бездомные собаки

      Пора сбавить темп. Очередной приступ паники на рабочем месте Дэсону уже и объяснять не хочется — он уже все. Его, с одной стороны, самый чистый покой — придерживаться расписанию, но с другой... пусто. Мысли, вытесненные работой, не остаются навечно в суете и экране ноутбука. Возвращаясь домой, в своей собственной постели становится невыразимо холодно.        Дэсон тоскует. Скука сбивает с ритма, тонкий звон тишины в голове неприятен, не дает думать внятно. Молчание этой усталости душит здравие, в глазках блесточки растаяли. Дэсону хочется домой. Но не туда, где он изредка засыпает на тусклых подушках. Не туда, где его никто не ждет. Не туда, где все погасло.        Никогда ему еще не было так сложно выносить одиночество. Никогда еще быть дома не было так отвратно. Никогда еще его так не грызла изнутри тоска, печальные фантомы, ласкающие призрачно. Дэсон не привык смотреть в зеркало и видеть полную потерянность. Паутинный лабиринт в собственном лице.        Дэсон любит глубоко и нежно. Хочет любить. Пряди волос волнами у лица вьются. В своих же глазах различает только безысходность, недоступное это — сколько руки не тяни. Не дастся. Не упадет само. Больше нельзя.        Кулаки сжимает и разжимает, а желанного так и не чувствует. Под ладонями ничье сердце не бьется, ничью кожу вдохнуть не получается, ничьи ресницы не моргают для него приветливо. О, Дэсон скучает.        Хоть бы на татуировки взглянуть эти снова, только бы пальцами провести — на груди слово страстное, каждая буква которого любовью всею была зацелована; на спине, вот здесь — над лопатками, где губами прижиматься теплее всего, где доверие хранится у позвонков; и на боку, где рука всегда сама ненавязчиво скользит, манит и придерживает за оставшееся свое. Дэсону правда хочется любить.        Но можно ли? Чувство это он хранит в себе давно. Оно робкое, потайное. С именем красивым на себе, как солнце — для людей, как Ёнбэ — ему одному. Секретов уже достаточно, в неуклюжих поцелуях все само говорило. В смятых простынях, в чужих губах, в сердцебиении почти ровном — не надо слов.        Но Дэсон чувствует. И себя ненужным, брошенным, потерянным на полке старых игрушек. Лет прошло достаточно, чтобы недосказанность поимела значение. Улыбнуться он сам может, и в ответ улыбку добрую получит, но эти хлипкие ниточки надорвавшегося шва не исправят.        Дэсон не хочет знать. Ему не нужно глупое слово в подтверждение или наоборот — ему нужно чувство. Пусть погладят его еще разок вот так же мило, пусть потрогают снова ненавязчиво, пусть контакт держат — нужда, истинная потребность, не меньше.        Пусть трепет снова этот боязливый защекочет, пусть от теплого волнения руки задрожат — только бы полюбили вновь. Дэсон хочет, Дэсону необходимо, Дэсон дышать не может.        В ладонях уже колючки-муравьи, уже невтерпеж. Настоящий голод, только для утоления один он нужен.        Нужен Ёнбэ — сияющий ангел, нежный лепесток искреннего счастья, самая теплая любовь, недоступный свет райского сада. И это священное создание — невинный, чистейший хрусталь — Дэсон хочет грязными руками внаглую забрать себе, прижаться щекой, заляпать всего и никогда не отпускать. Это извне посыл.        В голове идея зацвела уже давно, только вслух сказать никак не получалось. Дэсон боится оплошать: вдруг не вовремя? Вдруг надоел? Вдруг видеть его больше не хотят? Вспоминая улыбку Ёнбэ — ту добрую, ласковую, с молчаливым принятием в краешках рта, Дэсон знает, что его любят. Но и другой его части, тревожной и дрожащей, вера в это дается нелегко: а насколько сильно любят? Как друга любят? Ласкаются, потому что милый донсэн? Или что-то те ночи значили большее?        Дэсон грызет кожу вокруг ногтей, пока в экран телефона тупо пялит. Контакт Ёнбэ. Всего один звонок. В глупых тревогах колеблется, сам себя уже ругает: Кан, мать твою, Дэсон, тебе что, пятнадцать лет? Всего один гребанный звонок, как все те остальные на прошлой неделе. Связать несколько слов, звучать беззаботно.        Почему это вдруг стало так сложно? Дэсону шатко, неуверенно. Он ничего не знает наверняка. И глухие гудки его сомнению вторят безответно.        Первопроходец ставит флаг на необузданном лунном черепе:       — Дэсонни? — Ёнбэ на том конце звучит тихо, оттягивает последний слог. Свет тусклым кажется, но в груди у Дэсона что-то больно-больно щекочет. Одно звучание чужого голоса будто приглаживает волнистые волосы, невидимыми пальцами тембра ведет за ухом, по скуле мажет отпечатком.        — Хён... привет. Как ты? — нужно просто начать ненавязчиво. Издалека. Как в любой другой день. Паузы между словами кажутся смертной пропастью.        Ёнбэ то ли фыркает, то ли хмыкает с невнятным подтекстом.        — Я-то сгожусь, но ты почему не спишь еще? — смешливое беспокойство.        — Прости, я тебя разбудил? — Дэсон пальцами нервно гладит сухие губы.        — Нет-нет... я еще не ложился, — почему-то именно сейчас хочется Ёнбэ обнять так сильно, чтобы вся страсть его расползлась, чтобы ребра затрещали. На другом конце он нежный, домашний — такой, в какого Дэсон без памяти влюбился.        Молчание длится секунды две. Какой-то неосязаемой чуйкой Дэсону кажется, что Ёнбэ улыбается.        — Ты не занят? — тихонькое.        — Не-а. Полностью свободен, — Ёнбэ там хихикает кратко, а все плывет в сердце.        Надежды эти глупые лучше тушить сразу — Дэсон знает, что Ёнбэ у него под запретом, а свободен тот едва на ближайшие два часа, не больше. Свободен...       — А на следующей неделе ты как? — нервозно.        Дэсон отключает мысли.        — О... что-то намечается?        — Да... — с запинкой. Придурок.        Дэсону нужна еще секундочка.        — Я собираюсь в Японию. Просто... отдохнуть. В деревню, потом к морю. На пару дней, не больше, — руки вдруг затряслись. В чем дело? — И я подумал, что ты, может быть... хочешь со мной?       — Хочу ли я с тобой в Японию, Сонни? — Ёнбэ выдерживает мучительную паузу. — Ты, видимо, явно хочешь меня обидеть, если думаешь, что я откажусь.        В животе что-то вдруг перевернулось. Ощущается одновременно и как облегчение, и как затянувшийся узел паники.        — Да, я хочу с тобой, — подтверждает Ёнбэ более понятным языком, заметив, видимо, как неловко затянулась тишина.        Дэсон поперхнулся ничем.        — На неделю, да? — Ёнбэ беззаботно добивает. Дэсон говорил про пару дней, но его мерзкое коварство и тоска одолевают.        — Да... да.        Неделя. В Японии. С Ёнбэ-хёном. Только вдвоем. 

***

      За все время вместе, кажется, уже можно было стать друг для друга всем. Дэсон безмерно любит Ёнбэ, всецело доверяет ему, и привязан, возможно, чуть больше, чем следовало бы. Но волнение от каждой встречи все еще здесь — ворочается, никак не привыкнет, что ему можно.        Никакого разрешения у Дэсона и нет. Все эти отношения — импровизация, сумбур, копилка обещаний и каких-то слов. У Ёнбэ есть семья — и Дэсона в ее ядре, в ее искренности нет, а этого вполне достаточно, чтобы весь мир пошел трещинами. А у Дэсона есть Ёнбэ. И видит Дэсон только осколки.        Но это все равно происходит. Он все равно с Ёнбэ на следующей неделе встречается, все равно с ним в аэропорту переглядывается, все равно его одаривают бесполезной улыбкой и касанием руки к руке. Это все продолжает происходить, а Дэсон просто верит в чудо — Япония все исправит, всегда исправляла.        Еще не было у них кризиса, который не решался токийскими слезливыми ночами, беззаботными отвлечениями от реальности своей реальностью японской — эта страна их и начало, и конец. Но и кризис по структуре своей подобен каждому другому — Дэсон в любви колышется, а Ёнбэ держит девочка сторонняя, неправильная, ненужная.        Дэсон не назовет себя ревнивым, не в этом дело. Но и не скажет, что равнодушен, что его эти свободные отношения устраивают. Можно так: Ёнбэ Дэсону позарез нужен, дороже кислорода, ценнее солнечного света — и эта звезда уже в его лице.        Дэсон все же привязан. Совсем чуть.        Желание трогать, упущенное наверстывать и приумножать горит под кожей, когда становится действительно можно. У них небольшой светлый домик в около традиционном стиле с молчаливыми стенами, где только они только вдвоем. Никого больше. Лишь загородная тишина, недосказанность в равномерном тембре Ёнбэ и зияющая дыра в груди Дэсона.        Япония все исправит. Штиль исцелит.        Здесь и ветер тише, и небо чище, и горизонт ближе. И солнце улыбается даже чуть более искренне. С Ёнбэ все так сложно, но при этом так просто: ему нужно обстоятельство самое-самое сокровенное, только самый-самый нежный шепот, только самые-самые далекие желания — только тогда он врать перестанет.        Сейчас это обстоятельство нужно возвести самому, раз Ёнбэ в трезвом рассудке, с чистым сердцем и алмазным замком на груди. Дэсону остается подбирать ключ, ведь Ёнбэ — самая очевидная и самая невозможная головоломка.        В маленьком доме пахнет свежо, только вьет Ёнбэ своим шлейфом паутину, пока по комнатам кружит. Дэсону как-то вдруг и неловко. Он перманентную беззаботную улыбку на чужом лице прочитать не может. Ёнбэ легок и закрыт. Спокоен и недоступен. Тепел и заботлив, хотя в руки не идет.        Планов у них никаких нет. Дэсон устал следовать расписанию, и эта неделя должна быть его спасением. Он хочет совсем чуть-чуть подышать на улице, совсем легонько подержать Ёнбэ за руку — если разрешит. Ненавязчиво его для себя отворить вновь.        Разговоры и шутки в том тоне, какой нравится Ёнбэ, у Дэсона льются уже сами, до автоматизма доведенные. Ёнбэ для него смеется, Дэсон — ему в ответ, но наблюдает за самим собой словно со стороны. Дежавю, которое Дэсон терпеть не может.        Ёнбэ сам себя посчитает сейчас неидеальным: небритый, малость опухший после быстрого и неприятного сна в самолете, наверняка чувствующий свою долю вины в том, какие у Дэсона грустные глаза. А неразрешенное напряжение в их обязанных быть беззаботными диалогах, под ребрами скрип расхождения одного с другим, потерянность вот эта в собственных руках — Ёнбэ чует, что что-то должен, что чего-то хочет, но желание даже для себя формулироваться отказывается.        Знал бы он, сколько морских глубин таится во влюбленном взгляде Дэсона; сколько боязливой нежности он вкладывает каждый раз, как неосознанно цепляет Ёнбэ за плечи пальцами; как у самого внутри фейерверки взрываются, когда хён свою тактильность на него распространяет. Со стороны выглядит как ребячество, но они оба знают — этот ритуал неловкости им необходим для новой страницы. Это чистый лист познания. Поддерживать этот тонус легкого смущения, застенчиво прикрытых век; играть, будто они вовсе не знакомы больше пятнадцати лет, будто никаких сомнительных пятен на их отношениях нет — вот это нужно, вот эта стабильность.        Дэсон не уловил момент, когда на лице Ёнбэ слова словно вырисовываться начали. Может, когда он снова схватил Дэсона за локоть рефлекторно, тихонько смеясь с его забавной интонации? Прикосновения жалят, но они так нужны. Или, может быть, когда на секундочку Дэсону прямо в лицо заглянул, будучи уверенным, что получится совершить акт любования? Дэсон-то в ответ всегда смотрел.        Глупые пересечения взглядов между почти нелинейными диалогами. Дурачество их теперь не такое буйное, как раньше, но Ёнбэ все равно смеется, и Дэсон за этот смех готов сломать себе все ребра.        А потом он осторожно косится на часы. Приехали они сюда довольно поздно, а Дэсон уже позевывал, на что Ёнбэ хихикал: маленькому пора в кроватку.        Смешинки улеглись, Дэсон тяжело вздохнул в тишине, пока Ёнбэ убежал во вторую спальню, чтобы переодеться. Это место милое, тихое, кажется безопасным. Пространства маловато, но от этого уют особенный.        Не будет ли все это ошибкой? Дэсон заверяет себя: в Японии ошибок не бывает. Япония все ошибки исправляет своим чудом.        А еще свет здесь теплый и приглушенный, отчего представший пред Дэсоном Ёнбэ в милой пижаме кажется по-особенному домашним, а расстояние между ними — эта невозможная пара метров — слишком маленьким, слишком густой шарм накапливается. Атмосфера вдруг интимной словно оборачивается, когда Ёнбэ почти подкрадывается, смущенный, поближе. Дэсону неловко все еще в уличной одежде.        Но Ёнбэ делает еще пару шажочков навстречу, строит ребячью мордочку, очевидно желая сказать что-то, но стесняясь. Это забавно: как он смотрит куда-то в пол, перекатывается с пятки на носок, надувает по-детски губки, занимает чем-то руки — в этот раз это оказываются кудри Дэсона, которые он равномерно поглаживает то на макушке у него, то на кончиках, у плеч.        — У тебя так волосы отросли... — невинно мурчит он, бездарно пытаясь скрыть свое смущение.        Дэсон оглядывает его с ног до головы, выявляя признаки чего-то, что могло бы заставить его вот так себя вести: на ногах стоит ровно, рубашка пижамная застегнута наполовину — только часть татуировки на груди видна; в целом весь он спокоен и здоров... Дэсон стреляет глазами ему чуть ниже пояса штанов — всего секунда, даже меньше — и там проблем не обнаружено.        — Уже так поздно, — увиливает Дэсон, поднимаясь на ноги и, кажется, немного грубо убирая чужие пальцы от своих волос.        Он шагает к своей спальне, еще не уверенный, насколько хорошей или плохой идеей будет спать с Ёнбэ раздельно — а тот покорно за ним штанины по полу волочит, будто его приглашали. Ёнбэ милашка, когда не разговаривать с ним о том, что все это значит.        Дэсон останавливается в дверном проеме, Ёнбэ почти врезается ему в грудь неловко.        Ну почему ты такой? Что это ты за глазки мне строишь? Или проблема масштабнее: почему я такой идиот, раз не беру, когда мне вот так легко предлагают? Или вовсе край армагеддона: я просто думаю о последствиях.        Ёнбэ с такой чистой надеждой косится на кровать, где Дэсон совсем скоро будет спать совсем один, и вот-вот как будто завиляет хвостом.        — Завтра сходим к морю, хочешь? — Дэсон ему улыбается с идеально отточенным мастерством тонкой грани между спокойствием и рутинным равнодушием. Ёнбэ моргает.        — Хочу, — и видя, что Дэсон с места не сдвигается, не собирается хватать его под руки и тащить к себе, Ёнбэ неуверенно хлопает ресницами: — Тогда... спокойной ночи?       — Спокойной ночи, хён, — и улыбка Дэсона становится вдруг такой фальшивой, когда он отходит чуть назад, как бы собираясь закрыть дверь у Ёнбэ перед носом, но сомневается. И брови его надламываются, и глядит он так жалостливо, будто очень хочет тепла поближе, но в моменте секундной слабости расцветает неприятное колебание, тугая нерешительность.        — Мне нужно еще немного времени, — бормочет Ёнбэ совсем тихо, почти самому себе. Отвечает такой же натянутой улыбочкой; титаническим усилием переступает сквозь тоску в дэсоновых сонных глазах и делает шаг назад. Шаркает штанами по полу, напоследок Дэсону виновато-понимающе кивнув.        И обратно ускользает — в другой конец коридора, нервно пальцы теребя. Дэсон в растерянности. Конечно, он безумно хочет чувствовать Ёнбэ в своей кровати, дышать с ним одной простыней, одной кожей, только друг другом. Но липнет оно — противное, ненужное, дурацкое чувство какой-то обиды, какая-то растерянность, совершенно оно сомнительно.        Дэсон ложится спать в точно такой же кровати — в таких же подушках, в таких же одеялах, все таких же холодных, все так же один. 

***

      Надежда наутро почуять тепло рядом не иссякала, пока Дэсон не вцепился пальцами во что-то мягкое в полусонном бреду. Хлопковое, под щекой — щекочет. Разлепляет один глаз, второй.        Очевидно, Ёнбэ рядом не было. Будто он вообще мог быть. Подушка и краешек колючего пледа — вот чему дозволено дэсоново тепло принимать. И никому больше. Никому больше...        Дэсон тяжело вздыхает, переворачивается на спину. Кровать все такая же под ним: мерзлая, пустая, а он в ней — одинокий каменный грифон, фарфоровый, бледный, в своей тоске совсем один.        Дэсон в очередной раз просыпается с звенящей мыслью о том, сколько всего ему нужно сказать. Сколько всего Ёнбэ должен знать. И это желание неумолимо: нужно срочно рассказывать и о всякой ерунде, и пошутить с ним осознанно, и слезно все выяснить. Бормочет в подушку еще, хмурится, слова крутит вокруг языка. Не подходят. Никто не будит.        Уснул он вчера катастрофически поздно, по своим личным меркам. Дэсон хочет себя успокоить — это ведь Япония. Здесь нужно отпустить дисциплину, расписание, здесь нужно пускаться во все тяжкие и скорее ползти к Ёнбэ под одеяло.        И Дэсон действительно собирается ползти. Ногами касается прохладного пола, жмет подолы пижамы. Это словно утро из последнего тура их группы, когда к Ёнбэ можно было в любой момент вот так приползти; словно ничем они не скованы, словно им едва стукнуло тридцать.        Останавливается он только тогда, когда обнаруживает себя посреди коридора. Растерянный и замерзший. Инстинкт поиска тепла или автопилот запылившихся чувств? Дэсон проводит руками по лицу, вздыхает так тяжко. Не нужно сейчас этого.        Сон был действительно странным: снился Ёнбэ, что совсем неудивительно. И время такое там было, будто последние концерты перед армией. Когда у него в глазах была тоска умиротворенная, счастливая почти-почти. Когда можно было в рань приползти к нему в кровать, когда все хорошо было.        А сейчас? Сейчас Дэсон потерян. И кудри у него спутались. И лицо немного помятое. Не то чтобы возлагал много надежд, но первое утро в Японии с Ёнбэ представлял он себе не так. Возможно, уже придумал и сбитые подушки, и запах кожи его всюду, только больно как-то. Дэсона терзают такие противные сомнения, такие колкие. Это путешествие хаотично, импульсивно, и нужно оно, кажется, ему одному.        Ёнбэ не глупый, но вряд ли хочет что-то решать. Ему дают Дэсона — он будет брать Дэсона. А когда вернется домой, у него будет Хёрин — и он будет брать Хёрин. Ёнбэ довольно прост. Дэсон чрезвычайно сложен.        Или это Дэсон глупый. Он ладонями в глаза себе давит и сползает по стене вниз.        Он знает, что не нужен. Он знает, что не приоритет. Он знает, что любит Ёнбэ больше всех на свете, но куда теперь эту любовь? Что с ней делать? Самому Ёнбэ она не нужна — он предпочел бы ночь без обязательств.        Дэсон всхлипывает предательски громко в тишине холодного коридора, едва освещенного светом еще совсем раннего рассвета. Не плачет, просто слезы размазывает по лицу. Вздохнул — и все, не плачет, уже не плачет совсем. Все решится.        А никакого решения удовлетворительного и нет. Есть только варианты: или они все это заканчивают, Дэсон глотает свои чувства да поглубже, отпускает и возвращается к дружбе, или... нет, он не может даже думать о том, чтобы Ёнбэ менял свою жизнь ради него одного — ненужного и мешающегося. Дэсон имеет уважение к своему хёну, поэтому предпочтет просто проглотить. Лбом стукнется себе в колени и пообещает отпустить.        Вот и нашелся выход. Хоть прямо сейчас Ёнбэ расталкивай и кричи: я все придумал, я все решил, я тебя разлюблю! Абсурд да и только. Больше всего Дэсон ненавидит себя.        Ёнбэ сейчас может и не спать, а лежать там и слушать, как он делает часто. Лежит и слушает, как тут Дэсон под дверью скулит. Тотальное унижение.        Дэсон еще разок смахивает слезки, еще раз твердит себе, что все будет хорошо, что все пройдет и будет однажды и на его улице праздник. Праздник, наверное, смерти. Как в Мексике, или где бы он там ни был. Какой к черту праздник? Какая, блять, Мексика?        Дэсон возвращается в свою кровать и беспокойно спит еще два жалких часа. 

***

      Просыпается второй раз за утро и уже не понимает, в каком из миров сущностного существования находится. Во втором. В Иверсте. Вегетативное состояние.        Комкает одеяло, как-то слишком уж по-отчаянному глупо ищет чужое тепло вокруг. Может, Ёнбэ таки приполз к рассвету? Может, вот лежит здесь рядышком, под боком? Может, Дэсону все-все-все приснилось, а беды никакой и нет?        Но все ровно наоборот: в кровати холод, в душе беспокойство. Ёнбэ в простынях запутанного рядом нет, зато беда вот она, встречайте — скребется и плачет.        Дэсон чувствует непреодолимое желание прямо сейчас почувствовать Ёнбэ. Хоть как. Увидеть, потрогать, прижать к себе. И желание это настолько огромно, что Дэсон в секунду выпутывается из одеяла и вылетает в коридор, сдувая кудряшки с носа.        А Ёнбэ вот. Сидит на диване, поджавши к себе босые ноги, и спит, кажется. В этой своей пижаме. Дэсон трещит, в глазах колючее, острое и противное-препротивное. Ну давай, заплачь еще, просто смотря на него. Дэсон бьется головой в стену глухо, а потом, извиняясь перед чужим драгоценным сном, у дивана на колени падает. Ёнбэ дышит ровно, размеренно вздыхает, тихонько сопит. Обнял себя руками, а у Дэсона сердце разрывается.        Меня ждал, что ли? Дэсон позорно шмыгает носом. Трет взмокшие глаза, а Ёнбэ такой-такой милый, положив щеку на спинку дивана, и волосы его светлые растрепались по лицу. Дэсон мысленно бьет себя еще раз, а потом заползает рядом. Заглядывается на сонное чудо, уже чисто инстинктивно убирает ему пару прядей с глаз, заправляет за ухо. Ёнбэ во сне, кажется, мурчит.        Ну разве вот так бывает?        Дэсон гладит его по щеке тыльной стороной ладони. Не нарочно, ненавязчиво. Почти на уровне мышечной памяти.        Ёнбэ тихо посапывает, причмокивает умилительно, поддается теплу. Дэсон не может противостоять тяге приблизиться. Даже дыхание задерживает, когда едва касается кончиком носа щеки Ёнбэ. Еще никогда так не хотелось его поцеловать — сонного, мягкого, светлого.        Хотя, кажется, когда-то такое было. Например, когда Ёнбэ сиял на сцене — яркий, блестящий, счастливый, — а Дэсон мог только зачарованно смотреть со стороны и бороться со скребущим желанием в груди. Или, может быть, в первый день возвращения из армии, когда Ёнбэ широко-широко улыбался — добрый, мягкий, встревоженный, — а Дэсону разрешалось держать его за руку. Или когда Ёнбэ лежал под ним на влажных простынях — горячий, мокрый, взволнованный, — а Дэсон мог наконец не отказывать себе. Каждый их поцелуй он помнит.        Дэсон предан, вероятно, не тому человеку. В его памяти слишком много места для того, кто смотрит на него нежными глазами, полными слезящегося сожаления и вины.        У Ёнбэ задрожали ресницы, Дэсон задрожал весь. Вздыхает, ладонь хочет одернуть — а Ёнбэ своей ее накрыл и держит. Греется. Пальцы у него ледяные. У Дэсона теплые. Контраст этот бьет по сердцу, он смертелен, ядовит: прямо здесь нужно, инстинкт словно.        — Дэсонни... — Ёнбэ мурлычет спросонья, трется щетиной о дэсонову ладонь.        Сам Дэсон в растерянности: стоит хватать шанс, влюбляться заново, покорять эту неделю и брать Ёнбэ прямо здесь и сейчас, или быть рассудительнее, думать про последующий стыд, не терзать себя еще больше? Ёнбэ такой милый. Дэсон ныряет и собирается задохнуться.