Брошенная кость

      Кальчаро проспал глубоким мёртвым сном сутки.       Иногда он вздрагивал, пытаясь перевернуться, и тогда Цзиянь ему помогал. Иногда стонал от боли, и тогда Цзиянь вливал в него лекарство, проверял повязки.       Раны на наёмнике заживали буквально на глазах. Стягивались и рубцевались. Каждый час генерал отмечал прогресс. Никогда в своей жизни он не видел такого уровня регенерации тканей… Разве что у тасет дискордов… Понятно, почему на шкуре наёмников столько разных шрамов.       Сам Цзиянь не мог уснуть. Не из-за боли, он умеет терпеть боль, тем более эта боль уже отошла в пределы терпимости. Не из-за будоражащих воспоминаний о ночи. Виной его бессонницы был странный инстинкт. Чутьё кричало: «Всё ещё не закончилось». Кальчаро, даже спящий, притягивал его к себе. Совсем не хотелось оставлять его одного.       В своей комнате Цзиянь… Он усмехнулся… Упорно считать комнату всё ещё «своей», хотя уже третью неделю спит исключительно в постели наёмника. В ту комнату он перенёс их мечи. Врач почему-то боялся «Призрака». Так они называли Кальчаро? Почему тогда не просто лидер?       Все эти мысли, переживания последнего дня и наконец выровнявшееся дыхание наёмника его усыпили.       Проснулся Цзиянь из-за того, что ему стало жарко. Рука Кальчаро обнимала его поперёк живота. Наёмник всем телом прижимался к нему. Горячий. Цзиянь заворочался, пытаясь отодвинуться.       — М-м-м-м… — Тихий стон-выдох пришёлся прямо в линию роста волос. По коже пробежали мурашки. Наёмник прижал его к себе сильнее и потёрся носом где-то за ухом Цзияня. — Куда ты?       Чёртов Кальчаро невыносим. И ведёт себя точно собака.       — Ты меня душишь.       — Ты мне снился. — Даже шепот у Кальчаро хрипел, словно тот простыл или сорвал голос. — Мне редко снится что-то хорошее. Это было хорошее.       — Прекрати меня душить. — Рука на талии дала чуть больше пространства, дышать стало проще. Но наёмник со спины прижался ближе. Цзиянь дёрнулся, пытаясь отодвинуться.       — Останься.       — Попробуй ещё раз, — фыркнул он в ответ.       — Останься, пожалуйста… — В мочку уха пришёлся почти нежный поцелуй. А потом ниже по шее и в плечо. Рука нырнула под одежду Цзияня.       Расслабиться было просто. Усилием воли Цзиянь не раз заставлял себя расслабляться в самых странных ситуациях. Это помогало подумать. Сейчас думать не хотелось. Кальчаро, вопреки своему обычному поведению, был тёплым и нежным. Да и мог ли он как-то навредить? Если бы хотел, наверное, уже сделал бы.       Цзиянь перевернулся на другой бок, и теперь Кальчаро оказался прямо в его объятьях. Взгляд из-под белых ресниц был сонным, милым… совершенно беззащитным и обезоруживающим. А потом гроза наёмников и исполнительной ветви власти уткнулся лбом в ключицу Цзияня и сладко зевнул.       Сюрреализм ситуации был невероятный. Последние недели всё ещё ярко напоминали о произошедшем. Доверять Кальчаро нельзя. Даже когда он в таком расслабленном, уязвимом состоянии. Особенно когда он в таком состоянии.       — Надо будет запомнить… — усмехнулся Цзиянь, прижимая ладонь между лопаток наёмника. — От этих лекарств ты вспоминаешь о приличиях…       — Это настойка на основе Ангелики и древесных грибов… — начал Кальчаро. — Она…       Продолжения не требовалось. Цзиянь точно знал, что делает эта настойка. Помимо того, что она способствовала ускоренной регенерации тканей, во всей Федерации настойку на Ангелике и древесных грибах использовали в качестве афродизиака. Удовольствие, получаемое в момент действия, если мужчина, конечно, сможет проявить свою мужскую силу, было совершенно особенным. Из-за спутанности сознания, возрастающей чувствительности и наркотического опьянения.       — Почему тебе дали именно это? — В регулярных частях её уже давно не использовали. Разве что в редких случаях непереносимости других ингредиентов. Или там, где не было средств на что-то другое. Для этой настойки даже не требовалось ничего синтезировать, а Ангелика росла везде словно сорняк.       — Что было, то и дали. — Кальчаро явно попытался огрызнуться. — Мы бережем всё редкое и дорогое… на всякий случай… для тех, кому сильнее нужна помощь. Я мог и без этого обойтись…       — Не мог.       — Мог… Провалялся бы пару дней без сознания в кровати, потом ночь в тёплой воде. Всё бы зажило. Не в первый раз… Кэйэтин настоял… — Кальчаро вжался в него сильнее. — Ему не нравится, когда я так делаю. Не боится меня… Остальные боятся и подчиняются. А он… страх потерял.       Хоть кто-то на этих островах может сказать безжалостному лидеру «Призрачных гончих», о чьём жестоком нраве ходили легенды, слово против. Цзиянь надеялся, что тоже может.       Горячее дыхание наёмника скользнуло по ключице, затем ниже, оставляя влажный след. Это были не поцелуи. Кальчаро принюхивался. Словно хищный зверь, что запоминает запах добычи, прежде чем вонзить в неё клыки.       — Ты пахнешь мной, — прошептал он. Голос уже был не таким сонным и слабым. В нём звучала знакомая опасная бархатистость.       Цзиянь напрягся. Рука, лежавшая между лопаток наёмника, инстинктивно сжалась в кулак.       — Это пройдёт.       — Нет. — Наёмник медленно поднял голову. Глаза у него были мутные, а зрачки расширенные. Настойка жгла кровь, гуляя по венам. Он поймал запястье Цзияня, словно чувствуя, что именно этой рукой его собирались оттолкнуть. Прижался губами к старому, давно ставшему незаметным шраму на внутренней стороне предплечья. Этот тонкий шрам Цзиянь получил от Гешу Линя. Давно. Когда ещё не был генералом «Полуночных рейнджеров» и Магистрат не сковывал все его решения своими потребностями. Шрам, что был у Цзияня задолго до того, как их пути с наёмником пересеклись.       Цзиянь резко выдернул руку. Слишком резко — раненое плечо Кальчаро дёрнулось, и наёмник зашипел сквозь зубы.       — Больно? — спросил он холодно.       — Да. — Кальчаро криво улыбнулся. Глаза всё ещё безумны. — Но от тебя боль я готов терпеть. Любую.       Он потянулся за поцелуем. Горячее, прерывистое дыхание коснулось губ. Впервые наёмник замер, словно ожидая разрешения.       — Останешься? — повторил он уже в третий раз. Только теперь в этом слове словно и не было просьбы. Вопрос-приказ, завёрнутый в нежный шёпот. Пальцы Кальчаро скользнули по рёбрам.       — Не трогай. — Цзиянь попытался отстраниться от требовательного горячего тела. Кальчаро был иным сегодня. Непривычным. Лучше бы набросился, как раньше… Так хотя бы уже понятно, что делать — подчиняться.       — Почему? — Наёмник наклонил голову. Цзиянь смотрел в белёсые, почти прозрачные глаза и понимал: Кальчаро действительно не сознаёт, в чём именно проблема.       — Ты не владеешь мной.       — Я могу с этим поспорить. Я спас тебе жизнь. Ты живёшь в моём доме. Ешь мою еду. — Он прижался ближе. — Спишь в моей постели. Даже сейчас я сильнее тебя. Поэтому ты — мой.       — В твоей жизни всё силой определяется? — Кальчаро под афродизиаками и наркотиками был… невыносим… И болтлив. Что за невероятно странная реакция?!       — Многое, — кивнул наёмник в ответ. Кальчаро улыбнулся шире. Теперь в его улыбке не осталось ни капли насмешки, лишь странная, почти детская радость. Словно ему подарили желанную игрушку.       Цзиянь глубоко вздохнул. Если бы кто-то, кроме него, знал, какой дурак лидер «Призрачных гончих», этих наёмников никто бы не боялся. Он ткнул двумя пальцами прямо в край заживающей раны Кальчаро. Тот с шипением завалился. Всё-таки раны серьёзные, как бы он ни хорохорился. Цзиянь прижал его к себе. Запустил пальцы в волосы и опустил другую ладонь на спину.       — Спи, — шепнул он Кальчаро, целуя кончик уха. — Я посторожу тебя. Ты в безопасности. Я никуда не уйду.       Наёмник закрыл глаза. Вряд ли он поверил своему пленнику. Просто согласился с тем, что в ближайшие часы, дни, а может, и больше, у того всё равно нет выбора. Выровшявшееся где-то через час дыхание Кальчаро и дождь, слегка усилившийся, убаюкивали. Мысль, что у него в объятьях человек, готовый уничтожить мир ради того, чтобы он остался рядом… Впервые за очень долгое время Цзиянь почувствовал себя…       …свободным от груза ответственности?