Однажды

— Он скоро проснётся, господин Судья, — сказала хорошенькая медсестричка с яркими, нежными крыльями за спиной. Её длинные брови-усики радостно закрутились в спирали. — Вы ждали этот день так долго! Лу Фэн молча смотрел на неё, пытаясь вспомнить имя. Он знал эту девочку ещё совсем крохотной: она принадлежала к так называемому Поколению Расцвета, результату внезапной вспышки рождаемости в маленьком сообществе выживших людей и гетерогенных существ. Он помнил, какой неуклюжей пухлой малышкой она была и как впала в спячку на целый год, завернувшись в плотный кокон, чтобы проснуться изящной красавицей. Лу Фэн помнил и её родителей, и её первые шаги, и первый полёт на разноцветных крыльях — и восхищение в глазах Ань Чжэ, то был восьмой Ань Чжэ в его жизни — но почему-то не мог вспомнить имени. Кажется, это было что-то французское. Старческая забывчивость — такая обуза! — Тогда мне нужно поторопиться, — пробормотал он, на секунду закрыв глаза. Нельзя допустить, чтобы Ань Чжэ проснулся и не увидел его рядом. Первая улыбка маленького грибочка всегда доставалась Лу Фэну. В этом он позволял себе быть эгоистичным, жадным. — Вы уверены? — с тревогой спросила девушка, осторожно подставляя плечо, чтобы он мог опереться и встать с кровати. — Может, лучше я приведу его сюда? — Нет. Лу Фэн нахмурился, сердясь на самого себя за жёсткий тон. Когда-то он не обратил бы внимания на подобное, а теперь старость размягчила не только кожу, кости и мозг, но и сердце. Он раздражённо цокнул и похлопал девочку по руке. — Прости меня, м-м, дорогая, но мне нужно быть там. Она кивнула, глаза сузились в забавные полумесяцы. — Тогда я привезу коляску? — Нет. Я пойду к нему на собственных ногах. Тут недалеко, а мне нужно больше двигаться. С трудом делая шаг за шагом по длинному коридору, отделявшему лабораторное крыло от жилых помещений, Лу Фэн шёл навстречу со своим вечно юным возлюбленным.   Первым зерно сомнений заронил, как ни странно, доктор Цзи. — Это, конечно, не моё дело, — сказал он как-то раз, больше тридцати лет назад, — но ты не думаешь, что однажды это всё придётся прекратить? Был летний вечер, они сидели на веранде. После смерти шестого Ань Чжэ прошло несколько месяцев, скорбь притупилась, уступив место новой надежде. Маленькая спора росла. Лу Фэн, как и обычно, проводил рядом с ней не меньше трёх часов в сутки, чаще — больше. — Прекратить — что? — спросил Лу Фэн, чуть крепче сжимая в руке металлическую рюмку с недавно изготовленной доктором самогонкой. — Привязывать его к себе? Нет, подожди, — увидев, что Лу Фэн выпрямился и нахмурил брови, доктор Цзи выставил вперёд руку. Помолчав секунду, он добавил ласково: — Тебе пятьдесят семь, а ему всё ещё девятнадцать. Ты будешь стареть, а он нет. И хотя ваши отношения, как и отношения многих других наших товарищей и соратников, нельзя оценивать по меркам погибшего мира людей, и всё же это… — Выглядит мерзко? — спросил Лу Фэн, легонько покачивая напиток в рюмке и наблюдая за блеском фонаря на его поверхности. Доктор Цзи вздохнул. — Я не о том. И нет, это не выглядит мерзко. Но он приходит к тебе. Он любит тебя даже в бессознательном состоянии, потому что несёт в себе воспоминания всех тех Ань Чжэ, что были до него, — доктор Цзи сделал глоток самогонки и одобрительно хмыкнул. — Я каждый раз делаю анализ его ДНК. И, чтобы ты знал, это уже не на 100% тот Ань Чжэ, которого ты встретил и полюбил когда-то. Не только технически, но и генетически. — Насколько не тот? — спросил Лу Фэн равнодушно. — Примерно 2,4% его генов уже другие. В этом нет его осознанного участия. Таков геном грибов. Даже представители одного вида могут развивать в себе дополнительные гены, приспосабливаясь таким образом к изменяющейся среде. И уж кто-кто, а мы не можем похвастаться уверенностью в завтрашнем дне. Сама природа Ань Чжэ пытается повысить его шансы на выживание. Не то чтобы Лу Фэн разочаровала эта информация, где-то в глубине души он и сам ощущал, как меняется его собственное отношение к каждому новому Ань Чжэ. И пусть в корне всего была любовь, но со временем она проходила трансформацию вместе с его телом и разумом. Ему перевелило за шестьдесят, когда проснулся седьмой Ань Чжэ. Сперва Лу Фэн был уверен, что остановится прямо сейчас. Всё, сказал он себе, не будет больше физической близости между ними. К тому же он знал наверняка, что, за исключением пары случаев воздействия афродизиака и времени непосредственно перед выходом споры, Ань Чжэ был асексуален. А значит, не особо тосковал бы по этому конкретному аспекту их любви. Однако Лу Фэн недооценил собственную выдержку и тот груз тоски, нежности и сентиментальности, что он собирал по крупинке все долгие годы их странных отношений, той нерастраченной страсти, что накапливалась с каждым днём, пока он наблюдал за растущей в питательной среде спорой. Он сдерживался почти до конца, был ласков и внимателен, потакал тем скромным и застенчивым желаниям, которые выражал Ань Чжэ, но всё равно временами ловил на себе слегка удивлённый, как будто ждущий взгляд. Очевидно, что седьмой Ань Чжэ хранил память своих предшественников и не находил в нынешней жизни чего-то, что раньше было её неотъемлемой частью. Однажды, лёжа на груди Лу Фэна и почти засыпая, он пробормотал: — Я чувствую, что подходит время споры, но мог бы задержать её выход. Что ты об этом думаешь? — Не стоит. Это тяжело для тебя. Лу Фэн прижался губами к его макушке, вдыхая запах чистых волос и еле уловимый интимный аромат Ань Чжэ. Тот вскинул голову и потянулся за поцелуем, и не успокоился, пока не заставил Лу Фэна потерять контроль. Спора вышла через три дня. А спустя несколько месяцев седьмого Ань Чжэ не стало. Лу Фэн не пролил ни слезы. Он уже привычно напился с доктором Цзи и отволок его, пьяного и рыдающего, к себе домой, где тот всю ночь храпел на диване. Лу Фэн не спал. В такие моменты, что неловко было признать, он ненавидел оставаться один.   Второй Ань Чжэ сперва не чувствовал потребности воспроизвести спору, но Лу Фэн был молод и обожал его дразнить, а также не отрицал, что его возбуждала сама мысль о том, что его возлюбленный был способен к деторождению. И пусть это дитя никогда не стало бы их общим, и пусть оно однажды выросло бы в идентичную (“Почти идентичную”, — занудно бубнил голос доктора Цзи в его голове) копию Ань Чжэ, Лу Фэн всё равно не мог остановиться, наслаждаясь каждым моментом этой игры, в которой при любом исходе должен был проиграть. После того как спора покинула тело Ань Чжэ, тот прожил всего несколько месяцев: продолжительность жизни гриба даже в фантастическом новом мире оставалась неизменной величиной. — Ничего не могу с этим сделать, — развёл тогда руками доктор Цзи. — Он гриб. Да, он в своём роде более человечен, чем многие, и может поддерживать человеческий внешний вид, но при этом на генетическом уровне он всё равно остаётся грибом. — Если ты ничего не можешь сделать с ним, сделай что-нибудь со мной! — воскликнул Лу Фэн. — Что угодно! После смерти второго Ань Чжэ прошло меньше недели, а до полного созревания третьего оставалось около двух лет. Ожидание убивало. И хотя мир стал намного безопаснее, до стабильности было ещё очень и очень далеко. И если Лу Фэн хотел увидеть Ань Чжэ снова, ему стоило проявить осторожность. — Ты не понимаешь! — воскликнул доктор Цзи, вскидывая руки вверх. — Невозможно заразиться этим конкретным грибом. Ты кусал его? Ну конечно, я же сам видел следы... А он тебя? Нет? Но это неважно, Лу Фэн. Ты можешь съесть кусочек его мицелия и отравиться насмерть. Ему такое вряд ли понравится. Но ты не можешь усвоить его гены, а он однажды уже слился с Ань Цзэ и это — максимум его возможностей. Лу Фэн едва сдержался, чтобы не ударить кулаком по стеклянной стенке сосуда, где плавала маленькая пока ещё спора. Она неизменно стремилась к Лу Фэну, как ребёнок, протягивающий руки к матери, единственной среди всех женщин мира. Трогательное и жестокое проявление неосознанной любви. С третьим Ань Чжэ, появившимся из этой самой споры много месяцев спустя, Лу Фэн вёл себя иначе. Бережнее, порой даже чересчур. Но как бы они оба ни оттягивали момент размножения, биология взяла своё. Первобытная потребность мучила Ань Чже, и, к сожалению, была непреодолима. Её не выходило погасить ни избытком физической близости, ни её отсутствием. Ань Цжэ стремительно старел и слабел: не внешне, а внутренне. Снаружи он сохранял образ девятнадцатилетнего юноши, но Лу Фэну, единственному из всех, было позволено видеть его в те моменты, которые он проводил в своём первозданном виде. И то, что представало перед глазами Лу Фэна, не приносило облегчения. Поэтому в итоге они сдались, оба. Четвёртый Ань Чжэ был самым тактильным среди всех, а пятый — самым любопытным, из-за чего прожил более короткую жизнь, чем остальные. К этому времени Лу Фэн и сам понял, что каждый из них хоть чуточку, но другой. Шестой Ань Чжэ стал для Лу Фэна символом прощания с молодостью. Близость с ним была уже не такой страстной и частой, как раньше, а бережной и неспешной, каждый миг наслаждения растекался по венам горько-сладким теплом и пьянил сильнее любого продукта брожения, вышедшего из-под рук доктора Цзи, тоже постаревшего и неохотно уступившего своё место в лабораториях молодому, удивительному поколению, столь непохожему на прежние, но такому же целеустремлённому, любознательному, амбициозному. Восьмой Ань Чжэ держал Лу Фэна за руку, когда тот прощался со своим лучшим другом. Доктор Цзи не дожил до семидесяти, но и эта цифра восхищала. Мало кому посчастливилось перешагнуть этот порог. — Оставляю его на твоё попечение, — сказал доктор Цзи на смертном одре, пригрозив Ань Чжэ дрожащим пальцем. — Пообещай позаботиться о нём хорошенько. Из уголка его рта текла слюна, глаза слезились. Ань Чжэ обратил на Лу Фэна спокойный, сосредоточенный взгляд, в котором среди безмятежного принятия можно было различить сопереживание, но только если знать, где искать. — Обещаю, — торжественно произнёс Ань Чжэ и крепко сжал пальцами холодную, сухую руку Лу Фэна. Доктор Цзи пожелал, чтобы его тело отправилось в клетку Симпсона до того, как он испустит последний вздох. Мир всё ещё нуждался в человечности. За все эти годы так поступили десятки других людей и гетерогенных существ, в том числе Хаббард и Тан Лань. Они сделали этот шаг вместе: Тан Лань держал в объятиях иссушенное онкологией тело своего возлюбленного, а их общие дети — двое сыновей и дочь — проводили родителей в последний путь. Лу Фэн судорожно цеплялся за руку Ань Чжэ, когда его лучший друг растворился в вечности, и лишь потом отвёл взгляд, вздохнув. — Однажды придёт и моё время, — сказал он. — Но почему-то я не думаю, что новое человечество нуждается в… Он не успел договорить. Мягкая, прохладная ладонь закрыла ему рот. — Новое человечество нуждается в тебе, — заверил его Ань Чжэ. Склонив голову набок, он помолчал, а затем добавил: — Но я нуждаюсь сильнее. — И что бы это значило? Но ответа на свой вопрос он не получил, к ним подошли сотрудники научного центра, чтобы выразить соболезнования. Позже Лу Фэн не раз думал, что Ань Чжэ и сам не знал ответа, а поэтому просто ждал того, что им обоим принесёт грядущее. Девятый Ань Чжэ уговорил Лу Фэна отправиться с ним вместе на океанский берег. — Вода отравлена, — возразил тот. Ему не хотелось никуда идти, болела каждая косточка в теле, каждая мышца вела себя, словно непослушный ребёнок, наотрез отказываясь выполнять то, что ей велел мозг. Это раздражало. Но Ань Чжэ научился управлять небольшим вертолётом, а также — манипулировать чувствами окружающих. Так считал Лу Фэн. А чем ещё объяснить эту всеобщую нелепую безотказность? В конце концов, лёжа под синим небом, внимая плеску волн и пропуская сквозь пальцы тёплый песок, Лу Фэн был вынужден признать, что это того стоило. Ань Чжэ сидел рядом под огромным полосатым зонтом и смотрел вдаль, он щурил глаза и слегка морщил нос, руками обхватывал свои худые, бледные колени. Со временем зрение Лу Фэна стало паршивым, но казалось, что он может проследить каждую чёрточку на вечно юном лице, распознать каждую еле уловимую эмоцию, посчитать каждую ресницу. — В следующий раз ты можешь не застать меня в живых, — вдруг сказал Лу Фэн. Ему не хотелось разрушать атмосферу лёгкости и нормальности, но эти слова давно пытались вырваться наружу и на сей раз он не смог их удержать. Да и был ли смысл игнорировать неизбежное? Ань Чжэ потянулся к нему всем собой, белая кожа засияла на солнце. — Не в следующий раз, — сказал он тихо, всматриваясь в глаза Лу Фэна. — Пока ещё нет. Он оказался прав. Десятый Ань Чжэ бросился в распахнутые ему навстречу объятия, как это делали его предшественники раньше, да вот только знакомые руки тянулись к нему не сверху, а снизу. Пока маленький гриб безмятежно рос в питательном растворе, Лу Фэн пережил два инфаркта и оказался прикован к инвалидной коляске. Это была очень крутая коляска, изготовленная молодыми учёными специально для него: эргономичная, манёвренная, компактная. И всё же это была коляска, а Лу Фэн ещё не восстановился настолько, чтобы встать на ноги и обнять своего Ань Чжэ. Лёжа рядом с ним по ночам, прислушиваясь к спокойному размеренному дыханию, Лу Фэн боялся уснуть. Всю жизнь он умел справляться со страхом, его рука ни разу не дрогнула, а разум был чист и логичен. Но теперь, проживая последние годы и принимая в расчёт лишь те дни, когда рядом находился Ань Чжэ, Лу Фэн испытывал первобытный ужас перед разлукой. — Почему ты не спишь? — пробормотал Ань Чжэ, переворачиваясь на бок и устраивая пушистую голову на костлявом плече Лу Фэна. Тот еле слышно покряхтел — даже любимая тяжесть причиняла боль его дряхлому телу, что скрипело теперь от малейшей нагрузки. “Любуюсь тобой”, — хотел было ответить Лу Фэн, но прикусил язык прежде, чем нехарактерные для него слова успели сорваться с губ. — В последнее время не спится. Как ни лягу — всё неудобно. А теперь ты здесь, и сон кажется кощунством. Ань Чжэ приподнял лицо, посмотрел ему в глаза своими — большими, сияющими даже в ночи, а потом улёгся на спину и притянул Лу Фэна ближе, уложил его голову себе на грудь, оплетя гибкими, бережными руками. Уже засыпая, Лу Фэн вдруг пожалел о том, что никогда не интересовался у доктора Цзи, как именно действовал яд маленького гриба на людей. Возможно, они просто крепко засыпали. А при превышении дозы, быть может, даже навсегда.

***

Ань Чжэ жил в ожидании этого дня. Не то чтобы он предвкушал или боялся, нет. Он просто знал, что некоторые законы всё ещё подвластны лишь природе. И что время однажды возьмёт своё. Принятие приходило к Ань Чжэ постепенно. Вот Лу Фэн — молодой, прекрасный, сильный — нежно целует его губы и крепко держит за запястья, шутит в своей прохладной манере, смотрит на алое солнце над горизонтом, тихо спит, спорит с доктором Цзи… Вот он же, но на несколько лет старше — с лучами морщинок в уголках глаз, с серебряными нитями в волосах, но такой же невозмутимый и просто хороший. Другое слово трудно подобрать, Ань Чжэ — не мастер словесности, он всего лишь гриб, а “хороший” — описание простое и понятное любому. И вот, наконец, Лу Фэн оказался перед ним беспомощный и слабый, в инвалидной коляске. Его руки были увиты синими венами и дрожали, а между бровей залегла скорбная складка. Но во взгляде, обращённом на Ань Чжэ, мерцала всё та же мягкая теплота. Всё та же любовь. Все потери друзей и близких Ань Чжэ проживал вместе с Лу Фэном, старался разделить его скорбь и подставить плечо. Но на самом деле он не вполне понимал тоски одних существ об уходе других — ведь в конечном итоге все они однажды должны были раствориться и снова возродиться в огромной сложной системе, которую доктор Цзи описывал формулами, а покойный Ань Цзэ — красивыми и чёткими фразами. Ань Чжэ не умел ни первого, ни второго. Он был по своей сути примитивным организмом, прошедшим слишком много циклов рождения и смерти, увидевшим и узнавшим слишком много для себе подобного. Он не особо тревожился о будущем. Однако будущее без Лу Фэна казалось ему неправильным. Ань Чжэ отыскал в себе эту эмоцию, рассмотрел со всех сторон, попробовал на вкус и на ощупь — и отложил. До поры до времени. Он мог бы по-человечески сопротивляться, сердиться и негодовать, но в этом не было смысла. Грибы созданы, чтобы созреть и произвести споры — одну или множество — а потом стать высохнуть и погибнуть, сохранив в следующем поколении практически идентичного себя. А люди были иными. После их смерти оставались лишь результаты их деяний и порой совершенно непохожее на родителей потомство. Люди были удивительными, сильными, упрямыми, но при этом очень, очень хрупкими. Возродившись в одиннадцатый раз, Ань Чжэ понял — финал этой истории подходит к концу. И для Лу Фэна, и для него самого. Он очень смутно помнил свою гибель в самом первом воплощении — та была подобна эпизоду не малоприятного сна, неизменного спутника его человеческой части. Чем дальше уходил он от первоначального Ань Чжэ, бросившегося в клетку Симпосна и подарившего надежду всем живым существам в мире, тем меньше чувствовал себя вовлечённым в события тех лет. Только одно всегда оставалось неизменным — их с Лу Фэном любовь. Его второе воплощение, развившееся из той маленькой, ласковой споры, что была украдена в Бездне, умерло на устланной свежим бельём кровати в объятиях возлюбленного. Ань Чжэ держался изо всех сил, но в последние мгновения не мог себя контролировать и превратился в иссушенный мицелий, который даже не мог шевелиться. После он ничего не помнил. Ему не было ни больно, ни страшно. Он просто завершил свой жизненный цикл, чтобы несколько месяцев спустя очнуться в новом теле — свежем, мягком, по-прежнему девятнадцатилетнем. Но в нём сохранилось ощущение печали и отчаяния Лу Фэна, и больше он себе не позволял умирать в его присутствии. Он ловил момент одиночества и ускользал куда-нибудь в тихое, тёмное место, растекался мицелием по полу и проживал умирание точно так же, как проживал каждый день — со спокойной безмятежностью познавая и принимая секунду за секундой. Лу Фэну он оставлял свою спору, беспомощное и доверчивое существо, спящее невинное сознание, неизменно чувствующее и выбирающее человека, который прикоснулся к ней первым. После смерти Лу Фэна у него не останется ничего. Каждое очередное пробуждение Ань Чжэ как будто пренебрегало пространством и временем. Он приходил в себя и сразу протягивал руки вперёд, точно зная, что окажется в крепких и нежных объятиях. А потом уже было всё остальное — знакомые люди, приветливые голоса, дружеские рукопожатия. Ань Чжэ никак не реагировал на изменения во внешности Лу Фэна: всё это не имело значения. Он просто регистрировал в памяти важное: частоту и ритмичность ударов сердца по своей ладонью, тяжесть дыхания под утро, силу рук, аппетит, скорость ходьбы и другие очевидные вещи. Он не хотел однажды проснуться в одиночестве. Он не хотел метаться в стеклянном сосуде месяцами, переходящими в годы, и не находить присутствия того, кто всегда был константой и главной связующей нитью между маленьким грибом и огромным, сложным миром. — Я тоже хочу уйти, — сказал как-то раз Лу Фэн. — Как ты уходишь от меня всё время. В его голосе звучала детская обида. Ань Чжэ вдруг вспомнил поговорку о том, что восьмидесятилетний человек подобен младенцу, и улыбнулся. — Если тебе так хочется. Лу Фэн долго смотрел ему в глаза, а затем медленно выдохнул и отвёл взгляд. — На самом деле… я… не хочу уходить. Ань Чжэ не перебивал его, просто взял за руку, погладил искривлённые старостью пальцы. — Я не боялся смерти раньше, — продолжал тихо говорить Лу Фэн, — до встречи с тобой. А теперь я боюсь её так сильно… — его голос сорвался, вынудив откашляться перед тем, как продолжить. — Боюсь, что мы никогда больше не встретимся. Моя жизнь была вечной борьбой за выживание, своё и чужое, и только с тобой я узнал, что значит быть счастливым. Ты моя благодать и награда. Ань Чжэ продолжал рассеянно гладить его руку, ненароком подмечая, насколько тонкой и морщинистой она стала. Казалось, что он держит обтянутую кожей кость. — Лу Фэн, — выдохнул он наконец. — Скажи мне, чего ты хочешь. Я сделаю всё, что пожелаешь. Просто скажи. Лу Фэн неловко перехватил его запястье и поднёс к своим тонким бледным губам. — Быть с тобой. Вместе. Всегда. Ань Чжэ не заметил, как из его глаз потекли слёзы: грибы ведь не умеют плакать. Но горячая капля упала прямо на их соединённые ладони, просочилась между пальцами. — Как хорошо, — прошептал Ань Чжэ. — Как хорошо, что наши желания совпадают.   Они не устраивали прощаний: прощаться было не с кем. Старые друзья уже ушли из жизни, а новые хорошие знакомые отнеслись к их выбору с пониманием. — Я уверена, что не стоит так спешить, — огорчённо сказала Шанталь, её брови-усики печально обвисли. — Господин Судья в хорошем состоянии, он проживёт ещё… — Нет, — мягко возразил Ань Чжэ, прижимая ладонь к животу, где пока не было новой споры. И никогда не будет. — Мы приняли такое решение. Это наше право. Лу Фэн замешкался, но затем кивнул, подтверждая его слова. Ему было больно и грустно думать о том, что скоро всё закончится. Однако он смирился. Ань Чжэ рассказал ему о чувствах, которые испытывал всякий раз, будучи спорой: доверие, стремление найти и быть рядом, уверенность в том, что его любят и ждут. — Спора не рациональна, она не способна мыслить и делать выводы, но она живёт чувствами и примитивной памятью, — говорил Ань Чжэ. — Ей будет одиноко. Мне будет одиноко без тебя, — вот, что он имел в виду на самом деле. Против этого Лу Фэна не находил аргументов. Он с каждым днём слабел, тогда как Ань Чжэ двигался к поре своего расцвета. Сперва у них были месяцы, теперь остались считанные часы. — Хватит оттягивать неминуемое, — сказал Лу Фэн, повернув голову к овальному окну под скошенным потолком, освещённому розовыми лучами заката. — Этот день ничем не хуже любого другого. Ань Чжэ сел на кровать рядом с ним. — Последний поцелуй перед сном? — Перед вечным сном, — хрипло усмехнулся Лу Фэн. — Постарайся меня впечатлить. К подобным просьбам Ань Чжэ всегда подходил серьёзно, и неважно, что большая их часть были шутками или же попытками вызвать у него смущение. И в этот раз он постарался, вложил в поцелуй все свои эмоции: любовь, нежность, преданность, печаль перед разлукой и радость от того, что эта разлука будет недолгой. Он целовал бережно и глубоко, позволяя тонким нитям мицелия отделиться от языка и стечь ядовитой влагой в рот Лу Фэна. Почувствовав, что тот перестал отвечать, Ань Чжэ отстранился и наблюдал, как медленно закрылись усталые, потерявшие блеск глаза. Как приоткрылись в неосознанной улыбке губы. Ань Чжэ опустил голову на грудь, в которой больше не билось сердце, и лежал так, пока небо не стало фиолетовым, украсившись первыми звёздами, затем — бездонным и чёрным, озаряемым полярным сиянием, а после — снова розовым, возвестив о наступлении нового дня. Умывшись, Ань Чжэ отыскал Шанталь. Её милое маленькое лицо сморщилось, а брови-усики задрожали. Но через мгновение она взяла себя в руки и склонила голову, пробормотав короткую молитву. Чуть позже друг Шанталь, симпатичный парень по имени Эмери, покрытый мелкой радужной чешуёй, помог Ань Чжэ положить укутанное белой тканью тело в маленький вертолёт. — Спасибо, — пробормотал Ань Чжэ, устраиваясь в кабине. В ладони он сжимал уголок савана, уступив странному, мучительному желанию держаться хоть за что-то. — Я рад помочь, — дружелюбно ответил Эмери. — Судья Лу был легендарной личностью, а твою роль в спасении разумной жизни на этой планете сложно переоценить. Исполнить ваше последнее желание — честь для меня. Он ввёл координаты места назначения в навигатор и поднял вертолёт в воздух. Пещера, где маленький гриб познакомился и расстался с Ань Цзе, была обнаружена почти двадцать лет назад. Ань Чже — седьмая его версия — побывал там с Лу Фэном, но человеческих останков они так и не нашли, всё вокруг было покрыто густым, жирным мхом. Где-то глубоко в груди Ань Чжэ загадочное нечто сжалось в смятённый, растроганный комок, и на мгновение он перестал дышать. — Я бы хотел вернуться сюда однажды, — тихо сказал он. Лу Фэн обнял его за плечи. — Рано думать об этом. Возможно, именно так ощущалась ностальгия по родному дому, вдруг подумал Ань Чжэ. Если бы он мог, он бы уходил в свою пещеру каждый раз, вместо того, чтобы рассыпаться в пыль в вентиляционных системах и на дальних полках складских помещений. Его дом был очень далеко, но всё же ему позволили и помогли туда вернуться и, более того, дали забрать с собой любимого человека. Энергичный Эмери помог Ань Чжэ отнести тело Лу Фэна в пещеру, а затем низко поклонился им обоим и ушёл, чтобы вернуться к живым, к тем, кто ждал его и в нём нуждался. Миру людей и гетерогенных видов предстояло встретить ещё много рассветов. Ань Чжэ проводил свой последний закат. Тело Лу Фэна было холодным и жёстким, Ань Чжэ не придавал ему никакой особенной позы — просто положил на мягкий, влажный мох. Прежде чем раздеться, он долго сидел в полумраке пещеры, обняв колени и уставившись в никуда. Решиться было трудно, решиться было слишком легко. Ань Чжэ оттягивал последний шаг. Наконец, когда снаружи начало смеркаться, он снял и аккуратно сложил свою одежду. Он протянул руку и прикоснулся к щеке Лу Фэна, медленно провёл пальцами от виска к подбородку, отстранённо размышляя о том, сколько раз целовал это лицо — молодым, зрелым, старым. Склонившись ниже, Ань Чжэ оставил ещё один, теперь уж точно последний поцелуй на безответных, сморщенных губах, игнорируя лёгкий запах разложения, а затем обхватил руками плечи Лу Фэна и вжался лицом в его шею, почувствовав себя крепко связанным и абсолютно свободным. Ань Чжэ не уловил момент перехода, просто вдруг оказалось, что он не обнимал Лу Фэна больше, а оплетал его тонкими нитями мицелия, всасываясь в плоть и поглощая её. Последняя осознанная мысль была о том, что однажды он пришёл в этот мир грибом, однажды познал человечность, однажды научился любить. А теперь настало ещё одно однажды — однажды прощания. Без сожалений и раскаяния белоснежные гифы пожирали человеческий труп, разъедали кости. И кто скажет, что это не самый простой и верный способ навсегда остаться вместе?