Out of Line

Никс шла быстро, как будто опаздывала, хотя никуда не торопилась — просто не умела ходить медленно. В наушниках играло что-то невнятное, ритмичное — фон, не больше. Ладонь давно окоченела, но телефон оставался в руке — то ли из-за телефонной зависимости, то ли… хотя кого она обманывает, конечно, из-за зависимости.И всё равно, с телефоном в руках, она умудрялась иногда делать зарисовки в потрепанном блокноте. Как будто в мире был кто-то, кто будет потом их разглядывать и понимать больше, чем надо. Сентябрь выдался странно теплым. Воздух пах асфальтом, табаком и дешевыми духами, слушая запах которых, хотелось никогда в жизни не иметь обоняние. Возле входа Никс привычно кивнула охраннику, который всё ещё путал её с первокурсницей. Она не обижалась. У неё было то самое лицо — круглое, как у куколки, с тенью усталости в уголках глаз, которую замечали только внимательные. А внимательные попадались редко. — Привет, зайка, — мимо пронесся кто-то из её знакомых, и она махнула в знак приветсвия, не глядя. На секунду замешкалась у доски объявлений. Там было что-то новое — листовка с ужасным шрифтом и криво обрезанными краями. Кружок по ораторскому мастерству. Никс хмыкнула и пошла дальше. Ей и без того хватало слов. В холле первого этажа она бросила взгляд вверх, на огромную пыльную люстру. Почему-то всё время казалось, что она должна упасть. Наверное, это был бы достойный финал юридического образования — быть расплющенной при входе в здание. На фоне портрета какого-то мертвого заслуженного профессора. В лифт она не пошла — пешком привычнее. Музыка всё ещё играла, но Никс уже не слушала: в голове всплывали обрывки сна, в котором фигурировал аквариум, торт и бывший с новой прической. Она скривилась. Никс недавно рассталась с парнем, но он упорно считал, что это не так. Поэтому каждый день донимал ее звонками, караулил у дома, чем изрядно доставал девушку. Наверху, в коридоре, было почти пусто. Только её шаги — тяжёлые, в массивных ботинках, отдавались в стенах. Тонкие колготки тянулись под юбкой, в дырке на коленке запутался микроскопический клочок ваты. Она его не заметила. Аудитория встретила их затхлым воздухом и унылой серостью стен, которые, казалось, впитывали в себя каждый вздох студентов. Те рассаживались кто как: пара человек сразу достала ноутбуки, кто-то зевал, а кто-то уже откровенно спал. Шум шагов, стульев, перешёптываний — привычная симфония первых минут перед лекцией. Никс шла последней, неторопливо оглядываясь. Что-то в этой аудитории каждый раз цепляло её внимание — будь то потёкшая краска на батарее в форме сердечка, или узор на потолке, напоминающий кошку. Сегодня взгляд зацепился за нечто совсем неожиданное — на преподавательском столе, среди стопки бумаг и маркеров, примостился крошечный пластилиновый ёжик. —Какой хорошенький, —умилилась девушка и потянулась за фигуркой, облокачиваясь на преподавательский стол. Ёжик оказался удивительно гладким. Видно, его очень старательно лепили. У него был перекошенный носик, острые иголки из зубочисток и блестящие бусинки-глазки. Никс крутила его в пальцах, разглядывала, будто это был экспонат в музее странных мелочей. — О, Никс, нашла себе друга по интеллекту, — лениво бросил кто-то с последней парты. — Не ревнуй, — отозвалась она не глядя, тон её был лёгкий, почти рассеянный. Пальцы продолжали катать ёжика, словно он вдруг стал талисманом этого утра. Дверь за её спиной открылась — бесшумно, без пафоса, но с ощутимым изменением атмосферы. Каэл вошёл в аудиторию. Он заметил сцену сразу: как только его взгляд скользнул по комнате, он застыл — и не на группе студентов, привычно растекающихся по местам, и не на доске, которую всё равно кто-то скоро испишет. А на ней. Девушка у преподавательского стола, чуть нагнутая вперёд, с длинными темными волосами, свисающими каскадом и закрывающие половину лица. В её пальцах крутилась забавная фигурка из пластилина. Та самая, что уже полгода красовалась на его столе. А девушка словно не замечала его присутствия, полностью поглощенная этой глупой, детской безделушкой. Каэлу не понравилась эта картина. Точнее, то, как она подействовала на него. Было в ней что-то раздражающе — как будто его пространство, аккуратно отгороженное рамками авторитета и дистанции, кто-то нагло пересек. И не просто пересек — вошел туда с улыбкой, не разувшись, оставляя отпечатки своих чертовых армейских ботинок прямо на нервах. Но было в этом и что-то интимное, как будто он лицезрел картину, которая должна была быть скрытой от чужих глаз. — Вам удобно? — произнес он холодно, почти вкрадчиво. Слова повисли в воздухе, как хрупкий лед. Никс вздрогнула. Пальцы замерли, ёжик выскользнул было, но она поймала его и быстро поставила обратно. Обернувшись, встретилась взглядом с преподавателем — и вдруг впервые за утро потеряла привычную дерзость в голосе. — Простите. Просто… милый ёжик, — пробормотала она, всё ещё глядя на него снизу вверх. И, чёрт возьми, улыбнулась. Глупо. Немного виновато. Искренне. Она села к себе, как ни в чём не бывало. Каэл отвернулся к доске, взял мел. Начал писать. Буквы выходили, как обычно, — ровно, с нажимом. Но стоило отвести взгляд — всё плыло. Сквозь строки проступало то, что следовало бы вытолкнуть. «Встала. Ноги поджала. Всё это — неслучайно. Она знает, как стоит. Знает, как двигается. Маленькая, упрямая… сука». Он сглотнул. «Ты взрослый мужчина, Каэл. Тебе тридцать четыре. У тебя дочь. Ты не смотришь на таких. Не хочешь таких». Но мысль не умирала. Только делала круг и возвращалась — ближе. «Юбку бы задрал. Молча. Без слов. Убрать этот чертов топ. Вдохнуть. Коснуться. Без её глупого смеха. Без ни одного слова. Только кожа. Тепло. Шея…» Он захлопнул журнал — громче, чем хотел. В классе стихли разговоры. — Можете звать меня мистер Каэл, — без выражения. Голос автоматический, чужой. — Фамилию посмотрите в расписании. Звонки запрещены. Вопросы — после пары. Он не мог себе позволить. Ни думать. Ни смотреть. Но всё равно смотрел. На неё. Сидит, будто ничего не было.Облокотилась на руку, еще чуть чуть и уснет, но как будто в опровержении этого крутит дурацкую ручку. Колготки с дыркой, сапоги до колена. Эта нелепая зелёная кофта. И чёлка. Чёртова чёлка. Неровная. Косая. Словно подстрижена в спешке, в темноте, тупыми ножницами. Или в самолёте, при турбулентности.       «Ты сама? Или пора сменить парикмахера?» Наверное, именно это и сводило его с ума. Она не была красива в привычном смысле. Ни пропорций, ни грации, ни гладкости. В ней всё было с ошибкой. И, возможно, именно поэтому он не мог оторваться. Он уже чувствовал: будет тянуть. И он не выстоит. Оставшиеся пары прошли как в тумане — Никс будто скользила по дню, отмечая смену преподавателей и тем только по цвету маркера в конспекте. Скука, зевота, чужие голоса где-то на фоне. Она не особо старалась вникать — мысли всё время уносило куда-то в сторону. Когда пары закончились, она вышла в холл. Кара уже стояла у автомата, пинала подошвой пустую бутылку. На ней была старая кожанка и шапка с надписью «sad but rad». Из-под шапки торчали синие пряди, которые давно нужно было обновить. На плече — потрепанный рюкзак с нашивкой в виде акулы с острыми как шипы зубами. — О, привет! Есть планы на сегодня? — спросила Кара, не оборачиваясь. — Или опять собираешься кануть в бездну под пледом? — Кануть и раствориться, — вздохнула Никс. — Я вообще не поняла, о чём была последняя пара. — Да никто не понял. Мы с Левой сидели сзади, считали, сколько раз препод чешет шею. Вышло двенадцать. Или тринадцать. — Как продуктивно. — Всё ради науки, детка. Пошли отсюда. Еще немного и меня стошнит от запаха еды из столовой. На улице было сыро и прохладно. Девушки закурили, они шли в сторону метро, толкаясь плечами. — Кстати, —протянула Никс, — Марк опять трезвонил мне в домофон всю ночь. — Серьёзно? Он чё, не уехал к матери? — Уехал. Видимо, вернулся. Или телепортировался. Не знаю. Я просто лежала и молилась, чтобы он не заорал под окнами. — Урод. Я б ему лицо расцарапала. — Он… не страшный. Просто… как комар. Тонкий, противный и бессмертный. Кара фыркнула. — Хорошее описание бывшего. Ставлю пять из пяти. — Спасибо, я старалась. — Слушай, а давай я к тебе сегодня? Устроим кино, закажем что-нибудь, не знаю. Я не хочу домой. Мать снова напекла кексиков «от одиночества» и будет кормить ими до смерти. — Идёт. Только у меня чипсы просроченные и заплесневелый сыр в холодильнике. — О, да вы гурман. Не переживай, мой желудок — закален в боях. Главное выбрать хороший фильм. Но только без твоих страдашек. Ни артхауса. Никаких медленных зумов на мертвую чайку. — Чайка — это символ свободы. — Чайка — это дохлая птица, Никс. Они рассмеялись. До квартиры шли под дождём, не особо ускоряясь. Кара держала капюшон рукой, а Никс ловила капли лицом. Было сыро, но как-то уютно. Позже, уже дома, Никс сидела в футболке и тёплых носках, Кара разложилась на полу с чаем и одеялом. На экране что-то шумело, герои бегали, взрывались машины. — Не, ну я б так не смогла, — сказала Кара, жуя печенье. — Видишь, она бежит по огню и каблуки даже не слетают. Как? — Голливудская магия. Или супер клей. — Ага, супер клей для женщин. Надо запатентовать. Никс засмеялась, спряталась под пледом. — Знаешь, — сказала она, уже тише, — приятно, что ты пришла. Просто… не хочется быть одной сегодня. Кара зевнула и кивнула, не глядя. — Я знаю. Они затихли. На экране шёл какой-то диалог, бессмысленный и громкий. В комнате пахло чаем и домашней пылью. Уют. Ничего особенного — но именно это и нужно. А у Каэла в это время был вечер совсем другой. Дверь квартиры закрылась за ним с лёгким щелчком — глухим, почти беззвучным. В этой тишине щелчок прозвучал, как выстрел. Ещё недавно на этом самом пороге его встречала дочь — босиком, со спутанными волосами, с плюшевым котом, зажатым в подмышке. Бросалась на шею, просила поиграть в прятки, порисовать. Или просто смеялась — слишком громко, слишком заразительно, слишком… живо. Теперь — ничего. Он не включал свет. Знал, где всё стоит. Прошел по квартире на ощупь: мимо кухонного стола, где раньше пили какао, мимо детской, дверь в которую теперь всегда закрыта, — и на кухню. Вскипятил воду. Насыпал в чашку растворимый кофе. Самый горький, самый крепкий, без сахара. Выпил глоток — слишком обжигающе, но так и надо. Он мог бы поужинать — осталась вчерашняя паста, кажется. Но аппетита не было. Не было уже давно. Последний раз он чувствовал настоящий голод, пожалуй, когда ждал известий о разводе. И то — не к еде. Каэл сел за ноутбук. Экран тускло осветил лицо, подчеркнув усталые черты, морщину между бровями, легкую щетину. Почта, оценки, документы, в которые он вглядывался уже несколько раз, не читая ни слова. Всё шло по кругу: клик, клик, задержка взгляда, скролл вниз, клик. После привычной рутины Каэл решил отдохнуть. Пару кликов и его взгляду открывалось сотни, а может и тысячи видео. Порно. Для одинокого мужчины это было чуть ли не единственным способом получить разрядку. Конечно у Каэла были пару интрижек после развода, но все они казались слишком неестественными, тусклыми. И вдруг — мысль. Как иголка под ноготь. Никс. Не имя даже — образ. Нечёткий, но физически ощутимый. Как изгибалась её спина, когда она потянулась за телефоном. Как закинула одну ногу на другую, слишком уверенно для студентки, слишком небрежно для его устоявшейся системы координат. Кривая челка и губы — вечно приподнятые в полуулыбке, как будто она знала что-то, чего не знал он. Это раздражало. Смешило. Привлекало. Каэл откинулся на спинку стула. Лампа, стоявшая сбоку, отбрасывала на стену длинную, странно искривленную тень его головы. Он смотрел на неё. А потом — закрыл глаза. Он не хотел этого. Точнее, не хотел признавать, что хочет. Рука скользнула к ремню — неспешно, почти нехотя, будто он проверял, на месте ли он вообще. Щелчок пряжки прозвучал слишком громко. В этой тишине вообще всё звучало слишком громко. Молния. Ткань. Дыхание. Он сидел в полумраке, один, в тишине, с чашкой уже остывшего кофе и стоячим членом, как карикатура на мужское одиночество. Он не стонал, не торопился — просто делал, что делал. Это было безрадостно. Почти механически. Никс. Удар в живот. В разум. В его выверенную, строгую систему, где студентка — всегда студентка, преподаватель — только преподаватель, и никаких серых зон. А это — была серая зона. Очень серая. Очень опасная. Он кончил. Молча. Не думая. Не отдавая себе отчёт, в кого. Просто, чтобы снова почувствовать контроль. Хоть над чем-то. Минуту сидел неподвижно. Потом встал. Поднял штаны. Натянул ремень. Зашёл в ванную. Включил холодную воду. Долго стоял, опершись руками о раковину, глядя в зеркало. В собственные глаза. Словно ждал, что они осудят его. Или хотя бы напомнят, кто он. Но взгляд был пустой. Такой же, как и дом. Он вытер лицо полотенцем, вышел, выключил свет. И снова — тишина. Только теперь она казалась громче.