Я начал бояться смерти

      Весенние сумерки благоухали цветущими буками, молодой хвоей и тонким ароматов нифредилей. Серебряный свет звезд рассыпался бледным жемчугом по листве, светлячки казались осколками этих звезд, зеленые лозы дикого винограда и плюща сплетались на стволах мэллорнов.       Прижавшись щекой к стволу и слыша ток сока внутри, Лутиэн наблюдала за тем, кто шел следом за ней уже не один день. Она не считала, сколько прошло времени — она была вольна гулять в лесах Дориата так долго, как пожелает. Это были ее леса, и здесь никто не навредил бы ей — весь остальной мир был опасен, там правила Тьма, а здесь, за пределами Завесы ее матери, эльфы-дориатрим жили в благоденствии, озаренные покровительством самих богов.       Но тот, кто безуспешно пытался ее догнать, не был эльфом.       О людях до сих пор Лутиэн лишь слышала. Вторые Дети Эру, пришедшие намного позже Первых — сначала они предали создателя и приняли сторону Моргота, но после некоторые из них прозрели. Тех, прозревших, называли эдайн; они стали союзниками эльфов, их вассалами, они служили Первым, ибо не сравнялись бы с эльдар ни в силе, ни в мудрости, а если бы и сравнялись — век их был слишком короток, и в конце их ждала смерть. Проклятие или дар — неведомо, ибо если эльфы, даже погибнув, не покидали пределы Арды, то люди просто исчезали, тая, как унесенный по ветру дым. Куда отправлялись их фэа, знал лишь Эру.       Лутиэн пока не видела ни людей, ни смерти, но понимала, что тот, на кого она смотрит, отмечен гибелью — терял кого-то и убивал сам, и это ее немного пугало, но еще больше — вызывало интерес. Весь он вызывал интерес. Отец отзывался о Вторых Детях с долей пренебрежения, и Лутиэн представляла их кем-то вроде гномов, которых Тингол терпел с вежливым презрением, но был вынужден с ними сотрудничать — она думала, люди ниже ростом, коренастые и, возможно, немного неуклюжие. И совсем не красивые.       Лутиэн ошибалась.       Он был высоким, тонким, как буки, что веками тянулись к небу Нелдорета, и в каждом его движении виднелась гибкая сила натянутой тетивы. У него было красивое лицо — не столь безмятежное, как у отца или Даэрона, но красивое: высокие скулы, прямой нос, на скулах и челюсти — жесткая щетина, придающая облику дикость. Спутанные темные волосы падали на лоб вьющимися прядями. Он был отмечен тенью и гибелью, и все же Лутиэн хотелось на него смотреть.       На самом деле ей следовало сразу подойти к нему и спросить, как он здесь оказался — если он прошел через Завесу, это было плохо. Завеса не пропускала чужих. Лутиэн должна была заговорить с ним или хотя бы поспешить в Менегрот — рассказать о странном человеке матери, но вместо этого она играла, маня его за собой все дальше и дальше. Танцевала и ускользала, а он упрямо шел за ней, молча, не окликая, как завороженный, хотя порой ей казалось, что его силы на исходе, и что если она просто растворится в сумерках, он так и останется стоять здесь, пока жизнь не покинет его тело.       Ей было немного жаль его, но еще больше — интересно, как долго он будет так за ней следовать. Интересно просто наблюдать за ним — таким непохожим на всех, кого она знала. Интересно было и то, что леса Дориата его принимали — дикие олени, обычно чуткие и пугливые, лишь на мгновение поднимали головы, когда он проходил мимо, белки смотрели на него с любопытством, соловьи не умолкали, когда он приближался — они не чувствовали в нем угрозы.       Лутиэн шагнула к нему, выйдя навстречу из-за ветвей плакучей вербы. Сделать легкий пируэт, покружиться, взмахнуть краем белого платья — и снова исчезнуть, и снова поманить за собой пением… но вдруг он посмотрел прямо на нее. Иначе, не так, как раньше.       — Тинувиэль, — проговорил человек.       Лутиэн застыла.       Он сделал шаг вперед, не сводя с нее глаз.       — Тинувиэль…       Словно отвечая ему, в зарослях цветущего терновника залился пронзительной трелью соловей.       — Я… — Лутиэн замялась, не зная, стоит ли говорить, кто она. — Я не Тинувиэль. Меня зовут иначе.       Он уставился на нее с таким изумлением, что ей стало почти смешно.       — Ты… ты говоришь? Значит, ты не сон?       — Сны тоже могут говорить, — уточнила Лутиэн. — И слова их могут быть правдой.       На его лицо упала тень, и ей подумалось, что она невольно что-то угадала.       — Тогда ты точно не сон, — человек приблизился еще на шаг. — Мне снятся только сны о смерти, а ты — сама жизнь. Как же зовут тебя, прекрасная дева?       — Лутиэн, — прошелестела она. Следовало добавить «принцесса Дориата, дочь короля Тингола и королевы Мелиан», но с губ слетело иное, не совсем подобающее принцессе при встрече с чужаком, — …а тебя?       — Берен.       Лутиэн ошеломленно распахнула глаза — это имя она слышала. Отец берег ее от внешнего мира, но не скрывал, что происходит за Завесой, а слава о деяниях Берена шла по всему Белерианду. В одиночку он вредил слугам Моргота, за его голову тем была назначена награда не меньшую, чем за голову Верховного короля нолдор Фингона, и ему — человеку — удалось ранить самого Саурона, одного из сильнейших слуг Врага.       — Так вот почему звери и птицы тебя не боятся, — проговорила она. — Но как ты здесь оказался?       Берен горько усмехнулся.       — Я шел через Нан Дунгортеб.       — Там же пауки! — вырвалось у Лутиэн прежде, чем она успела подумать, насколько это прилично.       — Да, — согласился он. — Не самое приятное общество, но выбирать не приходилось.       Теперь Лутиэн увидела его совсем по-другому. Он ранил майа. Черный Враг поставил его в один ряд с эльфийскими королями. Он прошел там, где земля была пропитана ядом Унголиант, там, где даже вода была отравлена и вводила в безумие, там, где рыскали чудища, рожденные в кромешной тьме еще до восхода Солнца… и он все равно был жив и стоял перед ней.       — Ты знаешь, где ты сейчас? — тихо спросила Лутиэн.       Берен окинул взглядом серебристые стволы буков и мерцающие в вышине огни.       — Я догадываюсь. На Севере говорили о Сокрытом Королевстве… О лесе, который защищен чарами.       — Ты верно догадался. Это Дориат, и чтобы попасть сюда, ты прошел нечто более… сложное, чем Долина Смерти. Ты преодолел Завесу, — Лутиэн вскинула подбородок. — Никто не может пройти эти чары против желания королевы этой земли — лишь те, кто обладает большей силой, нежели Мелиан, но она майэ, а ты человек.       — Возможно, — Берен повел плечами, — Завеса просто не заметила того, кто уже чувствовал себя мертвым.       Он говорил так спокойно, что у Лутиэн по спине пробежали мурашки.       — Я думала, люди боятся умереть.       — Большинство — да, — согласился Берен. — Но до этого момента я хотел умереть.       — Почему? — Лутиэн шире распахнула глаза. — Это… это правда великий дар Эру?       — Не знаю. Если кому-то и дано знать, то не людям.       — Тогда почему ты этого хотел?       Берен опустил взгляд на свои ладони.       — Потому что у меня ничего не осталось. Ни отца, ни друзей, ни дома.       — Тогда… — Лутиэн неловко закусила губу. — Тогда почему ты больше не хочешь умирать?       Он посмотрел ей прямо в глаза, и Лутиэн снова захотелось убежать, но она не двинулась с места.       — Потому что я полюбил тебя.       Что?..       — Я полюбил тебя в тот самый миг, когда увидел, — продолжил он. — Я не знал твоего имени, не знал, кто ты — дух этого леса или живое существо… Но глядя, как ты танцуешь, я начал бояться смерти.       Мелиан рассказывала дочери, как это произошло с ней — как она увидела Элу Тингола, тогда еще Эльвэ, короля тэлери, но для нее в тот момент — незнакомого эльфа, как время остановилось для них под темными сводами Нан Эльмот (ибо для нее время шло иначе, тогда она еще привыкла жить по годам Валинора), как он забыл обо всем — что его ищут, что он идет со своим народом в Аман, что он отвечает за своих подданных — когда заглянул ей в глаза. Лутиэн представляла, как однажды тоже полюбит кого-то, представляла эту искру узнавания, пронзающую фэа, пыталась найти ее в пении Даэрона, видя, что он поет для нее — но вдруг эта искра полыхнула сейчас. Она смотрела на человека и с восхищенным ужасом понимала, что все кончено — и что все начинается.       — Возможно, ты все же нашел свою гибель, — все-таки сказала Лутиэн. — Я принцесса Дориата. Завесу, через которую ты прошел, создала моя мать.       Вдруг Берен почти весело улыбнулся.       — Я видел смерть в тысяче обличий. В клыках волков Саурона, в черном тумане Дортониона, в пустых глазницах пауков… Если моя гибель примет твой облик — это самая прекрасная судьба, о которой может просить человек.       Внутри Лутиэн что-то перевернулось, вспыхнуло и расцвело весенним нифредилем. Более ни о чем не думая, она подалась вперед, обхватила ладонями его лицо, потянула к себе, заставляя склониться, и прижалась губами к губам — она еще не знала, как, но что-то подсказывало, ей и ему. Берен мгновенно ответил, будто ждал поцелуя, притянул ее ближе, держа за талию, от него исходил жар, он пах горькой полынью, костром и свежим ветром северных нагорий… и Лутиэн будто пронзило молнией.       Если он полюбил ее, а она — его, почему нет?..       Нащупав кожаные застежки на его плечах, она нетерпеливо потянула за ремешки, стаскивая охотничью куртку. Берен глухо охнул сквозь поцелуй.       — Ты… что…       — Не знаю… — Лутиэн запустила ладони под ворот его рубашки. — Просто… хочу.       Хотела?..       Это было невозможно. Берен шел за ней по пятам, уверенный, что преследует видение, рожденное изможденным разумом в пустошах, а когда узнал, кто она на самом деле, ожидал чего угодно: что она исчезнет в тумане, позовет стражу или просто одарит холодным надменным взглядом в ответ на признание — она же была эльфийкой. Он привык думать о эльфах, как о неких высших существах, почти как о божествах… и вдруг это божество с неистовой жаждой сдирало с него одежду.       Берен сам сорвал рубаху через голову, и тогда Лутиэн остановилась, восхищенно его рассматривая — ему даже стало неловко от такого пристального внимания. Кончики ее пальцев скользнули по груди, изучая каждый шрам от звериных когтей и орочьих стрел.       — Так много…       — Разве эльфы не получают шрамы? — Берен вздрогнул от ее прикосновения к боку. — Я видел Финрода в бою.       — Не знаю, — Лутиэн коротко усмехнулась. — Я не видела. Ни в бою, ни… вот так. Никого.       Точно… она же принцесса, она дочь богини и короля, и кого она могла видеть обнаженным? И она правда хотела именно его… и он был первым, кто мог прикасаться к ней так…       Великий Эру, ради этого он прошел бы через Горгорот еще сотню раз.       Лутиэн дернула за его пояс, пытаясь понять, как это снимается. Коротко рассмеявшись, Берен расстегнул пряжку сам, переступив через упавшие к ногам штаны. Потянулся к тонким завязкам на вороте ее платья, боясь повредить одеяние, словно сотканное из лунного света — Лутиэн замерла, то ли испуганно, то ли завороженно.       Может, передумала?       Берен хотел спросить, но не успел.       — Да снимай уже! — вспыхнула Лутиэн. — Хочешь — рви, у меня много платьев!       Живая, настоящая, лесная, дикая — он не уставал восхищаться этим ожившим сном, но платье рвать не стал, бережно распустив завязки. Шелк соскользнул к ее ногам, обнажая безупречное тело, Берен опустил ее на этот шелк среди диких цветов и навис сверху, опираясь на локти.       — Ты действительно этого хочешь?       — Если ты собираешься сказать, что назад возврата не будет — его уже нет, — отрезала Лутиэн. — Не будет никогда даже в Чертогах Мандоса!       Даже в Чертогах?..       Неужели она тоже его полюбила?       Берен провел губами по ключице, прикусил нежную кожу у шеи — Лутиэн ахнула и выгнулась, прижимаясь теснее, подалась бедрами навстречу, не понимая толком, что делает. Берен скользнул рукой вниз по ее боку, по талии, осыпал поцелуями грудь, опустил ладонь между ее ног: можно?       — Я хочу… — она почти всхлипнула. Жаркое желание накрыло с головой, вытеснило мысли, словно не было ничего больше, кроме этого леса, нифредилей и горячего тела этого мужчины — пока незнакомого, но уже связанного с ней навсегда. Он нависал над ней, заслоняя звезды, в бедро уперлось что-то горячее и твердое, Лутиэн послушно раскрылась под его руками, разведя ноги шире. Должно было быть стыдно от того, что она лежит так, но стыда не было, страха тоже, это было… правильно.       Берен коснулся ее рукой — шершавые от оружия пальцы скользнули туда, где к ней никто не прикасался, слепо нажимая туда, где жгло сильнее всего, мир взорвался россыпью искр под веками и Лутиэн едва не закричала.       — Тише, — прошептал он ей в губы. — Все хорошо.       Она слышала его голос будто сквозь толщу воды. Пальцы двигались внутри, и это было странно, но не больно; Лутиэн чувствовала азарт, предвкушение, нечто вроде любопытства — что же дальше? Как это бывает?.. Это будет еще лучше?       — Сейчас…       Его рука исчезла, Лутиэн заскулила от потери этого тепла, но вместо руки ощутила иное. Берен толкнулся внутрь, заполняя до предела — не больно, просто странно; неужели двое правда могли быть так близко? Он был внутри нее, он стал ее частью…       Берен замер, не шевелясь.       — Хорошо? — каждое слово будто давалось ему с трудом. Она открыла глаза и увидела его лицо совсем близко — Берен смотрел на нее так, словно тонул и только благодаря ей мог спастись.       Лутиэн прислушалась к себе, попробовала двинуться — чуть-чуть, сама не зная зачем, просто повела бедрами навстречу, и внизу живота это отозвалось сладкой тягучей волной.       — Если двинуться… хорошо.       Уголок его рта дрогнул, он послушно двинулся и Лутиэн выгнулась дугой.       — Еще!       Мир поплыл, время исчезло, остался только этот ритм, это чувство наполненности, этот влажный жар, его руки — на талии, на груди, в волосах, его хриплый шепот: Тинувиэль, Лутиэн, прекрасная… с каждым толчком становилось все жарче, еще-еще-еще… она слизывала соль с его плеча, его щетина царапала ее шею, ее пальцы путались в его кудрях…       Все внутри натянулось, как струна — и вдруг струна лопнула. По всему телу вспыхнули волны, Лутиэн закричала что-то, сама не слыша, что, вторя его сорванному стону над ухом.       Берен толкнулся в последний раз, чувствуя, как она сжимается вокруг него, выпивая до капли — и все вокруг вспыхнуло белым светом. Силы покинули его мгновенно, и как только их тела разъединились, он словно провалился в пустоту, измотанный скитаниями и потрясенный этой божественной близостью.       — Берен? — встревоженно позвала Лутиэн, приподнявшись на локте.       Ответом ей был лишь шелест листвы.       — Нет, ты же…       Он же не мог умереть? Он казался уставшим… долго шел за ней… но не мог же умереть? Лутиэн вскочила, готовая петь самую сильную песню исцеления, которую знала — но он не умер и не умирал, хотя выглядел так, словно погиб в прекрасном бою. В его фэа ярко пылала искра жизни. Он просто… отдал ей все, и теперь его дух провалился в глубокое забытье.       Лутиэн осторожно убрала прядь волос с его лба. Осталась бы с ним, но небо на востоке неумолимо светлело, ее должны были искать, она и так надолго убежала из дома, а если отец узнает, что она была с мужчиной… Тингол любил ее, но что-то подсказывало ей, что именно любовь отца и может стать в этом случае гибельной.       В последний раз посмотрев на лежащего без чувств человека, Лутиэн запечатлела на его лбу поцелуй, и, быстро надев платье, растворилась в утреннем тумане.