Мой хороший мальчик

Чанбин сидел на кухне и курил. Он вернулся из подпольного казино, где удачно сыграл по своей привычной стратегии и обыграл всех. У него была припухшая губа и до крови разбитые костяшки пальцев. Потому что из-за его выигрыша соперник решил, что он играл не по правилам, поднял шум на всё казино и в итоге уехал в больницу. Чанбин вспомнил это с усмешкой на губах. Его каждый раз забавляло, когда такое повторялось. Он ждал Сынмина. Тот ушёл к Минхо, чтобы решить какие-то проблемы. Чанбин ждал его, чтобы успокоить нервы. Ему хотелось поцеловать его до дрожи в груди, унять злость после сегодняшнего вечера. Они не виделись уже несколько дней из-за занятости Чанбина — работы было слишком много. У Сынмина её тоже хватало. Спустя несколько минут тяжёлых раздумий Чанбин услышал щелчок замка. Его мальчик пришёл домой. Он потушил сигарету о пепельницу и направился в коридор, где тот уже стоял и разувался. Младший взглянул на него исподлобья с явным вопросом в глазах: что у тебя, чёрт возьми, случилось с губой? — Не спрашивай, просто поцелуй меня, детка, — говорит Чанбин и оказывается в двух шагах от Сынмина. Он хватает его за заднюю часть шеи, сжимает и прижимает к себе, жадно впечатываясь в его губы, проталкивает язык внутрь, вызывая у младшего слышный выдох. Парень хватается за массивные плечи и пытается выдержать этот напор. Чанбин целует его жадно, почти отчаянно. Будто в последний раз. — Я хочу тебя. Очень сильно, детка. Ты мне вчера в переписке так знатно нервы вымотал, — говорит мужчина между поцелуями и всё же отстраняется, но хватку не ослабляет. Напротив, прижимает его к стене и заглядывает в чужие глаза. — Уверен? Ты ведь говорил… что всё нормально? — Но наказать тебя хочется, — улыбается он и спускается рукой до зада младшего, сжимая его. Сынмин тихо вскрикнул от безжалостных рук старшего и слабо выгнулся в его руках. — И не думал, что твои нервишки так легко разбудить. Или возбудить настолько, что ты захочешь наказать меня. Сынмин говорил невинным тоном и нагло врал. Он знал, что Чанбин не будет церемониться и грубо накажет его, и поэтому подливал масло в огонь. Руки младшего нагло лапали везде, зубы мешали поцелую и почти зло кусали в ответ, заслуживая двойную порцию наказания. — Может, и предел у тебя есть? А? И сил поставить меня на место не хватит? — щипая бицепс старшего, говорит Ким. А ведь знал, что получит с избытком. Возможно, этого и хотелось младшему. Найти полосу и переступить её. Чанбин отстраняется и смотрит в его глаза. Он мягко приподнимает брови, уже зная, что будет делать с ним сегодня ночью. — Доигрался ты, завтра с кровати не встанешь, — усмехается Чанбин. Сынмин смотрит на него с видным непониманием. И в следующий момент вскрикивает, когда Чанбин, всё ещё сжимая его зад, поднимает его за бёдра. — Сейчас я тебя накажу, как мать в детстве, только у меня будет лучше. Ты ведь любишь, когда я груб с тобой? Помню, ты кончил, когда я даже не прикасался к тебе. Или когда я тебя очень долго целовал. Сынмина глаза увеличились от понимания, какое удовольствие он получит. Или же от понимания, какой ужас его ждёт. Чанбин снова и снова начинает его целовать, переплетая свой язык с другим. Попутно неся его в спальню, где будет наказывать младшего за его вчерашние капризы. Чанбин садится на кровать и сразу улаживает Сынмина к себе на колени. Задница прямо на коленях, ноги почти свисают с кровати. Чанбин гладит округлый любимый зад. Гладит и гладит. А потом в моменте сильно шлёпает, вызывая наслаждение для своих ушей — такой удовлетворённый удар. Сынмин вскрикивает и слабо подпрыгивает на его коленях от резкого удара, впиваясь пальцами в простынь. — Ты... совсем ахринел! — восклицает младший, но получает очередной грубый удар. — Как провинившегося мальчишку... Киму нравилось. Это было настолько унизительно и громко, что его ноги дрожали, а зад поднимался всё выше, требуя ещё. Он уткнулся в простынь, сдерживая стоны, что рвались наружу. Член уже вставал от одного лишь грубого обращения и терся о грубую ткань брюк, оставляя влажное пятно. Киму было мало. Он бы никогда не насытился. Выгибаясь младший стонал все громче, рука старшего душила его вызывая миллионы ощущений одноадресной.  Сынмин был на грани от одних лишь шлепков. Это было настолько унизительно и приятно что он сходил с ума, закатывая глаза.  — Чанбин, пожалуйста… умоляю — Он сам не знал суть своего бесвязаного лепета. Просто хотел большего. — Еще, блять! Чанбин остановился и начал мягко гладить округлые ягодницы. — Ещё? Тебе так хочется? Попроси меня как следует, — говорит Чанбин и спускается ниже и ниже. Он приподнимает зад Сынмина и касается выпуклого члена младшего, который дергнулся от прикосновения. — Ты такой же мокрый, детка. Тебе так сильно хочется? Сынмин стыдливо мычит. Чанбину нравилось, когда тот умолял его трахнуть или ударить по заднице ещё раз. Это приносило истинное удовольствие. — Попроси меня. Чанбин знал, что подобные слова давались Сынмину нелегко, но когда тот произносил их вслух, с ума сходили оба. — Ебучее… блядство! — Ким пронзительно вскрикивает от нового прикосновения к члену. Терпеть бессмысленно упорствовать. — Пожалуйста, прикоснись ко мне. Отшлепай меня как шлюху и оттрахай потом как последнюю блядь, — на выдохе бормочет Ким, буквально скуля. — Умоляю, пожалуйста, ещё! Чанбин искренне смеется. — Ты моя шлюха. Только моя. Я буду трахать тебя, пока колени не задрожат. Ты меня понял? Сынмин запоздало кивнул. — Как же унизительно ты выглядишь, — смеется Чанбин, и следующий шлепок раздается на всю комнату. Такой сочный, словно спелый апельсин. Чанбин усаживает его обратно к себе на колени, чтобы смачно поцеловать. Он снова бьет по ягодицам обеими руками, вызывая приглушенный поцелуем скулеж. — Как же ты дрожишь. Какой же ты мокрый, мой малыш, — мягко и нежно произносит Чанбин и отстраняется, чтобы еще раз влажно его чмокнуть, а затем переходит к шее, оставляя на коже яркие отметины. Чанбин снова громко шлёпает его и сжимает ягодицы так сильно, что белеют костяшки. Сынмин жмурится от возбуждения внизу живота и выгибается в пояснице, умоляя о большем. — Сладкий. Только мой. Ты мой любимый мальчик. Хороший мальчик, да? Ты мой хороший мальчик? Скажи это. Сынмин ни за что не признался бы в этом вслух, но Чанбину не нужны доказательства. Он и так прекрасно знает, что его мальчик течёт от унижения. — Я… Я твой хороший мальчик, — буквально всхлипывая, скулит Ким. Он цепляется за спину старшего, оставляя на ней яркие полосы. Бёдра Сынмина без разрешения, по инерции, начинают елозить по брюкам старшего в поисках удовольствия; он не перестаёт скулить. Руки Кима тянутся к рукам Чанбина и кладут одну из них себе на шею, призывая сжать её. — Придуши… Нагни и оттрахай своего грязного мальчика. Умоляю, возьми меня, блядь! Чанбин улыбается и отвешивает последний шлепок, прежде чем подняться с ним на руках и бросить на кровать. — Мой хороший мальчик, — ухмыляется Чанбин и стягивает через голову белую футболку, обнажая свои ебучие мышцы. Он был намного шире Кима и буквально хвастался своим телом. Чанбин упёрся коленом в мягкую поверхность кровати и потянулся к брюкам младшего, стягивая их вместе с боксерами. — Сними футболку и повернись ко мне задом, — приказывает Чанбин и отходит к тумбе, чтобы взять ремень и смазку. Сынмин слушается, избавляется от остатков одежды и поворачивается спиной, отставляя зад. Чанбин разворачивается и замирает, рассматривая его. Какой же, сука, вид! Это получше любого шедевра в музее. — Ты — настоящий грех, — произносит Чанбин, пристраиваясь сзади. Он грубо перехватывает руки младшего и связывает их за спиной. Затем он снимает с него штаны и боксеры и снова шлёпает его, заставляя ягодицы пылать и оставляя яркий след широкой ладони. Сынмин лишь мычит в подушку. Мужчина снимает свои штаны и боксеры. Он выдавливает на пальцы смазку и плавно входит в младшего, слыша его скулёж. — У меня длинные пальцы, а ты к ним ещё не привык, — усмехается Чанбин и наваливается на его спину, отчего колени Сынмина окончательно подкашиваются, и тот валится на кровать. — Ох, детка, мне помочь тебе стоять? — Не издевайся… сука! — ноги Кима дрожат от умелых движений пальцев. Сынмин выгибается и скулит, чувствуя их внутри. Громко и бесстыдно, ведь старший попадает точно в эрогенную точку. — Хватит уже, Чанбин. Просто вставь в меня свой ебучий член. Ким виляет задницей, принимая очередной шлепок и хныча. Он так ни разу и не кончил, хотя член налился кровью и буквально умолял о разрядке. — Ты обещал, что я не смогу стоять. Сдержишь своё слово? Наверное, это был его последний едкий комментарий на сегодня. Спустя несколько минут Чанбин перестаёт его растягивать. Он наносит смазку на свой член, а затем, перехватив одной рукой бедро Сынмина, а другой — его связанные за спиной руки, тянет парня на себя и плавно входит. — Как же хорошо ты меня принимаешь, — шепчет Чанбин, входя до самого основания. Он хлопает ладонью по ягодице и довольно мычит, наблюдая за тем, как глубоко он входит. Как правильно Сынмин его принимает. — Детка, в следующий раз хочу увидеть тебя с вибратором в заднице. Сынмин стонет в подушку, утопая в наслаждении. — Тебе помочь? Я чувствую, как у тебя дёргается член. Чанбин опускает руку вниз, сжимая влажную головку. Сынмин плакал. От того, как хорошо старший ощущался внутри, бёдра Сынмина сами толкались навстречу мужчине, а с губ слетали сладкие звуки. — Пожалуйста… Ким мог только умолять. Стоило старшему сжать его член в руке, как Сынмин моментально кончил с громким всхлипом, задергавшись в руках Чанбина от бесконечного и острого удовольствия. Чанбин усмехнулся. Он схватил младшего за волосы, вжимая лицом в подушку, и, крепко сжав пряди, принялся вбивать его в матрас.  Звуки шлепков и хлюпанье смазки были настолько пошлыми, что Сынмина пробирало до мурашек. Стоны младшего громко разносились по комнате. Чанбин вбивался в него до тех пор, пока не вошёл до упора, вызвав сокрушительный стон, и удовлетворённо кончил внутрь. Он повалился на спину Сынмина, и тот окончательно прижался к кровати, чувствуя тяжесть позади себя и чужой член внутри. — Высунь член из меня. — Нет. В тебе тепло.