Лоренцо Вандербильт. Арт-дилер, коллекционер, светский лев с репутацией безошибочного, но абсолютно коммерческого человека. Как оказалось, он скупал депрессивный немецкий экспрессионизм и продавал его втридорога как «работы о кризисе духа». Он устраивал вечеринки в переоборудованных бункерах, где шампанское лилось рекой, а гости обсуждали «экзистенциальную пустоту». Он был воплощением того, что Аластор, судя по всему, ненавидел больше всего — спекулянт, переодетый в ценителя; искусство как товар, не более. И, что было ключевым, Вандербильт недавно дал интервью, где язвительно отозвался о «некоторых локальных радио-персонажах, пытающихся привить массам извращенное понимание эстетики через дешёвые эфирные трюки». Это была стрела, явно выпущенная в Аластора. И Винсент знал, что Аластор не мог просто схавать это. От него не сбегал ещё ни один язвительный отзыв о своей неподражаемой личности.       Как итог, Лоренцо был идеальной жертвой. Но не для Винсента-убийцы. Для Винсента-режиссера.       Этот его план был безумно глупым, оттого и гениальным. Он не собирался убивать Вандербильта вместо коллеги. Он собирался его… спасти. Подстроить всё так, чтобы жизнь этого неугодного Аластору человека оказалась спасённой благодаря очередному дешёвому вмешательству Винсента Уитмена.       Он выследил распорядок Вандербильта. Тот каждую среду посещал клуб «Эон», бывший ресторан, переделанный в бар, где подавали коктейли за (!) пятьсот долларов. И каждый раз возвращался домой пешком по тихой, богато ухоженной аллее. Идеальной для тихого, эстетичного похищения или убийства. Аластор не должен был упустить этот шанс. Всё куда проще, Винсент его у него просто отберёт.       Винсент нанял людей. Он нашёл через «тёмные форумы» пару отморозков, которым было все равно, кого, когда и за что бить, лишь бы платили. Им он дал простой приказ: в следующую среду, в 23:45, напасть на мужчину в синем пальто на Клэрмонт-авеню. Испугать, избить, но не убивать. И сделать это максимально громко, по-хулигански. Разбить фонарь, покричать, напугать невольных свидетелей. Сам Винсент взял мощный мегафон и принялся ждал.       Среда. Ночь была ясной и холодной. Винсент сидел в арендованном дешевом автомобиле в переулке, примыкающем к аллее. Недалеко от него располагался фургон с Бакстером, готовым в любую секунду рвануть на место происшествия с камерой наперевес. Руки потели от лихорадочного предвкушения. Он смотрел на часы. 23:44.       Издали показалась узнаваемая фигура в синем пальто. Лоренцо Вандербильт шёл неспешно, погруженный в себя, возможно, размышляя о ценах на очередного «непризнанного гения». Он приблизился к месту, где горел старый фонарь, отбрасывавший на мостовую идеальный круг света, как на сцене. Из тени вышли двое. Все произошло быстро и грубо. Один толкнул Вандербильта, тот с глухим стоном упал на колени. Послышался сдавленный крик, приглушённый удар. Фонарь разбили ударом дубинки, стекло брызнуло хрустальным дождём, и аллея погрузилась в полумрак, нарушаемый только светом из окон особняков.       «Сейчас!»       Он выскочил из машины с мегафоном в руке. Не скрываясь, он бежал по аллее, нажимая на кнопку и подставляя к мегафону динамик телефона. Из мегафона с диким визгом полилась сирена, похожая на пожарную. Пронзительный, оглушающий звук разорвал аристократическую тишину Клэрмонт-авеню.       — Эй! Ублюдки! Стоять! — заорал он в мегафон, его голос, искажённый электроникой, гремел на всю округу. — Полиция! Вас снимают! На землю!       Наёмники, как и договаривались, сделали вид, что в панике. Один из них швырнул в сторону Винсента бутылку (она разбилась далеко от него), и они бросились наутёк, нарочито громко крича и сбивая мусорный бак.       — Копы!       — Шухер!       Винсент подбежал к Вандербильту. Тот сидел на тротуаре, прижимая руку к окровавленному носу, его глаза были круглыми от ужаса. Идеальное пальто было испачкано грязью. Бакстер оперативно присоединился и уже направил прицел объектива, словно ружьё.       — Мистер Вандербильт! Винсент Уитмен, канал «KPRD»! — кричал он, намеренно тыча мегафоном почти в самое лицо арт-дилеру. — Вы ранены? Вы в сознании? Вы знаете кто это был?       Он не ждал ответа. Он продолжал орать в мегафон, описывая «зверское нападение на почтенного горожанина и как повезло, что я оказался рядом». Он создавал балаган вокруг того места, где должна была царить тишина, предвещающая смерть. Бакстер снимал скорее для убедительности, потому что они не собирались делать из этого балагана самостоятельный сюжет.       Винсент постоянно оглядывался. Искал в темноте другую пару глаз.       Окна в особняках начали зажигаться. Послышались голоса. С дальнего конца аллее уже неслась настоящая полицейская сирена (кто-то, конечно, вызвал). И тогда он увидел. В глубине парка, за чугунной оградой, в тени огромного дуба, стояла неподвижная фигура. Высокая, худая. Пальто, тонкие стройные ноги и узкая талия. Ох, Аластор. Винсент жадно облизал глазами его безупречный силуэт. Тень не двигалась. Она просто наблюдала. Лицо было скрыто, но Винсент почувствовал его хищный взгляд кожей (от него горели щёки). Получилось. Винсент испортил ему сцену! Он ворвался на его тихую охоту со своим цирком. Он превратил потенциальное исчезновение ненавистного критика, в дешёвый криминальный инцидент, который завтра будет разобран по косточкам в утренних новостях с крикливыми заголовками, ведь Винсент отдаст материал своим коллегам, не желая заниматься этим пустяком. Главную свою задачу он выполнил, он покусился на жертву своего соперника. Получилось!       Полицейские машины, мигая синим, выехали на аллею. Винсент наконец выключил мегафон. Наступила недолгая тишина, которую тут же заполнили голоса полицейских, всхлипывания Вандербильта и щелчки фотоаппаратов.       Он представился правоохранительным органам, показывая своё удостоверение СМИ и отошёл в сторону, позволяя копам делать свою работу. Его взгляд снова метнулся к парку. Тени под дубом уже не было. Аластор ушёл, не дождавшись финала.       Винсент медленно выдохнул. На губах не было улыбки от триумфа. Была лишь глубокая, леденящая усталость. И смутное понимание, что он заставил его уйти. Вновь не обратил на себя внимания тем образом, на который рассчитывал. Он заставил его… молча отказаться от сцены. Это была не совсем победа. Однако Аластор впервые отступил, что, конечно, не могло не воодушевить хотя бы чуть-чуть. Но, очевидно, что этого всё ещё было ужасно мало для ненасытного поклонника.       В кармане пальто Винсент нащупал смятый белый платок. Он вытащил его и бросил в ближайшую урну. Из него уже выветрился тот возбуждающий аромат и в нём больше не было смысла.       «Думаешь, я сдамся? — мысленно сказал он той тени, что уже растворилась в ночи. — Теперь ты знаешь, что я могу заставить тебя трусливо сбежать! На что ещё я способен, Ал? Посмотрим…»       Он пошёл к своей машине, спину его пронизывала дрожь от осознания, что он, наконец, нащупал слабое место в броне своего кумира.

***

      Тишина после спектакля оказалась громче любого скандала. Винсент три дня не выходил в эфир, сославшись на «последствия травмы, полученной при спасении жизни». Он сидел в своём лофте, который теперь казался ему не убежищем, а белой мягкой комнатой в психушке. В каждом углу ему мерещилась та худая тень.       Проводя свои выходные дома, он занимался… да ничем. Буквально. Он не вернулся к поиску новых компроматов, он вообще не приближался к ноутбуку. Вместо этого в один день он решил устроить самому себе ностальгичное свидание, чтобы развеяться.       Стоя перед зеркалом в прихожей, Винсент критично осматривал себя. Похудевший, изрядно помятый. Только одежда его как всегда безупречна, подобранная ему когда-то Вельвет. Идеально отпаренные синие брюки, белоснежная рубашка и серый вязаный жилет поверх чёрного галстука. В дополнение к пальто он выглядел довольно тусклым, но не лишённым вкуса. Это сочеталось с его рано начавшими седеть волосам. Обратив на них внимание, Винсент провёл по ним пальцами, зачёсывая назад. Пара непослушных прядей всё равно снова упала на лоб, раздражая. Что ж, может, были всё-таки в нём и плюсы?.. необычные глаза, на которые часто пялились; на которые оставляли отзывы в комментариях на сайте «KPRD». У него ведь действительно был довольно редкий тип гетерохромии! Но так ли это важно, когда Аластор не хотел смотреть в эти глаза с восхищением?..       Винсент вышел из дома и сел в свой дорогой автомобиль. В салоне пахло кожей и его любимым одеколоном с нотами кофе, корицы и… как говорил Аластор, сгоревшей проводки.       Город был непривычно тих и спокоен. Возможно, прямо сейчас, кого-то из жителей похитили и расчленяли? А Винсент в это время парковал машину у старого крошечного бара, у которого даже не было официального названия. Постояльцы звали его «Трёшка» и никто не помнил почему.       Винсент остановился у покосившегося временем входа, приоткрывая рот, чтобы, словно кот, попробовать воздух на вкус. Ах, этот запах… Он почти видел события прошлых лет. Как ему удалось вытащить Аластора из своей радио-клетки и привести сюда под предлогом «лучший сазерак в городе, клянусь!». Они провели здесь незабываемый вечер по меркам Винсента. Это была первая и последняя их более менее адекватная коммуникация…

***

      Винсент закурил, ожидая своего спутника в особенно тёмном переулке. Ему не хотелось быть замеченным теми, кого это не касалось. Он нервно втягивал дым, пытаясь прогнать комок глупого, щемящего ожидания, засевший в горле. Винсент специально выбрал «Трёшку» — убогий, крошечный бар, затерянный в самом дешёвом районе, где не было ни камер, ни случайных глаз. Только тишина, которую он хотел разделить с Ним. Последний раз он вытащил Аластора погулять. Первый и последний.       Он вошёл первым, не имея больше терпения вглядываться в темноту, бросил взгляд на единственного бармена, дремавшего за стойкой и сел в углу. Перед этим он заботливо заказал два стакана сазерака. К тому моменту, как в дверном проёме возникла высокая, безупречная фигура, Винсент уже отстукивал нервный ритм костяшками пальцев по липкой столешнице. Он боялся ударить лицом в грязь перед тем, кто вызывал в нём целый шквал эмоций.       Аластор вошёл, словно следователь в помещение, где было совершено преступление. Его нос слегка сморщился от запаха старого виски и плесени. Он повесил пальто у входа, медленно снял кожаные перчатки, аккуратно сложил их, и только затем занял место напротив, даже не прикоснувшись спиной к спинке стула.       — Вы выбрали… однако колоритное заведение, — брезгливо произнёс он, и его бархатный голос прозвучал в полумраке слишком громко. Формальное «Вы» резануло Винсента, как всегда. Неужели даже в такой обстановке Аластор желал сохранять субординацию?       — Не знаю, по-моему вполне уютно, — буркнул Винсент, отодвигая один бокал с янтарной жидкостью через стол. — И тихо. Никто не помешает… поговорить.       — О чём, собственно? — Аластор поднял бокал, но не сделал ни глотка, лишь вращал его в длинных пальцах, изучая игру света в коньяке. — Если это касается очередного глупого плана по захвату моей частоты, то я, пожалуй, вежливо откажусь заранее.       Винсент почувствовал, как подступает знакомая ярость от этого тона. Он подавил её, сделав большой глоток и наблюдая за тем, как визави вовсе не собирается пить. Обжигающая сладость ударила в голову, придавая смелости.       — Ну, думаю, сначала нужно выпить. — Винсент кивнул на стакан в руках Аластора, как бы намекая.       Радиоведущий растянул рот в ухмылке и опасливо взглянул сквозь янтарную жидкость на дно бокала. Винсент понял его мысль и закатил глаза:       — Если ты боишься, что я чё-то тебе подмешал, то могу заказать новый, а этот выпью сам.       Аластор отвис и покачал головой.       — Нет-нет, всё в порядке, друг мой. Как же я мог подумать такое о Вас?       Винсент услышал в его словах иронию и фыркнул. Вот же высокомерный выскочка…       Тишина повисла густая, неловкая. Винсент нервно провел рукой по затылку, сглатывая.       — Знаешь, здесь, кстати, сазерак делают по старинному рецепту, — выдавил он наконец, отчаянно цепляясь за первую пришедшую в голову тему. — Говорят, самому рецепту лет двести… вроде как. Короче, это ещё тот вариант, где не добавляли абсент и ржаной виски.       Взгляд Аластора скользнул по запотевшему стеклу, пыльным полкам с бутылками и обратно к Винсенту. В его глазах читалась легкая насмешка над этой попыткой завести светскую беседу. Он всё же сделал глоток и едва заметно поморщился. Видимо, качество коктейля его не впечатлило.       — Любопытно, — скучающе протянул он. — Вы питаете слабость к истории?       Винсент почувствовал очередной укол из-за тона, с которым Аластор с ним говорил. Он сделал новый глоток, чтобы выиграть секунду.       — Это просто… констатация факта. Всё имеет свою историю. Даже этот дырявый бар. Тогда к чему вопрос?       — Безусловно. — Аластор продолжал мучить стакан, вращая его и наблюдая, как жидкость оставляет разводы на стекле. — Вот только не всякая история достойна того, чтобы её помнили. Некоторые главы лучше навсегда оставить непрочитанными. Как, например, происхождение коктейля «Ржавый гвоздь», который, я не сомневаюсь, тоже подают в этих стенах и перемешивают гвоздями за неимением чистых ложек.       Заметив растерянность на лице Винсента, Аластор вздохнул и объяснил:       — По легенде, один недалёкий заказал в шотландском баре виски и попросил долить в него ликёра «Драмбуи». Бармен порекомендовал ему перемешать напиток ржавым гвоздём, который тоже предоставил.       — Видно, ты и сам неплохо разбираешься в коктейлях? — Винсент попытался подхватить нить, делая акцент на «ты», чтобы показать охоту сократить дистанцию. — Думал, ты пьёшь только черный кофе и… ну, кровь врагов, или что-то в этом роде.       На лице Аластора промелькнуло что-то вроде сдерживаемого смешка, от которого у Винсента задрожали коленки под столом.       — Кофе — это для бодрствования. А для удовольствия нужен алкоголь, но пить его стоит с особым ритуалом и в приятной обстановке. — Аластор взмахнул рукой, намекая на то, что в выборе обстановки его спутник оплошал. — Здесь же, — он едва заметно кивнул в сторону бармена, который теперь что-то бормотал, протирая стакан, — ритуал свелся к наливанию чего попало во что попало.       — Может, людям просто надоели ритуалы. Да и многим они просто не нужны, — возразил Винсент, чувствуя, как разговор скатывается к очередной перепалке о старом и новом. Он резко сменил тему, жестом указав на старую, потрескавшуюся виниловую пластинку в раме на стене. — Смотри, «Оркестр Гленна Миллера». Бабушка моя, кажись, такое слушала. Царапала эти диски до дыр.       Аластор повернул голову, его взгляд задержался на пластинке чуть дольше, чем можно было ожидать.       — «The Very Best Of», — произнес он тихо, и в его голосе впервые не было насмешки. Винсент расслабленно улыбнулся, почувствовав, что всё же способен найти с этим снобом что-то общее. — Да. Это была эпоха, когда музыка еще дышала. Её писали для живых инструментов, а не… для обучения нейронных сетей.       Он отпил крошечный глоток, и Винсент поймал себя на мысли, что затаил дыхание. Они впервые говорили о чём-то так непринуждённо.       — Ага, — Винсент поспешно кивнул, ободренный. — С этим не поспоришь, людское искусство скоро совсем издохнет. Вот ты, с твоим радио… ты же всё вживую вещаешь? Без… пресетов, автотюна?       Аластор посмотрел на него поверх бокала слегка оскорблённо. Как Винсент вообще мог усомниться в естественности его эфиров?       — Конечно. Живой звук — это честно. Каждая пауза, каждый вдох, шорох. Из-за этого приёма слушатель понимает, что слышит живого человека, который высказывается в моменте. Словно сидит и болтает с ним у себя на кухне. В отличие от ваших заранее отполированных, прилизанных телепередач, где даже импровизация прописана в сценарии.       И вот она, развилка. Фраза о честности висела в воздухе, как протянутая рука. Винсент почувствовал прилив смелости, то самое глупое, щемящее чувство, что, может быть, сегодня что-то изменится. Он видел не врага, а человека, ценящего аутентичность, пусть и в такой извращенной, аристократичной форме. Это был его шанс.       Он глубоко вдохнул, пальцы сжались вокруг уже пустого стакана.       — Слушай… — начал он, и голос его звучал непривычно тихо, сдавленно. — А что, если… что, если попробовать объединиться?       И в этот момент его предложение, рожденное из разговора о старых пластинках и честном эфире, уже не казалось ему просто деловой сделкой. Оно казалось единственно возможным способом быть рядом. Чтобы их миры, наконец, перестали быть перпендикулярными и стали параллельными.       Настроение Аластора заметно изменилось, улыбка стухла, но Винсент смотрел в стол, поэтому не видел этого и продолжал мысль:       — Мы… мы могли бы участвовать в эфирах друг друга. Я мог бы стать твоим соведущим, а ты моим. У тебя много слушателей, у меня зрителей, и мы могли бы собрать их вместе, тем самым увеличив аудиторию вдвое. Мы бы захватили всю медиа среду, представляешь?       Винсент наконец посмотрел на Аластора с плохо скрываемой надеждой, как мальчишка, протягивающий самую любимую свою игрушку. Он видел себя рядом с ним не как соперника, а как партнёра. Равного. Но… заметив чужой взгляд, он быстро стушевался. Да ладно, чего он ожидал, дурак?       Аластор поставил бокал. Лёгкая, холодная усмешка тронула его губы — не та, что обычно была широкой и пугающей, а другая, тонкая и безжалостная.       — Мистер Вокс, — начал он, и Винсент вздрогнул от своего псевдонима, слетевшего с чужих уст. — Вы предлагаете коту и псу вести одну программу? Это было бы забавно, не спорю. Но видите ли… радио — это искусство ума, голоса, воображения. Телевидение — это мерцающая картинка для тех, кто не научился мыслить. Я не вижу почвы для союза. К тому же, что между нами общего? Не думаю, что я сумею снизойти до Вашего уровня.       Каждое слово было ударом под дых. Винсент почувствовал, как жар от выпитого сменяется липким холодом стыда и обиды. Он чувствовал себя глупо. Неуклюжим чудовищем, пригласившим на танец фарфоровую куклу, которая лишь брезгливо отряхивает пыль с подола юбки.       — Ты просто боишься, что твой устаревший формат проиграет, — выпалил он, уже не в силах сдержать обиду. — Сидишь в своей башне принцессы и играешь в аристократа, пока весь мир идёт вперёд!       — И куда же он идёт, позвольте спросить? — Аластор наклонился вперёд, и в его тёмных глазах вспыхнул холодный интерес маньяка к виду внутренностей. — К крику, к ярким вспышкам, погоне за рейтингами и, как их там, лайками? Нет, благодарю. Я предпочитаю оставаться маяком в море глупости. А не тонуть в нём вместе с Вами.       Винсент сжал кулаки под столом. Он хотел кричать, хотел перевернуть этот жалкий столик. Но он лишь стиснул челюсти, тщетно пытаясь успокоиться.       И в этот момент Аластор сделал небрежное движение. Он поправил манжет, и его локоть с силой задел край его же стакана. Остатки сазерака опрокинулись и широкой липкой рекой хлынули прямо на брюки Винсента.       — Ой, — произнёс Аластор без тени сожаления, таки откидываясь на спинку стула. Его глаза светились абсолютным торжеством. — Извините. Совсем нечаянно!       Это была последняя капля. Винсент вскочил, смотря на тёмное пятно, расползающееся по ткани. Затем он вскинул голову и Аластору представилась возможность созерцать разномастные глаза, полные бешенства. Винсент не видел ничего вокруг, кроме этого насмешливого, невозмутимого лица напротив. Аластор одним жестом превратил его попытку сближения в дешёвый спектакль.       — Хуй с тобой, — прошипел он, с трудом выталкивая слова из перехваченного яростью горла. — Сиди тут со своей высокомерной мордой! Загнивай в своём идеальном, одиноком мире!       Он швырнул на стол несколько монет, с грохотом отодвинул стул и направился к выходу, не оглядываясь. За спиной он не услышал ни зова, ни даже смеха.       Аластор наблюдал, как дверь захлопывается, оставляя за собой звон колокольчика. Он подождал немного, затем аккуратно натянул перчатки. Уголок его рта был приподнят в самой что ни на есть довольной улыбке. Игрушка отреагировала именно так, как он ожидал из раза в раз: бурно, предсказуемо. Но всё же… в её ярости была та самая одержимость, которую так забавно было провоцировать. Жаль только, что напиток пришлось пролить. Он был не так уж плох для этого убогого места.       Он вышел из бара, растворившись в вечернем сумраке, даже не потрудившись стереть с лица следы чистого удовольствия.

***

      Винсент вздохнул и прошёл внутрь.       «Трёшка» совершенно не изменилась. Тот же липкий пол, тот же запах старого виски с ноткой отчаяния. Тот же бармен, только, кажется, ещё больше слившийся с патиной над стойкой. Винсент вошёл и сел на то же самое место в углу. Всё то же, кроме одного — напротив не было никого.       Он заказал сазерак. Бармен даже бровью не повёл, просто налил и отодвинул стакан. Винсент втянул носом воздух, пытаясь уловить в затхлом воздухе призрак того вечера — запах дорогого парфюма, смешанный с насмешкой. Но пахло только пылью и одиночеством, прямо как в его лофте.       Он пил медленно, чувствуя, как обжигающая сладость растекается по телу, но не может прогреть холод где-то под рёбрами. Вот здесь он сидел, нервный, полный глупой надежды. Вот там сидел Он, безупречный и ядовитый. Винсент мысленно прокручивал тот диалог, как заезженную пластинку. Каждую свою неловкую фразу, каждый его пренебрежительный укол. «Загнивай в своём идеальном, одиноком мире!». Чёрт, как же это было по-детски.       Стекло было холодным и мокрым от конденсата. Винсент обхватил его ладонями, пытаясь выцепить хоть каплю тепла, но оно лишь забирало последнее. Он сидел и смотрел на пустой стул напротив. Тупо, без мыслей. Просто смотрел, пока в голове не начало медленно, как масляное пятно, растекаться осознание.       «Вот здесь. Вот именно здесь он сидел. Смотрел на меня, как на насекомое, и поправлял рукав. Перед тем как опрокинуть стакан. Нечаянно. Блять.»       Винсент сделал второй глоток. Обжигающе-сладкий вкус сазерака вновь ударил по нёбу, и почему-то именно это — знакомый, неудачный вкус этого дерьмового бара — заставило всё внутри сжаться.       «Зачем я вообще сюда приперся, дебил? Наказать себя? Он сам наверняка забыл об этом вечере, как только вышел.»       Он отпил еще, уже жадно. Алкоголь начал делать свое дело — смягчать острые углы, размывать четкость. Мысли поплыли.       «Надо… надо куда-нибудь свалить. На неделю. На месяц. Взять катер, уплыть на остров у золотых берегов, где нет ни интернета, ни мобильной связи. Ничего и никого.»       Идея на секунду показалась спасительной. Но лишь на секунду. Следом, накатила леденящая и тошнотворная волна.       «Один. Совсем один. Наедине с этим пиздецом в голове, который крутится только вокруг него. Нет. Это будет хуже. Это будет медленное сведение счетов с самим собой.»       Он резко поставил стакан, чтобы не дрожали руки. Взгляд упал на отражение в грязном зеркале за стойкой — бледное, напряженное лицо с тёмными кругами под глазами. Лицо человека, который загнал себя в угол. И внезапно, из этого угла, из-под толщи воспоминаний, на него глянуло другое лицо. Наглое, самодовольное, с дымящейся сигарой и глазами, в которых всегда плескалась смесь собственничества и презрения. Валентино.       «Чёрт, да у меня талант, блять, — с горькой, внутренней хрипотой подумал Винсент. — Собирать вокруг себя таких людей. Сначала он, потом Ал…»       Они были не просто коллегами по цеху и любовниками. Они с Вельвет и Валентино были… настоящей командой. Трио. Когда всё только начиналось, и этот город был просто грешным городишкой, а не медиа-мегаполисом, Валентино тогда уже был циником, но в его цинизме была какая-то лихая искра. Он хлопал Винсента по спине, вливал в него дорогой виски и говорил хрипло:       «Вокси, mi querido, мы завоюем это всё. Мы будем королями!»       А Вельвет тогда только училась не доверять людям, и смотрела на них обоих с наивной, щенячьей преданностью. Винсент был согласен с ним.       А потом… потом всё пошло под откос. Валентино увидел в порноиндустрии золотую жилу. Нашел свою «нишу». И его задорное похлопывание по спине превратилось в железную хватку.       «Ты же мне так дорог, Вокси, — говорил он, выпуская дым ему в лицо. Валентино никогда не звал его по имени. — Твои харизма и камеры, мои девочки, наш общий доход. Не будь идиотом.»       И Винсент… Винсент был привязан к этому токсичному остатку чего-то, что когда-то казалось дружбой и… любовью. Привязан к силе, которую тот излучал, к этой грязной, неприкрытой жажде власти, которая была так понятна ему раньше. И одновременно ненавидел его. Ненавидел за то, как тот смотрел на Вельвет, однажды пожелав втянуть и её во всю эту грязь. Ненавидел за каждый унизительный договор, за каждый намёк, что без него Винсент никто. Ненавидел самого себя за то, что не мог разорвать эту цепь. Не мог отказать и в очередной раз ложился с ним в постель и притворялся.       Однажды он таки не выдержал и всё обернулось скандалом, который слышали три ближайших квартала. Разругался с ним навсегда, вышвырнул его из своей квартиры, поставил против него все свои ресурсы.       «И теперь у меня есть только Вельвет. Которая терпит меня, потому что мы… Потому что других вариантов нет.»       Он допил первый сазерак до дна. Жидкое пламя растеклось по желудку. Одиночество стало физическим ощущением, давящим на грудную клетку. Он потерял Валентино в огне ненависти. Потерял Аластора, которого никогда и не имел. И остался здесь, в этой консервной банке под названием «Трёшка», с памятью о том, как один из них пролил на него напиток, а второй когда-то чуть не сломал ему хребет, пытаясь прижать к себе.       «И ради всего этого, — пронеслась в голове ясная, жесткая мысль, — я построил свою карьеру. Чтобы сидеть в этой дыре и жалеть себя. Какая, блять, ирония.»       Он поймал взгляд бармена и кивнул ему согласие на второй стакан. Может, третий поможет забыть этот комичный провал. Может, пятый — забыть всё остальное.       Дверь открылась с лязгом колокольчика. Холодный воздух с улицы ворвался внутрь, закрутил пыль в луче света. Винсент поднял глаза. И сердце его ёкнуло с такой силой, что пальцы сами сжались вокруг бокала.       В дверях стоял силуэт. Высокий, тонкий, с прямой, гордой осанкой. На нём было вишнёвое пальто безупречного кроя, с резко очерченными плечами. Каштановые кудри выбивались из-под шляпы.       Аластор.       Мысль ударила молнией, не оставляя места для сомнений. Он пришёл. Спустя годы. В их бар. Почему? Выследил? Чтобы посмеяться? Чтобы… может быть… Винсент почувствовал, как к горлу подступает что-то горячее, смесь старой ярости и той самой, никогда не заглушённой до конца, надежды.       Человек сделал шаг к стойке, спиной к нему. Винсент встал. Ноги повиновались сами, будто их тянула невидимая нить. Он громко отодвинул стул и сделал несколько шагов через зал. Голос предательски дрогнул, когда он выдохнул в спину высокой фигуре:       — Ал?..       Фигура в вишнёвом пальто замерла. Потом медленно, очень медленно, повернулась и Винсент увидел лицо. Совершенно незнакомое… Приятные, но это были чужие черты. Удивлённые, слегка настороженные карие глаза, ни тени красного отсвета, ни знакомой усмешки на губах.       — Прошу прощения? — сказал мужчина вежливо, с лёгким акцентом, которого у Аластора никогда не было.       Винсент отступил на шаг, будто его ударили. Воздух вырвался из его лёгких свистящим звуком. Мир вокруг на секунду поплыл.       — Извините, — выдавил он механически, голос стал плоским и пустым. — Я… ошибся. Показалось.       Незнакомец кивнул, ещё раз окинул его лёгким, недоумевающим взглядом и повернулся к бармену, заказывая что-то обыденное.       Винсент вернулся к своему столику. Ноги были ватными. Он почти рухнул на стул, уставившись в тёмную, липкую поверхность стола. В ушах гудело. Горячий, всепоглощающий стыд сжигал его изнутри. Он не просто ошибся. Он увидел его. Так ясно, так отчётливо, что мозг отказывался верить, что это не он. Это уже не тоска, это галлюцинации. Признак того, что где-то в черепной коробке провода окончательно перемкнуло, что он начинает сходить с ума.       Он допил какой-то по счёту сазерак одним долгим, горьким глотком. Поставил бокал так, что стекло звонко лязгнуло. Достал банковскую карту, расплатился.       Перед тем как выйти в холодную, равнодушную ночь, он бросил последний взгляд на то пустое место напротив. И впервые с абсолютной, беспощадной ясностью признал сам себе:       «Я больной, это ненормально.»

***

      На четвёртый день одиночества пришло странное письмо. Настоящее, на плотной кремовой бумаге, вложенное в конверт без обратного адреса. Почерк был каллиграфическим, узнаваемым. Винсент сильно удивился и отложил письмо на обеденный стол. Он заварил себе кофе с неприличным количеством молока и сахара, и сел напротив письма так, словно то было его собеседником. Он организовал целое свидание с клочком бумаги, долго не решаясь узнать его поближе. Винсент хотел увидеть его содержимое так же сильно, как и выкинуть его от греха подальше. Но, по итогу, он всё же отставил кружку и протянул мелко дрожащую руку…       «Мистер Уитмен.       Ваше последнее представление было, безусловно, запоминающимся. Грубая сила вкупе с дешёвым пафосом — приём, безотказно работающий на массового зрителя. Вы превратили потенциальную трагедию в фарс, что, несомненно, является Вашим природным даром. Однако позвольте дать Вам совет, как коллега по цеху: Ваша импровизация была полна огрехов. Слишком много шума, знаете ли, но слишком мало смысла. Вы словно ребёнок, кричащий в продуктовом магазине. Вас замечают лишь затем, чтобы вывести за дверь. Запомните, что это вряд ли способно выбить меня из колеи.       Не тратьте свои скромные таланты на игру, правила которой Вам не постичь.       Искренне Ваш А.»       Письмо пахло тем же табаком. Винсент понюхал его, прочёл его раз, другой, третий. Каждое слово было отточенным, вонзающимся точно в больное место. Но в отличие от прошлых разов, теперь в этих словах была не просто холодное презрение. Было… раздражение. Аластор потрудился. Сесть, взять перьевую ручку, выразить своё раздражение на бумаге и отправить курьером. Это был его добровольный контакт. Это был знак, что наконец-то Винсента заметили. Он рассмеялся, хотя на самом деле хотелось визжать от счастья, словно маленькая девочка. Потом он приколол письмо в центр своей огромной пробковой доски на стене, как трофей. Встал напротив, уперев руки в бока и гордо уставился. Теперь у него было физическое доказательство, что он победил. Он задел Аластора, вывел из равновесия. Игра из одностороннего преследования превращалась в диалог.       Он сделал ответ. Не на бумаге, как старовер Ал, и даже не по электронной почте или в мессенджере. Он сделал лучше. На следующий день, когда он всё-таки вышел на работу, в своём вечернем эфире, Винсент изменил программу. Вместо сводки происшествий он включил фрагмент одного из первых шоу Аластора, где он ещё не боялся светить лицом; где он с юношеским, ещё не отшлифованным до холодного блеска пылом, рассуждал о силе радио, о том, как голос может создавать красивые иллюзии. А потом, поверх этой записи, наложил свой голос, полный фальшивого восхищения.       — Затянувшаяся пауза, — шептал он в микрофон миллионам сонных зрителей, — это уже не драматургия. Это пустота. А природа, как известно, пустоты не терпит. Её нужно заполнить, даже если для этого приходится повысить голос. — Это была прямая цитата из другого старого, но более свежего, эфира Аластора, которую Винсент нарочно просто скопировал и выдал за свою.       На следующий день пришло второе письмо. Короче.       «Плагиат — последнее прибежище бездарности. Ваш голос на фоне моего — просто грязь. Не пытайтесь прикоснуться к тому, что вам не принадлежит.       Вы лишь пачкаете. Ваш А.»       Винсент улыбнулся. Раздражение крепло. Он продолжал. Он нашёл в архивах паническое интервью выжившей жертвы маньяка (не Аластора, кого-то менее изобретательного) и вмонтировал в него отрывки из философских рассуждений Аластора о природе страха. Получилось жутко, цинично и безумно эффективно. Рейтинги его вечернего эфира взлетели до небес.       Третьего письма не было.       Уже расстроившись, что о нём забыли, Винсент вернулся домой. Сегодня он выглядел не так измученно, как обычно. И даже собирался позвонить Вельвет, чтобы пригласить её в гости или приехать самостоятельно. Он скинул своё серое пальто, оставил рабочий портфель в прихожей и отправился на кухню. Уже по дороге туда он ощутил странный металлический запах. Неужели что-то протухло?..       Винсент вышел из оцепенения и заглянул в холодильник, где большую часть времени было абсолютно пусто. Одинокая бутылка вина. Странно. В его безупречно чистом (за исключением пыли), минималистичном лофте что-то было не так. Впервые, наверное, за многие годы.       Подходя к спальне, он отметил новые ноты аромата: влажная земля, прелые листья… Слабый, но различимый металлический привкус теперь лежал на языке. Сердце грозилось проломить грудную клетку. Всё было на своих местах. Ничего не тронуто. И только войдя в спальню он увидел на заправленной постели один-единственный предмет. Красная роза. Подойдя ближе он заметил, что цветок будто вымочен в чём-то тёмном и липком. Он лежал на белоснежном пледе, покрывающем постельное бельё, и выглядел малость… неуместно. Краем глаза Винсент увидел на прикроватной тумбочке его собственный диктофон, который он обычно брал на репортажи. Он не ставил это сюда. Винсент медленно подошёл на чуть ватных ногах, осторожно взял его в руку и нажал кнопку воспроизведения. Он услышал звук приглушённых шагов по гравию, тихий, подавленный стон. Затем щелчок, похожий на раскрытие ножа-бабочки. Тяжёлое, неровное дыхание того, кто держал нож. В самом конце, едва слышно, голосом Аластора прозвучало одно слово, произнесённое с укором: «…копирка…»       Запись оборвалась.       Винсент выронил диктофон, отшатнувшись, и тот укатился под кровать. Он попятился, натыкаясь на стену. Роза на постели смотрела на него слепым багровым глазом.       Он конечно знал, что Аластор в курсе его местожительства, но чтобы вот так пробираться внутрь квартиры?! Ничего, что на двери стоит электронный замок?       Спустя некоторое время оцепенения, Винсент всё-таки снова подошёл к кровати и взял розу. Она была упругой, пропитанной чем-то почти чёрным в полутьме спальни. Он поднёс цветок к носу. Запах крови был настоящим. А на пледе осталось насыщенное, алое пятно.       — Хах… ха-ха… ха-ха-ха!       Винсент рассмеялся и смех перешёл в долгий, беззвучный приступ. Слёзы текли по его лицу. В нём бурлил безумный, всепоглощающий восторг. Он положил розу на тумбочку, решив, что потом приведёт её в порядок и, может быть, засушит на память. Подарок всё-таки.

***

      Три недели назад. Джаз-бар «Колыбель».       Винсент сидел самом тёмном углу. Он прятался здесь от самого себя, от пустоты лофта, краем уха слушая, как саксофонист выворачивает душу наизнанку. Он пил джин и следил за Аластором, который сидел у барной стойки, беседуя с каким-то седым, нервным человеком в дорогом, но помятом костюме — инженером, как позже выяснилось. Бармен, человек с недовольной миной и янтарными глазами, иногда подозрительно косился на него, но молчал. Видно, не в его интересах было информировать одного из своих посетителей о том, что за ним ведётся почти открытая слежка. Или это Винсент так думал.       Он едва слышал предмет их диалога. Но видел как Аластор, разговаривая, положил на барную стойку свою перчатку. Не ту, что часто носил в дополнение к своему выпендрёжному образу, а толстую, рабочую, из тех, что бывают у электриков или… сантехников? Честно, он не разбирался. На её тыльной стороне остались следы грязи. Позже, когда Аластор ушёл, а нервный инженер, выпив до дна, поплёлся в туалет, Винсент, движимый импульсом, подошёл, краем салфетки быстро стёр отвалившиеся куски грязи со стойки и завернул. Как сумасшедший коллекционер, подбирающий за своим кумиром мусор. Бармен глянул на него, как на умалишённого, но всё равно не проронил ни слова. Он молча удалился на кухню, но Винсент не обратил на это никакого внимания.       Две недели назад. Лофт.       Он разглядывал эту высохшую грязь под лупой. Это однозначно не было похоже на уличный песок или хотя бы строительную пыль. Вкрапления были слишком однородными, мелкими и рыжими, с характерными острыми гранями. И был запах, слабый, но узнаваемый, когда он поднёс салфетку к носу: сырость, металл, и едва уловимая химическая нота, что-то вроде хлорки или сильного окислителя. Запах подземных коммуникаций. Запах старой канализации или технических тоннелей.       Мысль была безумной. Но всё, что касалось Аластора, было на грани безумия. Что, если у него есть особая мастерская? Место, которое не найдёшь по адресу, где можно пачкать руки, не боясь чужих глаз? Но где? Гараж? Подвал? Винсент начал скучную, рутинную проверку: налоговые записи на недвижимость, связанную с именем Аластора. Ничего. Ни гаражей, ни складов, ни заброшенных зданий. Тогда Винсент свернул салфетку, сунул её в зип-пакетик и в очередной раз порадовал Бакстера своим вниманием:       — Алло? Здорова, Бакс. Слушай, ты же в прошлом биохимик, да? Мне тут нужно опознать. На салфетке какая-то ржавчина, я подозреваю. Сможешь заехать и забрать? Да, проведи анализ, откуда вообще эта херня родом. Можешь не спешить. Ага, жоский спс, Бакс, ты легенда, с меня причитается.       Неделю назад.       Винсент вернулся к ноутбуку, как только Бакстер подтвердил, что перчатка Аластора скорее всего была испачкана старыми ржавыми трубами. Он в отчаянии листал ничего не значащие документы, и вдруг взгляд упал на фотографию из старой газетной статьи о реконструкции исторического центра старого города. На фото был инженер в каске, указывающий на схему подземных коммуникаций. Да, это… идеальное место. Скрытное, невидимое посторонним, под землёй. Он вспомнил перчатку и её налёт. Этот специфический «подземный» запах. И ещё одну деталь — пару раз, в ранние утренние часы, когда Винсент в ожидании дежурил у чёрного хода радиоэтажа, он видел, как старая колымага Аластора подъезжала не с центральной улицы, а со стороны набережной и промзоны. Оттуда, где сеть подземных ходов была особенно старой и разветвлённой.       Это была гипотеза, собранная из пылинок: странная грязь на перчатке, запах, маршруты подъезда, приписка в документах о несанкционированном проникновении, на которое все дружно забили. Безумная гипотеза, но в его системе координат она оказалась единственной, которая имела смысл.

***

      Именно поэтому сегодня он сидел и копался в скучных, никому не нужных отчётах городских водоканалов и архивах подземных коммуникаций. Он искал дополнительные доказательства о «несанкционированном обустройстве» в заброшенном тоннеле. Искал «Диоген Холдинг» в графах «частная собственность на землю над коммуникациями».       Он, как и всегда, набрал Бакстера.       — Всё на завтра отменяется, — сказал он в тишину на той стороне, давясь сумасшедшим смешком. — Мне нужно лучшее звукозаписывающее портативное оборудование, мелкое, незаметное, может петличка какая. И полная схема канализационных туннелей под старым городом. И… — Винсент опустил глаза на старую статью с кусочком биографии Аластора, где, возможно, было ещё кое что, о чём ему следовало узнать, чтобы стать ближе к своему коллеге-сопернику. — Узнай всё о матери Аластора Хартфелта. Жду.       Он понимал, что пересекает черту, за которой уже нет пути назад. Но это больше опьяняло, чем пугало. И он планировал зайти настолько далеко, насколько ему позволят, пока он цел и жив.