[Non]consent

[Гоуст] Дверь захлопнулась. Шаги Мактавиша стихают в коридоре, а воздух в комнате всё ещё вибрирует, дрожит, не может успокоиться, как струна, по которой ударили. Стена, в которую я всадил кулак, кажется, до сих пор гудит. Костяшки саднят, кровь медленно сочится. Я даже не чувствую боли — только этот глухой, низкий звон, пронизывающий все тело. Все прошло лучше, чем я ожидал. Почти идеально, если слово «идеально» вообще применимо к тому дерьму, в котором я барахтаюсь по горло. Я убедил его. Этот идиот, этот доверчивый, слепой шотландский дурак сам выстроил для меня мост над пропастью. Он ничего не помнит. Он забрал мою вину себе, упаковал её в обёртку своей нелепой, щенячьей влюблённости и прижал к груди, как драгоценность. Это так просто, что мне хочется расхохотаться, но в горле только сухая, колючая горечь. Она царапает глотку изнутри, когда я пытаюсь сглотнуть. Петля на моей шее ослабла. Трибунал отменяется. Прайс не узнает. Никто не узнает. Я могу дышать. Я делаю вдох — и вместе с воздухом в лёгкие затекает что-то ещё. Тяжелое, густое, как смола, и горячее, как кровь на моих руках. Где-то внутри поднимается, закипает, пузырится мерзкая черная жижа, которую я пытаюсь уничтожить, размазать ударами кулаков в стену. Я облажался в главном — я открыл рот. Выплеснул ему в лицо свою жажду, признался, что хочу его, что схожу с ума от ебучего желания иметь его — под собой, в себе, везде, где только можно. Что он мне снится, что он под кожей, что он въелся так глубоко, что без него уже не продохнуть. Отдал ему в руки это знание, ключ от своей клетки, эту постыдную, грязную слабость, которую должен был сжечь вместе с ним в той квартире. Задушить, закопать, забыть — и никогда, ни под каким видом не выпускать наружу. Но, кажется, даже это сыграло на меня. Он увидел не хищника. Не тварь, которая выследила добычу, дождалась момента и вцепилась в горло. Он увидел человека, который «не смог удержаться». Разница колоссальная. Что дальше? Джонни. Наивный идиот. Он видит какое-то «дальше», которого не существует. Дальше должна быть пустота. Дальше должно быть ничего, в котором я либо похороню эту одержимость так глубоко, чтобы она никогда больше не выползла, либо сгорю в ней нахер. Дотла. До пепла. До чёрной отметины на том месте, где я стоял. Я вскрыл перед ним свое нутро — всё, до самого дна, до гнилых внутренностей, до червей, которые там копошатся в темноте. Вывернул себя наизнанку, чтобы он увидел — и испугался. Чтобы отшатнулся с омерзением. Чтобы сделал единственное разумное, что можно сделать в такой ситуации: свалил нахер и больше никогда ко мне не подходил. Нормальный человек так и поступил бы. Нормальный человек не вернется к тому, кто причинил ему боль. Кто воспользовался его слабостью, его пьяной доверчивостью, его проклятой щенячьей влюбленностью — и ушел, даже не проверив, в порядке ли он. Даже не оглянувшись на всхлипы, которые ещё стояли в ушах. Нормальный человек возненавидел бы меня. Но Мактавиш — ненормальный. Он приходит на следующий день. Прёт прямо на меня, как танк, как гребаный таран, и в его глазах нет ни страха, ни брезгливости. В них — грёбаный вызов. Я должен был бы поставить его на место — охуевший сержант преграждает дорогу лейтенанту прямо в коридоре штаба. Но я не могу. Горло сжимается так, что воздух проходит в лёгкие по капле. Тонкой, колючей, недостаточной струйкой. Я смотрю на него — и не могу произнести ни звука. Я не хочу его слышать. Я хочу услышать все, что он мне скажет. — Приходи после отбоя, элти, — говорит он тихо, хотя рядом никого нет. Пауза. Секунда, которая длится вечность. — Если хочешь. И уходит. Просто разворачивается и уходит, оставляя меня стоять посреди коридора с разорванной грудной клеткой. Я смотрю ему вслед, пока его спина не исчезает за поворотом, и только тогда понимаю, что ноги всё-таки держат, что я не рухнул прямо здесь. До кабинета добираюсь на автомате. Закрываю дверь — и только тогда разрешаю себе провалиться. Меня разрывает на куски — и это не метафора, я физически чувствую, как швы на моем сознании расходятся. Тварь внутри заходится в экстатическом вое так, что закладывает уши. Она чует добычу, которая сама легла под нож. Она хочет. Хочет это тело снова, хочет его тепло, его запах, смешанный с моим. Хочет услышать, как он будет сдаваться мне теперь, когда он в сознании, когда он видит, когда он помнит. Она жаждет этой абсолютной власти, этой грязной близости, от которой меня выворачивает, но в которой одной я могу быть собой и не бояться. Член наливается кровью от одной только мысли. Тяжёлый, горячий, пульсирующий в такт сердцу. Я даже не трогаю себя — просто стою, прижавшись спиной к двери, и чувствую, как эта жажда растекается по телу, заполняет каждую клетку, выжигает остатки разума. Контроль, о котором я так пекся, летит к чертям, потому что у этой жажды теперь слишком много сил. Она теперь легальна. Ей дали разрешение. Ей дали грёбаный зелёный свет. Он мой. Он сам только что отдал мне себя. Принял правила игры, даже не зная их до конца. Ты — ублюдок, Райли. Голос разума, который еще помнит горький вкус совести, шипит мне в ухо. Ты не только изнасиловал товарища. Ты заманил его в свои больные игры. Ты должен был оттолкнуть его навсегда. А что ты сделал? Показал ему свою слабость, Выплеснул эту грязную, липкую тоску, которую носишь под рёбрами. В надежде, что этот дурной шотландец, этот вечный спасатель, этот идиот с сердцем наружу — бросится тебя вытаскивать. Расставил силки, и он в них прыгнул с разбега. Ты — яд. Слово врезается в позвоночник, оседает в костях. Ты отравляешь все, к чему прикасаешься. Твоя семья мертва. Твой отряд мёртв. Все, кто были рядом, сгнили в земле — а ты всё ещё ходишь, дышишь, существуешь, потому что тебя просто невозможно добить. Потому что ты уже сдох так давно, что даже сам не помнишь. И теперь ты тащишь за собой его. Я злюсь на него. Какого хера ты делаешь, Джонни? Зачем ты даёшь мне право быть монстром? Если ты приглашаешь меня сам, я больше не преступник, не насильник — и от этого мне тошнотнее всего. Теперь мне не за что прятаться. Если у меня нет вины, за которую я мог бы удержаться, то где я остановлюсь? Я ведь дал тебе шанс уйти. Чертов шанс. Выложил перед тобой всё самое страшное, что во мне есть. Сказал: смотри, вот он я, настоящий. Беги, пока можешь. Почему ты им не воспользовался? Вечером я сижу в своей комнате, сжимая край койки так, что пальцы немеют. Тело ноет одним сплошным, тупым, пульсирующим криком: в паху — горячая тяжесть, в груди — раскалённый узел, в горле — комок, который невозможно проглотить. Я хочу его. Хочу так, что тошнит желчью и хочется блевать прямо на пол этой поганой комнаты. Хочу так, что готов разорвать себе кожу на груди голыми руками, вырвать рёбра и вытряхнуть оттуда эту чёрную, липкую, неутолимую жажду — лишь бы она заткнулась. И в то же мгновение готов перегрызть глотку любому, кто встанет между мной и его дверью. Я хочу пойти. Я жажду пойти. Не иду. Не иду. Не иду. На следующий день я вижу его в столовой. Он сидит с Газом, пьёт кофе, смеётся чему-то — запрокидывает голову, обнажая горло, и этот смех режет мне уши, как нож по стеклу. Нормальная жизнь нормального человека. А потом перехватывает мой взгляд через весь зал — и смотрит. Спокойно. Терпеливо. В этих его проклятых синих глазах нет обиды, нет упрёка, нет разочарования. Только… ожидание. Как будто он знает, что я приду. Как будто он все уже решил и готов ждать сколько угодно. Это бесит. Это заводит. Это выносит мозг нахуй. Кто ты такой, Мактавиш? Кто ты, блядь, такой, чтобы смотреть на меня вот так? Чтобы ждать меня? Чтобы верить, что во мне осталось хоть что-то, кроме гнили и разрушения? Чтобы сидеть и смотреть на чудовище и не отводить взгляд? После отбоя меня колотит. Я хожу по комнате, как зверь в клетке — три шага туда, три обратно. Кусаю губы под маской до крови, глядя на часы. Жажда выкручивает суставы, требует пойти к нему, взять то, что предложено. Но я остаюсь. Я паникую. Если я перестану держаться — уже не остановлюсь. На третий день я почти срываюсь. Прохожу мимо его комнаты, когда на часах уже за полночь. Стою под дверью, слушаю тишину, чувствую, как сердце колотится так, что, наверное, слышно за километр. Заношу руку — постучать, войти — и замираю. Нет. Нет, блядь, нет. Я разворачиваюсь и ухожу. А ночью мне снится он. Синие глаза, приоткрытый рот, его хриплый шёпот: «Приходи после отбоя». Я просыпаюсь с членом, твёрдым, как камень, и с таким чувством грязи на коже, будто меня вываляли в дерьме. Я ненавижу себя. Каждую гребаную минуту этих трёх дней я ненавижу себя так сильно, что хочется выть. Но ненависть ничего не меняет. Она только подкармливает огонь. Утром четвёртого дня я смотрю на него через плац и понимаю. Он сам виноват. Эта мысль приходит неожиданно, но, возникнув, въедается в мозг, пускает корни, оплетает извилины, обрастает мясом оправданий, пока не становится единственной правдой, которую я ещё способен слышать. Ты сам этого захотел, Джонни. Ты принял решение. Ты взрослый мужик, элитный боец, ты не можешь не понимать, во что вляпался. Если ты подставляешь шею, не жди, что я не вцеплюсь в неё зубами. Если ты такой идиот, что готов лезть в пасть к зверю, — это твой выбор. Твоя ответственность за все, что будет дальше. Я не заставляю. Не насилую. Ты. Сам. Просишь. Так какого хера я должен держаться? Почему я должен быть тем, кто говорит «нет»? Почему я должен отказывать себе в том единственном, чего хочет эта сломанная голодная тварь внутри, если объект моего желания сам стелется под меня? Если он так отчаянно хочет сгореть в этом пламени вместе со мной — кто я такой, чтобы отказывать ему в этом удовольствии? Я иду к его комнате, и каждый мой шаг — это удар молота по остаткам моей души. Но мне уже плевать.

***

Я стою под дверью, наверное, целую вечность. Времени больше нет. Оно вытекло из коридора, оставив только гул ламп и моё сердце, которое долбит по рёбрам так, будто хочет выломать их по одному и вывалиться к ебеням прямо под ноги — пульсирующим, липким комком, который никто не решится подобрать. В коридоре тихо. Где-то за стеной еле слышно играет музыка — басы просачиваются сквозь бетон, пульсируют где-то на границе слуха, как чужое сердцебиение. Кто-то не спит. Кто-то живёт свою нормальную жизнь, пока я тут рассыпаюсь на атомы. Мне кажется, что из каждой щели за мной наблюдают. Софиты на потолке — глаза. Тени в углах — свидетели. Воздух — густой, липкий, полный безмолвных обвинений. Уходи, Райли. Развернись. Беги в свою конуру, закройся, заройся, залей бетоном всё, что тебя сюда привело. Пока не поздно. Ноги не слушаются. Приросли к полу, пустили корни через три этажа вниз, в фундамент, прямо в землю. Ты уже здесь, ублюдок. Ты пришёл. Хватит дрыгаться, как девственница перед первой брачной ночью. Ты не девственница. Ты смерть. Иди и делай, что должен. Я поднимаю руку. Что я делаю? Если я войду — я уже не выйду прежним. Если я войду — я признаю, что он прав. Что я хочу. Что я не могу без него. Что вся эта гребаная война с самим собой была проиграна ещё до первого выстрела. Стучи. Беги. Стучи. Беги. Костяшки встречаются с дверью коротким, глухим ударом — и сердце останавливается, сбивает ритм, потом разгоняется снова, быстрее, громче, отдавая в висках, в горле, в кончиках пальцев. Тишина. Секунда. Две. Три. Паника заливает ледяной волной мои легкие, я тону — но щелкает замок. Дверь открывается. Мактавиш стоит на пороге в одной футболке и трусах — чёрных, обтягивающих, с какой-то надписью на резинке, которую я не успеваю прочесть, потому что взгляд соскальзывает вниз, прикипает к ногам. Голым, длинным, сильным, покрытым тёмной порослью волос. Он смотрит на меня. Взгляд сонный, дебильный могавк растрепан — он уже лег. Он решил, что я опять не приду. Что я сдохну где-нибудь в своей берлоге, так и не решившись. Зачем ты пришел, Саймон? Ты не должен быть здесь. Ты не имеешь права быть здесь. На его губах расплывается кривая, торжествующая ухмылка… она бесит меня до темноты в глазах. — Пришёл всё-таки, элти, — шепчет он чуть слышно. Этот шёпот бьёт под дых. В нём — всё. Победа над моей волей. Торжество. Знание, что я сдался. Что он ждал — и дождался. Что он оказался прав, а я — просто животное, которое идёт на зов. Заткнись. Просто заткнись. Я залетаю внутрь, не дожидаясь приглашения. Он едва успевает отступить, чтобы я не снёс его с ног. Закрываю дверь, щелкаю замком. Мы в ловушке. Я в ловушке. С ним. В комнате чертовски светло, слишком светло. Лампа горит жёлтым, мягким светом, и это неправильно. Неправильно, что я вижу его так отчётливо — каждый дюйм кожи, каждый волосок, каждую тень под ключицами. В прошлый раз была темнота, и это спасало. Это позволяло быть тварью в ночи, которая не видит лица своей жертвы. Можно было представить, что это просто тело. Просто мясо. Просто способ утолить голод. Сейчас я вижу всё. И он видит меня. Мы стоим друг напротив друга, и тишина между нами — как бетонная плита. Я слышу, как он дышит — рвано, поверхностно, как будто тоже забыл, как это делается. Слышу, как кровь шумит в ушах. Слышу, как где-то далеко играет та же дурацкая музыка — сосед всё ещё не спит. Соуп мнётся, переступает с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. А я рад, что на мне балаклава, потому что под ней — оскал голодного зверя. Потому что под ней я трясусь от напряжения, которое сжимает каждую мышцу, каждую клетку, каждую гребаную частицу моего существа. Он отводит взгляд на секунду, щеки чуть розовеют — и это так непохоже на его обычную наглую уверенность, что у меня внутри что-то странно ёкает. Он не знает, что делать. Не знает, как себя вести. Я тоже не знаю. — Я… это… — начинает он. И замолкает. Сглатывает. Кадык дёргается, прокатывается по горлу — раз, другой. Я слежу за ним, как завороженный. Язык медленно, влажно проводит по губам — нижней, верхней, снова нижней. Губы становятся мокрыми, блестят в жёлтом свете, приоткрываются ровно настолько, чтобы я мог представить, какой у них вкус. Он поднимает глаза. Смотрит на меня в упор. Сквозь маску, сквозь кожу, сквозь кости — туда, где у нормальных людей душа, а у меня только чёрная дыра. И в этом взгляде — вызов. — Я подготовился. Слова падают в тишину — и взрываются. Подготовился. Картинка вспыхивает перед глазами, яркая, цветная, с саундтреком из учащённого дыхания. Он лежит на этой кровати — один, в темноте, вталкивает пальцы в собственное тело, растягивая, смазывая, готовя место для меня, чтобы мне было удобнее его использовать. Все эти три дня, пока я метался по комнате, сжигал себя изнутри, ненавидел каждую секунду своего существования и выл от бессилия — он думал. Ждал. И делал это. Снова и снова. Готовился принять меня. От шума крови закладывает уши. Она долбит в висках, в горле, в паху, заглушая всё — музыку за стеной, мои собственные мысли. Только этот звук, приливная волна, которая сносит последние опоры. Крыша едет окончательно. Тормоза горят. Я не контролирую себя. Руки сами хватают его за плечи, разворачивают, прижимают лицом к стене. Он не сопротивляется — только выдыхает коротко, удивлённо, и упирается ладонями в холодную краску. Сдергиваю с него трусы. Они падают к коленям, открывают его всего — и время останавливается. Я смотрю на его задницу. Его голую задницу при свете лампы — и залипаю. В прямом смысле — застываю, как вкопанный, как парализованный, как будто меня заморозили на месте, оставив только глаза — жадные, голодные, ненасытные. Смотрю на эти ягодицы — крепкие, круглые, с ямочками по бокам, с тёмной ложбинкой посередине, куда я сейчас войду. Там, внутри, уже всё готово для меня. Мокрое. Горячее. Ждущее. Вместо того чтобы просто взять, как планировал, я делаю то, чего не планировал совсем. Стягиваю перчатку. Моя ладонь ложится на его зад. Я касаюсь его голой кожей — без проклятой ткани между нами. Твою мать… Он горит. Горит так, что я чувствую этот жар каждой клеткой, каждой изголодавшейся по живому теплу частицей своего ледяного нутра. Кажется, ещё секунда — и я обуглюсь, рассыплюсь пеплом прямо здесь, у него за спиной. Я сжимаю. Мну его ягодицы, как тесто, как глину, аккуратно, как будто боюсь сломать, но не могу перестать трогать, исследовать, запоминать на ощупь то, что уже впитано глазами до кости. Пальцы впиваются в плоть, оставляя красные следы, и я смотрю на них, как заворожённый. Джонни стонет сдавленно — звук проходит сквозь меня, как электрический разряд, по хребту от затылка до самых пяток, и от него в голове становится пусто. Только далекий звериный вой не унимается. Моё. Это моё. Каждый дюйм этого красивого тела. Я поднимаю взгляд. Хочу видеть больше. Хочу всё. Хочу кожу, под которой бьется его глупое сердце. Хочу мышцы, перекатывающиеся под этой коже, когда он двигается. Хочу позвоночник, который сейчас выгнут дугой, подставляясь. Задираю его футболку — ткань собирается складками на лопатках, открывая спину. Шрамы от ранений. Выступающие позвонки — как ступени, по которым можно спуститься в самый ад. Ямочки над копчиком — ровные, тёмные, куда так удобно лягут большие пальцы, фиксируя, удерживая, не позволяя сбежать. Я почти не дышу. Ладонь ложится на бок — скользит вверх по рёбрам, вниз к бедру, и кожа под пальцами взрывается мурашками. Бежит волной, как от прикосновения льда, как от ожога. Он чувствует меня. Каждым миллиметром, каждой клеткой чувствует. Джонни сам стягивает футболку через голову — резко, нетерпеливо, будто она мешает ему дышать, будто ткань — последняя преграда между ним и чем-то неизбежным. Отбрасывает куда-то в сторону, даже не глядя. Остаётся голым — только трусы болтаются на коленях, мешаясь. Он весь передо мной — широкие плечи, узкая талия — и я стою, потерявшись в этой наготе, и пялюсь, как идиот, забыв, зачем пришёл. Забыв, кто я. Я просто мужик, который смотрит на голого парня и не может отвести глаз. В этом теле — всё. Весь он. Весь его дурацкий смех, вся его глупая храбрость. Весь его проклятый свет, который я хочу погасить — потому что этот свет жжёт мои глаза, показывает меня настоящего, выворачивает наизнанку. И одновременно — сохранить. Спрятать в самой тёмной глубине своей мёртвой души, чтобы хоть иногда, в самые чёрные ночи, доставать и греться. Приди, блядь, в себя, Райли. Не смей. Не смей тонуть в этой херне. Ты здесь не за этим. Злость на собственную слабость вспыхивает мгновенно — и я срываю её на нём. Вжимаю ладонь в спину, заставляя прогнуться сильнее, задираю его задницу выше. Пальцы скользят вниз, находят дырку — и проваливаются внутрь. Она размякшая, податливая, скользкая от смазки, которой он себя нашпиговал в ожидании. Он действительно подготовился. Честно, тщательно, до хлюпающего звука, до того, что палец входит на всю длину без сопротивления, и я чувствую, как его мышцы сжимаются вокруг моей фаланги — не в панике теперь, не в попытке вытолкнуть чужака, а принимая. Мактавиш вздрагивает. Он молчит, и я благодарен ему за это — единственное, что удерживает меня от того, чтобы не сорваться. Хорошо. Молчи, Джонни. Не ломай это своими шутками. Не напоминай мне, что ты — человек. Я расстегиваю штаны — тяжелый член вываливается в руку. Упираюсь головкой в дырку. Медлю секунду, смотрю, как она нервно сокращается, сжимается вхолостую, ждёт, требует. Вхожу медленно, насколько могу себя заставить. Не потому что хочу быть нежным — потому что стены тонкие, а соседи не спят. Потому что если он заорёт, нас услышат. Потому что я должен контролировать себя — каждую ебаную секунду. И потому что… блядь… потому что я боюсь сделать ему больно. Снова. Джон только коротко выдыхает, когда головка проходит кольцо. Потом снова тишина — только наше дыхание и тихий, влажный звук, когда я двигаюсь глубже. Он встречает меня той же восхитительной теснотой, что и в первую ночь. Но сейчас мой член скользит внутрь легко, как в масло, раздвигает горячие стенки, идёт глубже, пока я не упираюсь яйцами в его задницу. Он обхватывает меня так, будто мы созданы друг для друга, будто эта дырка всю жизнь ждала только мой член, будто все остальное было тренировкой перед главным. Блять. Внутри — рай и ад одновременно. Я замираю на секунду — даю ему привыкнуть, даю себе не кончить сразу. Чувствую, как он дышит — глубоко, сбивчиво, утыкаясь лбом в стену. Потом начинаю медленно двигаться. Вбиваюсь в него, стараясь не выходить до конца, чтобы не терять этот контакт. Руки сжимают его талию, впиваются в плоть, большие пальцы гладят его кожу — лихорадочно, бессмысленно, неконтролируемо. Я не знаю, зачем я это делаю. Просто не могу остановиться. Мои яйца ударяются о его промежность при каждом толчке, а в голове — белый шум. Сначала он просто терпит. Я чувствую это по напряженной, как натянутый канат, спине, по тому, как он вжимается лбом в стену, стискивая зубы, глотая боль, чтобы не закричать. Я это чувствую. И ничего не могу изменить. Но через несколько точков он вдруг выдыхает — длинно, удивлённо, срываясь на полустон, как будто сам не верит, что ему может быть хорошо. — Ох… бля… — шепчет он куда-то в стену. Я проваливаюсь в этот звук, тону в ледяной проруби, сгораю в адском пламени. Перестаю контролировать темп. Трахаю его быстрее, глубже, жестче. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что сейчас порву его снова — но остановиться уже не могу. Он пытается проглотить стоны, давится ими, но они все равно рвутся наружу. Короткие. Сдавленные. Влажные. Эти стоны — для меня. Только для меня. Никто не должен их слышать. Никто не имеет права знать, какие звуки он издаёт, когда я внутри него. Это моё. Только моё. Я тяну руку, чтобы заткнуть его — и сразу же отдергиваю. Воспоминание наваливается на меня многотонной тушей. Воспоминание о той ночи. О задавленных моей ладонью криках. О сопротивлении, прижатом моим весом. О его слезах. И мир разваливается на куски. Где я? Когда я? Я теряюсь в вязкой каше времени, в перемолотых в фарш секундах, минутах, днях. Сознание плывёт, раскалывается на две картинки, которые накладываются друг на друга, не совпадая ни в одной точке. Что это? Мои больные сны, где я трахаю его снова и снова, а просыпаюсь с мокрыми трусами и чувством, что я конченый ублюдок? Или я опять насилую его? Сейчас, здесь, против его воли, снова причиняя боль, снова заставляя терпеть, снова превращая в жертву? Невозможно, невообразимо, что он стоит здесь по своему желанию, что подставляется сам, принимает меня не потому, что я сильнее, а потому, что сам это решил. Я не знаю, где правда. Я не знаю, кто я. Зверь внутри просто воет — и толкается глубже. Я кончаю внутрь — горячо, до звона в ушах, до потемнения в глазах. С рыком, который едва успеваю затолкать обратно в глотку, чтобы никто не услышал. Волна накрывает с головой, выжигает лёгкие, вытряхивает душу. Я зажмуриваюсь — и на секунду, на долбаную долю секунды, мне хорошо. Так хорошо, что хочется умереть прямо здесь, не открывая глаз. Член пульсирует, выплёскивая в него всё, что скопилось за три дня ада, за полгода желания, за всю жизнь одиночества. Я замираю внутри него. Тяжело дышу. Чувствую, как бьётся его сердце сквозь спину. Надо бежать. Я должен уйти. Как можно быстрее. Пока он не обернулся, пока не посмотрел на меня своими синими, как смерть, глазами. Пока не увидел во мне то, чего я сам боюсь. Пока не понял, кто я такой. Едва дождавшись, когда все сольется, я быстро выскальзываю из него, не давая себе времени на прощание, на то, чтобы запомнить этот момент иначе чем побегом. Натягиваю штаны на ходу. Пальцы не слушаются, трясутся, путаются в ширинке, в пряжке, в собственной шкуре, которую я никак не могу застегнуть обратно. Вылетаю из комнаты. Что ты сделал со мной, Джонни? Я бегу по коридору, как будто за мной гонятся все твари преисподней. Как будто ад — не там, впереди, а позади, в той комнате, где я оставил его одного. Жалею. Жалею, что не остался. Не увидел, как вытекает из него моя сперма. Не увидел, как он, брошенный мной в этой тишине, трогает себя, доводит до конца. Сам. Потому что я этого не сделал. Потому что я больной урод, не способный быть нормальным даже в этом. Не способный остаться. Не способный дать. Не способный быть.