Sequentia. Dies irae

Mors stupebit et natura Cum resurget creatura judicanti responsura Тэхён прекрасно знает, как в книгах изображают земной и небесный рай. Эти образы отложились в его памяти благодаря текстам, которые он когда‑то читал по настоянию матери. Юлиан не уставал повторять им обоим, что священные писания существуют не для утешения души, а для того, чтобы человек всегда помнил о нравственной мере своих деяний и осознавал, куда ведёт избранный им путь. В памяти первым всплывает «Бытие». Эдемский сад описан не как сказочное полотно, а как упорядоченное пространство, где между человеком и Богом ещё не возникло никакого расстояния. Земля щедро приносит плоды, деревья тянутся вверх, а «дерево жизни» и «дерево познания добра и зла» занимают особое место, определяя границу между дозволенным и запретным. Это был уголок благодатного общения людей с Создателем, наполнявший их сердца безмятежной радостью. Однако Тэхён помнит и продолжение данной истории. Нарушение заповеди приводит к утрате, и Эдем становится недосягаемым. Адам и Ева покидают сад, а вместе с этим исчезает прежняя форма близости, которую уже невозможно вернуть. Вслед за дивным образом предстаёт иное видение. В «Откровении Иоанна Богослова» описывается Небесный Иерусалим, спустившийся с небес в конце времён. Это уже не та изначальная картина сада, а территория, символизирующая завершение. Его улицы сияют, словно из чистого золота, а стены возведены из драгоценных камней. Двенадцать ворот напоминают цельные жемчужины и распахнуты для всех входящих. В этом городе нет ни ночи, ни скорби, ни нужды в храме, ведь Бог пребывает среди людей, сливаясь с каждым из них. Тэхён идёт по зелёным цветущим полям и верит, что позолоченная лестница поднимет его к обители Небесного Царства. Лань, появившаяся из-за густых ветвей, пересекает луг и скрывается за деревьями яблоневой рощи. Тэхён следует за ней и спускается к низине, где мирно пасутся козы, а над ними время от времени пролетают белокрылые птицы, иногда опускаясь к земле. Он не может сдержать улыбки и протягивает руку к стоящим рядом лошадям, ласково проводя пальцами по их шерсти. Животные не тревожатся, и одна из кобыл делает шаг вперёд, увлекая его ближе к ручью. В водной глади отражаются стройные кроны берёз, а на противоположном берегу одиноко пасётся ягнёнок, отбившийся от стада. Безмятежное создание, склонив голову к траве, поедает молодые побеги, не подозревая о том, что земля под его копытами едва заметно проминается. Вдруг из-под густой травы появляется длинная змея, скользящая между стеблями. Она стремительно бросается на добычу, вонзая ему острые зубы в шею. Существо корчится, отчаянно стремясь спастись, но падает на яркие цветы, что окрашиваются в багряный оттенок. Пролитая кровь преображает луг в израненный узор. Тэхён торопится пересечь поток воды, но громкий треск заставляет его обернуться. Он замечает, как оставшиеся ступени лестницы, покрытой позолотой, обрушиваются и с грохотом катятся вниз. Серые деревянные балки и обломки падают и сталкиваются друг с другом, создавая на склоне огромную, непреодолимую груду. Пыль поднимается в воздух, листья кружатся в вихре, а свет, который ещё недавно ярко освещал луг, начинает меркнуть, делая окружающий пейзаж пугающе незнакомым. — Тэхён… Кто-то зовёт его по имени, однако в радиусе десяти метров нет ни души. — Тэхён… Тебе никогда не избавиться от того, что дьявол совершил через тебя… Виски начинают гудеть, а по спине движется беспорядочный рой иголок. — Ты никогда не сможешь очиститься... Голос становится ближе, обвивает ступни и поднимается к лодыжкам, струясь подобно огниву. — Всё, что ты сделал, всё, что оставил, всё, через что прошёл… вернётся к тебе вдвойне... Он пытается закрыть уши, чтобы не слышать этого ужаса, но те не подчиняются. — Тэхён очнись… Ты никогда не вернёшь к себе утраченное доверие… Из носа медленно вытекает чёрная субстанция, напоминающая смолу. Она стекает по верхней губе и оставляет на траве тёмные, клейкие следы. — Тэхён, посмотри на меня… Ты никогда не сможешь убежать… Гул сливается воедино, лишая его возможности понять, где он находится на самом деле. Он всё ещё жив или уже мёртв, запутавшись между реальностью и сияющим городом, который мог оказаться последним пристанищем. — Ну же, несите дефибриллятор! Вязкая жидкость заливает уши, создавая в голове давление. Капли тягучей субстанции попадают в глаза, и веки тут же наполняются слезами. Он хочет моргнуть, смахнуть влагу, но она хлыщет мощным потоком, заполняя всё внутри. — Тебе не спастись от самого себя… — Заряд! Быстро! Ледяные пластины касаются груди, и в следующую секунду по телу пробегает электрический разряд. Мышцы сжимаются, грудная клетка выгибается, но сердцебиение стабилизируется, возвращаясь к своему естественному ритму. — Основные параметры выровнялись, — отмечает врач, внимательно изучая показатели на экране. — Обеспечьте подачу кислорода и не прекращайте наблюдение. Тэхён не видит ничего вокруг, но отчётливо слышит отдаляющиеся от него шаги. Веки нервно подрагивают, а левая рука делает слабую попытку пошевелиться. Не получается. Единственное, что он может различить, это ощущение кислородной маски, плотно прижимающейся к лицу. Лёгкий поток воздуха проникает в ноздри, вынуждая сделать вдох. — Как обстоят дела с насыщением? — Уровень сатурации составляет девяносто шесть процентов. Это в пределах нормы, но ситуация требует наблюдения. Пульс остаётся стабильным, семьдесят восемь ударов в минуту. — А реакция на внешние стимулы? Я заметила движение век. — Минимальна. Тактильные раздражители не вызывают осознанного ответа. Это может быть остаточная рефлекторная активность. Перестук чужих каблуков по кафелю звучит всё отчётливее, приближаясь, пока окончательно не обрывается у самого изножья койки. Врач осматривает линии и просит заменить датчик, так как кривая на мониторе начинает давать сбой. Медсестра тут же тянется к проводам, аккуратно выравнивая крепления. С её ловкими движениями липкие пластины надёжно фиксируются на коже, обеспечивая стабильное соединение. — В данный момент он не представляет непосредственной угрозы, но вероятность повторных судорог всё ещё существует. В организме наблюдается системный дисбаланс. — Дисбаланс? — Мутация развивается несинхронно. Обычно сначала наступает кризисный этап, а именно высокая температура, дезориентация, галлюцинации и нарушения в работе нервной системы. Организм ломается и собирается заново, и только после этого проявляется способность. Врач замолкает, собирая мысли, а затем продолжает, выстраивая последовательное объяснение для стажёра. — В его случае порядок нарушен. Способность активировалась преждевременно, когда тело и психика ещё не были готовы. Теперь организм вынужден экстренно перестраиваться, чтобы соответствовать уже запущенному механизму. Судороги, лихорадка и непредсказуемые реакции являются прямым следствием этого рассинхрона. — Разве так бывает? — медсестра сдвигает брови. — Да, — отвечает она без колебаний. — Но это случается редко. Чаще при ошибочной перестройке. В подобных случаях процесс утрачивает управляемость, возникают психозы, разрушение когнитивных функций и полная дестабилизация, — она понижает тон. — Именно так формируются пракси. Медсестра несдержанно делает вдох, искренне поражаясь таким подробностям. Для выпускницы медицинского вуза это была не просто находка, а самая настоящая сенсация. — Доктор Крейн, пракси сейчас под особым наблюдением… — девушка чуть запинается, вспоминая слова своего научного руководителя. — Их осталось крайне мало. — Поэтому большинство пракси не достигают стадии устойчивости. Организм не справляется с перестройкой и разрушается до завершения процесса. — Значит, он может не выдержать? — Может. Всё зависит от резервных ресурсов организма, скорости адаптации и, если можно так выразиться, от силы воли. Стажёр слабо вздрагивает, но быстро берёт себя в руки. Она замечает не столько сам вывод о том, что человек перед ними может умереть, сколько то, как спокойно и отстранённо говорит об этом врач. Её тревожит эта невозмутимость. Не жестокость, а профессиональная отрешённость, выработанная годами. Очевидно, доктор просто защищает себя, ведь если пропускать каждую изматывающую ситуацию через сердце, сил не хватит и на неделю работы. А может, она действительно научилась настолько безупречно отделять личное от рабочего, что даже угроза жизни пациента не нарушает её ровного темпа речи. Тем не менее, она не может дать точного ответа. Жизни людей уникальны, но закономерность прослеживается неумолимая. Каждый случай представляет собой тонкий баланс между физиологией, жаждой жизни и той неопределимой потребностью не сдаваться. — Пойдём. Нам нужно срочно проверить пациента в шестой палате, — врач поправляет очки на переносице и уже направляется к выходу. — У него нарастающая одышка и цианоз губ. Девушка хватает журнал с записями медсестёр и торопится за врачом, тщательно закрывая дверь палаты интенсивной терапии. Тэхён остаётся в одиночестве. Аппаратура продолжает работать, а настенные часы раздражающе тикать. Разговор двух людей, только что круживших рядом с ним, доносится издалека, гдето за пределами комнаты. Половина слов растворяется в пустоте, а остальные звучат и вовсе как горячечный бред. Он не может поверить, а точнее осмыслить то, что якобы происходит с ним прямо сейчас. Мутация? Пракси? Способность? Брови собираются в складку, подталкивая веки к тому, чтобы открыть глаза. Пальцы дёргаются, и только провода мешают сделать полноценное движение. Внутренний импульс, не затихший до конца, пробирается наружу, заставляя мышцы сокращаться вопреки воле. Неужели он умирает во второй раз? Разве подобное возможно? Фигуры матери и брата у ветхой церкви бьют по живому, касаясь самых сокровенных струн. За их спинами, из переплетённых змеиных колец, уже начинает проступать дьявол. Та самая тварь, что сгубила ягнёнка, теперь тянет когти к его родным, готовая утащить их за собой. Истошный крик, что он так долго сдерживал на лугу, наконец вырывается наружу, сметая последние остатки самообладания. Тяжесть немоты, копившаяся внутри долгие часы, обретает осязаемый вес. И звук, нарастая до оглушительного звона, переходит в болезненный клокочущий рёв, раздирая горло в кровь. Он кричит, освобождая себя от мёртвой хватки прошлого, которая годами не давала ему дышать. Глаза широко раскрываются, а затем мгновенно сужаются от яркого света лампы, висящей над ним. Холодный электрический блеск бьёт наотмашь, выжигая остатки сна. Потрёпанная церковь и тянущаяся к родным тварь растворяются в этой стерильной белизне, оставляя после себя лишь пепел. Горло саднит от сухости, и вместо аромата травы нос наполняет запах медикаментов. Зрачки беспокойно бегают по незнакомым очертаниям, тщетно пытаясь зацепиться хоть за что-то родное. Стены, выкрашенные в безжизненный белый, давят своей чистотой, а металлический блеск медицинских стоек окончательно проясняют горькую правду. Он все ещё жив, а Небесное Царство, которое только что казалось таким близким и достижимым, вновь обернулось недосягаемым горизонтом. Тэхён, ведомый первобытным инстинктом, начинает вырываться из оцепенения. Он подаётся вперёд, но натяжение трубок тут же пресекает движение, сковывая плоть подобно ожившему кошмару. Пальцы хватают клейкие ленты и срывают датчики один за другим. Монитор срывается на пронзительный писк, сигнализируя о ритме, который он больше не воспринимает. Вслед за этим он дёргает капельницу, и игла с болезненным жжением выходит из вены, оставляя на сгибе локтя горячую алую каплю. Колени подгибаются, но он вцепляется в стойку, упрямо пытаясь выпрямиться и встать на ноги. В голове набатом бьёт мысль о необходимости выбраться отсюда. Ему плевать на рассинхрон мутации, о котором твердили врачи, и на все их пугающие прогнозы. Семья — вот единственное, что по-настоящему имело значение. Важно было найти их и вырвать из вязкого марева, даже если придётся пойти наперекор собственной ломающейся природе. Тэхён затравленно оглядывается и, заметив на столике скальпель, хватает его без лишних раздумий. Придерживая полы больничного халата, он бесшумно толкает дверь и проскальзывает в коридор. Удача на мгновение улыбается ему, позволяя миновать дежурный пост незамеченным. Однако уже за следующим поворотом до него доносится негромкий ропот и звон чайных ложек о фарфор. Похоже, он случайно забрёл в зону отдыха персонала, что совсем не входило в его планы. — В отделение поступил новый мутант, — раздаётся чей-то низкий, будничный голос, сопровождаемый шелестом бумаг. — Совсем юный. Жаль мальчишку, если честно. Вчера привезли, так он во сне звал кого-то, всё вырваться пытался. — Да, случай непростой. Знаешь, иногда мне кажется, что таким, как он, лучше было бы не просыпаться, чем переживать подобное. — Не говори так. Доктор Крейн считает, что у него есть все перспективы на стабилизацию, если только психика выдержит первый скачок, — мужчина замолкает, и в тишине слышно, как он с аппетитом хрустит яблоком. — Главное, чтобы агенты из центра не слишком на него давили. Они вчера весь вечер протоколы согласовывали. Тэхён сжимает рукоять скальпеля, не веря собственным ушам. Страх за близких мешается с лихорадочным ознобом, обрекая его искать спасения в молитве и остатках собственной веры. — Господи, дай мне сил дойти… — едва слышный, надтреснутый шёпот срывается с языка. — Спаси и сохрани их... Беседа медиков затихает. В вакууме белоснежного коридора обрывок сорвавшейся мольбы кажется неуместно громким. — Кто здесь? — небрежность сменяется подозрением. Фраза разрезает коридор и тут же тонет в шорохе отодвигаемого стула. Дверь зоны отдыха распахивается, выпуская силуэт в белом халате. Тэхён едва успевает нырнуть за выступ стены, пока человек оглядывается по сторонам. Он надеется остаться незамеченным, но изнурённый организм всё же подводит. Ноги заплетаются, и парень, теряя равновесие, случайно задевает плечом медицинскую тележку. — Эй, стой! Тэхён срывается на бег, больше не пытаясь таиться. Он несётся сквозь бесконечный лабиринт переходов, ориентируясь лишь на тусклые блики указателей. Поворот, случайное столкновение, и вот он уже рвётся дальше, даже не оборачиваясь. Направление не играет роли, когда за спиной настигает апогей. — Не дайте ему дойти до лифтов! Любым способом удержите его в пределах блока! — раздавшийся рядом крик заставляет его, вопреки здравому смыслу, притормозить у самой развилки. Едва он оборачивается на звук, как на полном ходу влетает в высокую фигуру, выросшую перед ним словно из ниоткуда. Удар оказывается достаточно мощным, чтобы выбить воздух из груди и заставить его пошатнуться. Тэхён невольно отступает, но тут же вскидывает дрожащие руки, пальцы которых до боли обхватывают холодный металл. Впрочем, тот даже бровью не ведёт. Мгновенно оценив угрозу, мужчина касается наушника, чтобы передать по рации короткий сигнал о перехвате. — Говорит Кайрос. Объект обнаружен в коридоре сектора Б, — чеканит он, не сводя с него сосредоточенного взгляда. — Зашёл для плановой проверки по вашему запросу, а он уже за пределами палаты. — Не приближайтесь, — Тэхён прерывисто рисует невидимую черту, разделяющую его и агента. Связь на секунду шипит, а затем в приборе раздаётся подтверждение. Агент полностью игнорирует лезвие, и то, как отчаянно парень замахивается им перед его лицом. Сталь свистит в паре миллиметров от кожи, чудом не касаясь воротника, но мужчина даже не вздрагивает. Он кажется изваянием, высеченным из камня, которого невозможно испугать жалкой попыткой сопротивления. Тэхёну это спокойствие кажется почти пугающим. Мужчина не удостаивает острый предмет даже мимолётным взглядом. Всё его внимание сосредоточено на расширенных зрачках напротив, где в тёмной глубине уже пляшет зарождающаяся агония. — Выбор прост. Либо вы кладёте скальпель на пол, либо я забираю его сам. На пол? Забираю сам? Видимо, этот человек воспринимает его как никудышного ребёнка или беспомощного калеку, а не как равного противника. Но Тэхён не желает быть ни тем, ни другим. В его груди, в самом центре ноющего надрыва, вспыхивает горькая обида. Чужое пренебрежение и эта каменная уверенность в своём превосходстве на миг становятся сильнее даже самого сдавливающего страха перед будущим. Пусть его схватят прямо сейчас, запрут в изоляторе или вовсе лишат жизни — ничто из этого больше не способно его устрашить. — Я... я не вернусь туда… — Вы в больнице. Вам оказывают квалифицированную помощь, и сейчас вы должны... — Я ничего никому не должен! — обрывает он, и этот выкрик, похожий на надсадный хрип, отдаётся резью в иссушенном горле. — Как я тут оказался? Где моя семья? Где мама и мой младший брат?! Тэхён делает яростный рывок вперёд. Он должен был стать сокрушительным, но измученное тело лишь жалко дёргается, подобно марионетке с перепутанными нитями. Ноги подкашиваются, и он едва не падает, в последний момент хватаясь за стену, только чтобы не рухнуть к чужим ботинкам. Только чтобы не согнуться и не превратиться в скулящий комок прямо здесь, на глазах у всех. — Ну же, отвечайте! Мужчина не двигается, давая ему махать сталью до тех пор, пока парень сам не осознает, что находится в заведомо проигрышном положении. Его всё равно остановят, и вопрос лишь в том, кто именно это сделает. Будет ли это собственное здоровье, дошедшее до предела, или вмешательство самого агента. И второй исход Тэхёну определенно не пришёлся бы по вкусу. Мужчина видит, в каком состоянии находится человек, и оно слишком шаткое, чтобы ломать его ещё больше. — Ваша семья под защитой. Если вы продолжите сопротивление, — он делает вынужденную паузу. — Протокол изменится. Тогда разговор закончится, и вам это не понравится. Агент делает заметный шаг вперёд, быстро сокращая дистанцию до критического минимума. Тэхён реагирует на приближающуюся опасность взмахом руки, почти царапая ему маску, но тот ловко уклоняется и перехватывает его запястье, фиксируя конечность выверенным захватом. Скальпель со звоном вылетает и катится по полу, бесследно исчезая под кушеткой. В тщетной попытке разодрать прочную ткань ногтями Тэхён вскидывает колено для удара, но агент тут же перехватывает выпад, блокируя движение своим бедром. Массивная пряжка тактического пояса больно впивается в кожу, когда мужчина прижимает его к стене, лишая возможности маневрировать. — Агент, не выпускайте его! Немедленно введите седативное, дозу на максимум! —командный голос доктора Крейн разрезает их борьбу. — Ну же, быстрее! Боковым зрением Тэхён замечает приближение двух санитаров. На ходу они извлекают из чехлов кожаные ремни, намереваясь окончательно усмирить его. — Нет! Не делайте этого! Убить себя мало, чтобы не чувствовать этого унижения. Его снова загоняют в стойло, где над ним, не зная меры, продолжат измываться. О какой защите может идти речь, когда с тобой обращаются как с животным? Санитары хватают его как им вздумается, совершенно не заботясь о том, насколько неприятно врезаются их пальцы в обтянутые кожей кости. Они выполняют свою задачу, оставаясь глухими к воплям и слезам незнакомого им мальчишки. — Тэхён, послушай меня, — голос доктора Крейн теряет властные нотки, становясь неожиданно мягким и уговаривающим. — Мы не враги тебе. Посмотри на меня. Тебе не стоит бояться, это всего лишь мера предосторожности. Мы лишь хотим помочь. Помощью не называют кандалы и фиксаторы. Помощь не становится унижением, и помощь не должна выглядеть как расправа. Помощь — это жертвенность и смирение, а не надменное право решать чужую судьбу. Это сострадание, которое, согласно Писанию, «не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается». Но то, что окружает Тэхёна сейчас, кажется методичным распятием его воли. Там внутри все наизнанку выворачивается, когда его запястья стягивают жёстким нейлоном. Доктор Крейн кивает, и санитары, до этого лишь крепко удерживавшие парня за плечи, рывком укладывают его на каталку. С разных углов коридора выходят новые сотрудники в стерильной форме, чьи лица сливаются в пёструю массу. В общем шуме тонут обрывки фраз и запоздалые слова сочувствия, пока персонал разводит случайных свидетелей по палатам. Тэхён кричит и брыкается, пытаясь вырваться, но лодыжки с щелчком замыкаются в массивных браслетах. Его придавливают сверху, совершенно не замечая того, как под этим натиском трещат суставы. Тугая синтетика перетягивает корпус и не даёт сделать полноценный вдох. — Он нестабилен. Ещё немного, и мутация полностью выйдет из-под контроля! — кричит один из медиков, держа край каталки, которая начинает мелко вибрировать. — Не дайте ему дёрнуться, я ставлю иглу, — чеканит доктор, перехватывая на ходу поданный ассистентом инъектор. Сорвав защитный колпачок, она выверенным жестом вкалывает иглу в боковую поверхность шеи, прямо в плотную, сведённую судорогой мышцу. Тэхён не успевает отпрянуть, захлёбываясь коротким вскриком в ту секунду, когда концентрированное вещество уходит в кровоток. Человеческая бесчувственность безгранична, думает он на пороге смерти. Он вновь умирает, в этом он уверен точно. Бог отправил его в этот мир не ради земных благ и не для героических дел, как он полагал раньше. Он верит, что стал избранником Божьим лишь для того, чтобы нести бремя чужих пороков, к которым сам не имел никакого отношения. Всевышний лишил его выбора, оставаясь безучастным к его отчаянным призывам и мольбам о спасении. Он остаётся один, не зная, где сейчас его семья и что ждёт их дальше. Перед глазами расползается мутная пелена. Он словно теряет зрение, лишается слуха и проваливается в беззвучный вакуум, где собственное существование кажется лишь затихающим эхом. Тэхён пытается издать последний протестующий хрип, но мышцы гортани каменеют под действием седативного, превращая его тело в неподвижный сосуд. Веки закрываются, отрезая его от происходящего. Он проваливается в темноту, надеясь встретиться с родными хотя бы в чертогах засыпающего разума.

***

Так бывает, когда земля вступает в процесс эволюции, и это нормально, когда привычное превращается в нечто новое. Обыденность проявляется в том, чтобы безропотно следовать заданному извне темпу, принимая неизбежные превращения как органичную часть жизненного цикла. Размышлять о бытии и думать о вещах вселенского масштаба не хочется. Но позволить себе принять окружающее таким, какое оно есть, всё-таки можно. Агент, удостоверившись в том, что объект доставлен в палату и надёжно зафиксирован в стационарном ложементе, отступает к выходу. Задание формально не провалено, но его выполнение обернулось непредвиденными осложнениями. Он настраивался на мирный обход, однако вместо этого вновь погрузился в борьбу, со стороны наблюдая за тем, как выматывающе и тяжело проходит стабилизация неокрепшей ещё психики. Зрелище казалось знакомым, но в нём по-прежнему ощущался странный, труднообъяснимый осадок. Внутренние противоречия гудят, не давая подсказки, что делать и как поступать. Договорив с доктором Крейн и узнав у неё нужную информацию о графике процедур, Кайрос покидает медицинский блок. Он пересекает холл, и выходит на парковку, вдыхая промёрзлый вечерний воздух. Чёрный внедорожник уже ожидает у входа, и он, не мешкая, занимает водительское место. Двигатель отзывается низким рычанием, а затем машина срывается с места, направляясь в сторону центрального штаба. Улицы проносятся мимо размытыми полосами, пока он крепко сжимает руль, глядя на пустую автостраду. Дорога ведёт прямо в Бастион. Этот скрытый за массивными бетонными заграждениями на окраине города объект считается оперативно-военным сектором. Шины монотонно шуршат по зернистому асфальту, пока мужчина преодолевает последние километры до контрольно-пропускного пункта. Там на въезде он предъявляет цифровой пропуск дежурному патрулю и дожидается, пока автоматизированная турель на вышке закончит сканирование кузова. Лазерные лучи сканеров скользят по лобовому стеклу, а после тяжёлая герметичная плита ворот опускается в пазы, открывая проезд вглубь охраняемой территории. Кайрос паркуется у края платформы, глушит мотор и выходит из салона, направляясь к лифтовому холлу через узкий коридор, облицованный матовыми стальными панелями. Сейчас ему нужно подняться в отдел оперативной аналитики, и доложить о статусе объекта полковнику Гроуву. Стеклянные двери лифта разъезжаются, но прежде, чем он успевает войти внутрь, из бокового отсека появляется Никс. Его форменная куртка расстёгнута, под ключицей заметен наливающийся синевой свежий засос, а воротник рубашки сбит набок, словно его только что прижали к стене в каком-то тёмном техническом помещении. — Ты вовремя, Гроув уже дважды спрашивал о тебе, — произносит тот, заходя в кабину и нажимая сенсор девятого этажа. Его голос звучит чуть более хрипло, чем обычно. — В аналитике сейчас жарко. Говорят, на периметре творится чертовщина. Мутанты лезут на ограждение, как ошпаренные. — Я заметил, тебе тоже жарко, — мужчина окидывает напарника коротким оценивающим взглядом, пока тот второпях застёгивает верхнюю пуговицу рубашки и пытается вернуть воротнику надлежащий вид. — Работа в полевых условиях расслабляет дисциплину, — Никс усмехается, приглаживая растрёпанные волосы, пока лифт плавно начинает движение вверх. — Гроув рвёт и мечет. Мутанты больше не пытаются прорвать оборону города. Наоборот, они штурмуют выезды, стараясь оказаться как можно дальше от Меридиана. — Уходят? — Кайрос хмурится, поглядывая на мелькающие цифры этажей на табло. — С каких пор они бегут из города? — В том-то и дело. Вышел новый указ по поводу мутантов, и это меняет правила игры. Теперь их не пытаются интегрировать или примирить с остальными. Правительство решило форсировать процесс разделения. Тебе потом все подробно расскажут на брифинге, но суть ясна: Меридиан перестаёт быть общим домом. Двери разъезжаются с коротким гудком, и мужчины выходят в оперативный зал, где шум работающих серверов смешивается с резкими командами диспетчеров. На центральной голограмме города видны сотни синих точек, которые хаотично смещаются к выездам из жилых секторов, создавая огромные заторы на КПП. Агенты суетятся и носятся по залу, пытаясь наладить контакт с удалёнными пунктами. В воздухе стоит запах крепкого кофе, а на экранах постоянно обновляются списки тех, кто уже пересёк черту контроля. Имена, фамилии и личные идентификаторы мелькают бесконечной лентой, превращая живых горожан в статистику ведомственных отчётов. Раздражение вызывал даже не сам факт массового ухода мутантов, а внезапная обязанность в спешке исправлять последствия их стихийного исхода. Кайросу претила мысль о том, что ему придётся усмирять порождённый толпой хаос и восстанавливать структуру там, где привычное общество распалось в прах за считанные часы. Он уже представляет, как будет разгребать завалы на пропускных пунктах и заставлять обезумевших от страха людей подчиняться приказам, которые сам считает уже не совсем законными, а скорее вынужденными мерами по укрощению толпы. Осознание приходит не сразу, а именно в тот момент, когда тонкая грань между защитой правопорядка и прямым подавлением свобод окончательно исчезает, оставляя их по колено в обломках прежней жизни. — Гроув сейчас на закрытой линии с третьим советником, — Никс едва заметно кивает в сторону кабинета, где за перегородкой угадывается напряжённая фигура полковника. — Они вовсю спорят из-за перекрытых магистралей, а ещё обсуждают второго советника, который теряет терпение. Кажется, этот фанатик порядка скоро заявится сюда собственной персоной, чтобы взять управление на себя. — Ким Намджун верит в утопию абсолютного согласия. Любое разногласие он воспринимает как личное оскорбление и знак того, что Конкордиум работает плохо. — Именно. Третий советник требует от Гроува укрепления обороны, в то время как Намджун ждёт отчётов о всеобщем благоденствии. Если он увидит, что в его «идеальном» городе назревает гражданская война, он не станет искать виноватых среди протестующих. — Он доложит Канцлеру, и тогда Меридиан просто сотрут из реестра живых городов. Кайрос заканчивает фразу за него, чувствуя, как металлический привкус горечи оседает на языке. В системе, где стабильность ценится выше жизни, «неисправный» город проще обнулить, чем излечить. Но вместе с этим возникает и противоречие. Мужчине до конца не верится, что Канцлер ни о чём не знает и тем более ничего не подозревает о реальном масштабе катастрофы. Скорее наоборот, складывается пугающее ощущение, что затянувшийся конфликт между вторым и третьим советниками является лишь умело срежиссированным спектаклем, а массовый исход мутантов — санкционированной свыше акцией, истинную цель которой Кайросу ещё только предстоит понять. Мужчина оборачивается к напарнику, чтобы уточнить детали по поводу последних распоряжений, но тут дверь кабинета распахивается, и голос полковника обрывает их диалог на полуслове. — Агент Кайрос, ко мне. Никс, уловив перемену в обстановке, слегка отступает и поднимает ладонь в шутливом воинском приветствии, которое выглядит нарочито небрежно на фоне общей суеты. — Иди, герой, — шепчет он, едва шевеля губами, пока тот проходит мимо. — Постарайся вернуться целым и невредимым. И хотя Никс старается сохранять привычную лёгкость, в глубине его зрачков читается плохо скрываемое беспокойство, несвойственное его обычному амплуа. Эта ночь обещала быть бесконечной. Кайрос пересекает порог и сразу попадает в зону гнетущего давления, исходящего от полковника. Мужчина стоит у панорамного окна, наблюдая за тем, как на взлётных площадках вспыхивают сигнальные огни штурмовых групп. Он не оборачивается на звук приближающихся шагов, а лишь медленно выдыхает. — Подойди. Голос Гроува звучит приглушённо, но в пустом кабинете кажется рокотом надвигающейся бури. Кайрос приближается и останавливается у края массивного стола, над которым дрожит сложная голографическая схема Меридиана. Полковник наконец поворачивается, и яркий свет мониторов моментально выделяет глубокие морщины в уголках его губ. — Ты ведь хорошо понимаешь, как устроена наша система подчинения, Кайрос? — Гроув прикуривает сигарету и выпускает плотную струю дыма в сторону вентиляционной решётки. — Знаешь, чьи приказы ложатся мне на стол каждое утро до рассвета? Агент хранит молчание, поскольку ответ слишком очевиден для человека его ранга, однако сейчас он ждёт от руководства не проверки знаний, а конкретики. — Третий советник, Сайрус Вейн, курирует Бастион уже пять лет. Именно он подписывает квоты на патроны, которыми ты отбиваешься от мутантов, — Гроув делает паузу, чтобы стряхнуть пепел прямо на светящуюся схему города. — А Вейн, в свою очередь, является лишь транслятором воли Канцлера. Прямая цепочка, не терпящая звеньев со слабой закалкой. Кайрос хранит молчание, замечая, как пальцы полковника нервно постукивают по рукояти табельного оружия. Однако тот внезапно сокращает расстояние, и его тон теряет прежнюю официальность. Голос становится доверительным, почти интимным. — А теперь забудь про устав и слушай меня, племянник. В этом кабинете сейчас нет офицера и подчинённого, здесь остались лишь двое мужчин одной крови, которым предстоит выстоять в надвигающемся шторме. Меридиан идёт ко дну, и я намерен удержаться на плаву любыми средствами, потому что в этой мясорубке выживают только те, кто умеет вовремя менять направление удара. Гроув кладёт ладони на плечи Кайроса, а затем плавно перемещает их выше, смыкая пальцы на шее и затылке. Полковник властно тянет его к себе, заставляя склониться, пока их лбы почти не сталкиваются в полумраке. В этом жесте нет ни капли тепла. Кайрос ощущает грубую кожу перчаток, пока чужие пальцы впиваются в основание его черепа, лишая малейшей возможности отстраниться. — Если я отдам приказ, который покажется тебе безумием или нарушением кодекса, ты выполнишь его без единого вопроса, — выдыхает он прямо ему в лицо, вынуждая подавить подступивший к горлу ком удушливой горечи. — Мы связаны не только присягой, но и фамилией, которую я не позволю стереть из архивов из-за твоих внезапных моральных терзаний. Ты понял меня, Чонгук? Агент склоняет голову, покорно признавая превосходство своего ненаглядного родственника. Гроув отстраняется, приглаживает его лацкан, а затем возвращается к столу, где на голографической карте вспыхивает сектор старых жилых кварталов, прилегающих к административному центру. — Мутанты заблокировали транспортный узел на пересечении с промышленной веткой и пытаются вскрыть контейнеры с гуманитарным грузом, предназначенным для лояльных административных анклавов. Ты возглавишь группу. Вам надлежит немедленно выехать туда и пресечь попытку мародёрства, задействовав любые средства подавления, кроме летальных. — Анклавы снабжаются по приоритетной линии, и если они начали вскрывать контейнеры прямо на путях, значит, ими движет не голод, а желание лишить город ресурсов. Каков протокол, если среди толпы окажутся гражданские без признаков мутации? — Грань между сочувствующим и преступником стёрлась в тот момент, когда они перекрыли дорогу снабжения. Если человек стоит плечом к плечу с мутантом и мешает продвижению груза, он автоматически становится законной целью для задержания. Чонгук сжимает челюсти, ощущая, как внутри закипает сопротивление, но вопрос о праве на применение силы все ещё остаётся открытым. — Разрешение на использование огнестрельного оружия остаётся в рамках самообороны, или вы расширяете полномочия группы до полной зачистки сектора? Полковник подходит к окну и заводит руки за спину, наблюдая за тем, как внизу штурмовики занимают свои позиции в бронемашинах. — Повторяю для тех, кто плохо слышит: огонь на поражение разрешён только при моём личном одобрении по закрытому каналу. Ты выйдешь в эфир только в случае крайней необходимости, и только тогда я санкционирую завершение операции. Свободен. — Принято. Он игнорирует уставное «есть, сэр», которое в разговоре о семейных узах звучит фальшиво и неуместно. Разворачивается и покидает кабинет, ощущая на спине давящий взгляд. Минуя общий зал, он направляется прямиком к арсеналу, подзывая по пути сидящего на стуле Никса. Не теряя времени, Чонгук рассылает сообщение о срочном сборе личного состава. — Общий сбор на погрузочном ярусе через три минуты, — пока стальные двери оружейной начинают разъезжаться в стороны. — Получайте стандартный комплект для подавления беспорядков и блокирующие щиты. Выходим на промышленный узел. Никс снимает с полки увесистый плазменный карабин и бегло проверяет заряд, пока Чонгук стягивает с вешалки бронежилет четвёртого класса. Привычными движениями он затягивает ремни, чувствуя плотное прилегание пластин к телу. Попутно он снаряжает тактический пояс кассетами с электрошоковыми картриджами. — Гроув распорядился использовать только средства сдерживания. Но боевой запас держим наготове под мою личную ответственность. Если ситуация выйдет из-под контроля, я дам сигнал к переходу на поражение. Оставив склад позади, они спускаются в гаражный бокс, где у штурмовых машин уже выстроилась группа. Чонгук занимает командирское кресло в головном броневике и ждёт, пока с шипением закроется герметичная аппарель. Машина вздрагивает от рывка двигателя, и колонна на высокой скорости вылетает за пределы Бастиона, разрезая прожекторами плотную завесу вечернего тумана. За лобовым стеклом мелькают редкие огни опустевших кварталов, а впереди, над промышленным узлом, уже поднимаются черные столбы дыма от горящих покрышек. При подходе к железнодорожной ветке масштаб беспорядков предстаёт во всей полноте. Десятки копошащихся мутантов и измождённых людей действуют заодно, вгрызаясь в стальную обшивку массивных контейнеров. Чонгук первым спрыгивает на асфальт, как только транспортник замирает у путей. — Работаем плотным строем, оттесняем их к техническим ангарам, — командует он по общему каналу связи, прищуриваясь от ветра, хлещущего в лицо. Толпа реагирует на их появление молниеносно. Гул голосов сменяется яростным воем, когда свет мощных прожекторов выхватывает из темноты перепачканные сажей лица. Один из мародёров, взобравшись на крышу вагона, замахивается обломком трубы и выкрикивает проклятия, которые мгновенно тонут в нарастающем вое сирен. — Псы Канцлера! — доносится из гущи людского месива надрывный голос. — Вы охраняете тех, кто убивает нас и лишает дома! Вы обещали, что мы не станем вашими рабами! В сторону агентов летят камни и пустые бутылки, но Чонгук не двигается. Он продолжает сокращать дистанцию, коротким жестом приказывая своим людям активировать светошумовые заряды. Воздух разрывается от ослепительных вспышек, и по земле начинает стелиться едкий химический дым, который нещадно режет глаза и заставляет толпу в ужасе отпрянуть. — Первый и последний раз. Отойдите от состава и сложите инструменты. Каждый, кто добровольно перейдёт в зону оцепления, получит временный статус задержанного до выяснения обстоятельств. Остальные будут классифицированы как ликвидируемые цели. — Твоя щедрость не знает границ, агент. Решил сменить амплуа палача на роль спасителя? Из дымной завесы неторопливо выходит парень. На нем нет ни лохмотьев, ни тех примет нищеты, что обычно выдают жителей трущоб. Он стоит абсолютно неподвижно. Его приталенная куртка из плотного матового композита скорее подошла бы инженеру высшего звена, чем мародёру из промзоны. Когда парень поднимает голову и подставляет лицо под безжалостный свет прожекторов, Чонгук чувствует, как в груди что-то с треском обрывается. Этот бледный профиль с острыми скулами, и отстранённый, почти прозрачный взгляд он узнает сразу, даже среди тысяч других. — Юнги? — срывается с губ тихим, надломленным шёпотом. Этого стоило ожидать, но чтобы сегодня и здесь? Происходящее казалось злой шуткой судьбы и очередным испытанием для агента, вновь ставя его перед невыносимым выбором: остаться верным долгу или спасти призраков прошлого, которые все ещё были дороже любой присяги. — Твою мать, — выдыхает он, но этот хрип, к счастью, тонет в динамиках шлема, превращаясь в помехи. Если Никс поймает Юнги в прицел карабина или, что ещё хуже, если кто-то из других оперативников распознает в парне «приоритетную цель», прольётся кровь, которую уже не смыть. Он не может просто подойти к другу и сказать это вслух, так как общий канал связи прослушивается штабом в режиме реального времени. Нужно искать другой выход, но будет ли он в итоге удачным? Если он умолчит, то фактически подпишет товарищу приговор, собственноручно подтолкнув его к непоправимому. А если решится на откровение в обход устава, то навсегда станет предателем в глазах Бастиона. Времени на раздумья нет. Чонгук решает воспользоваться скрытым протоколом синхронизации, который был прописан в их программное обеспечение ещё на этапе ранних тренировок. Это была «грязная» лазейка в коде связи. Кратковременная передача данных по каналу биометрического мониторинга, который штаб проверял лишь в записи, игнорируя прямой эфир. Он сжимает сенсорные панели на рукояти карабина в строгой последовательности, посылая на шлем Никса серию тактильных импульсов. В ту же секунду на внутреннем дисплее агента, прямо поверх тактической сетки, вспыхивает единственное слово, пропущенное через интерфейс отладки: «ЮНГИ». Indikt — New Chapter Никс цепенеет, и ствол его плазменного карабина, уже начавший наливаться голубоватым свечением, чуть опускается. Протокол отладки перекрывает данные о целях, заставляя напарника застыть в секундном замешательстве. Внутри шлема слышится сбивчивое дыхание, а на дисплее командира красным вспыхивает индикатор, сигнализирующий о критическом уровне стресса у подчинённого. Юнги тем временем делает шаг ближе. Он не совершает агрессивных жестов, но его присутствие среди бушующей толпы действует на мародёров сильнее любого приказа. Окружающие его люди и мутанты перестают беспорядочно кричать и начинают слаженно отступать вглубь железнодорожных путей, создавая живой щит. — В чувства приди, — отрывисто цедит Чонгук через закрытый канал, который слышат только они двое. — Если штаб засечёт твою реакцию, нас обоих спишут в утиль ещё до окончания смены. — Его нужно увести отсюда. Чонгук, если они начнут стрелять... я не смогу просто стоять и смотреть. — Я выведу его через технический тоннель старой ветки метро, а твоя задача заключается в том, чтобы имитировать захват лидера в южном секторе и увести за собой основные группы преследования. Если штабные ищейки увидят его лицо на мониторах, мы не успеем дотащить его даже до черты города. Агент с трудом сглатывает и крепче перехватывает карабин. Активировав подствольный гранатомёт, он выпускает серию термических зарядов в противоположную сторону, создавая каскад ярких вспышек и стену огня, которая мгновенно перетягивает на себя внимание дронов и личного состава. Под прикрытием возникшей смуты Чонгук срывается с места, прорезает густую пелену дыма и ныряет в узкое пространство между массивными цистернами. Юнги стоит всего в паре шагов от края платформы, когда мужчина налетает на него всем весом и впечатывает плечом в обшивку, имитируя жёсткую фиксацию опасного преступника. Чтобы окончательно скрыть их, он намеренно активирует световую шашку на плече, чтобы перегрузить оптические датчики парящих в небе дронов и создать слепое пятно для штабных тепловизоров. — Даже не думай дёргаться, — рычит он, прижимая предплечье к его горлу. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Хосок на грани срыва, он сейчас жжёт южный сектор только ради того, чтобы дать тебе фору. — Не вздумай его защищать, особенно при мне! — Юнги пытается перехватить запястье Чонгука, но его хватка, кажется, безнадёжно слабой. — Ты всё ещё служишь человеку, который превратил этот город в братскую могилу? — Что ты здесь делаешь? — агент игнорирует вопрос, вжимая парня в рифлёный металл. — Ты с ума окончательно сошёл? Появиться в эпицентре зачистки, когда весь Бастион на взводе, это чистое самоубийство. — Я не оставлю народ погибать из-за таких, как вы, и того подонка, которому вы подчиняетесь. Пока Канцлер жирует в своих садах, в этих вагонах перевозят последние запасы фильтров для воды, которые он приказал изъять у нижних кварталов. Если состав уйдёт в центр, люди в трущобах не доживут до конца недели. — Свои манифесты оставишь для тех, кто готов сдохнуть прямо здесь, — он грубо встряхивает Юнги, обрывая его речь, и указывает на разверстый зев технического коллектора под платформой. — Если ты сейчас не исчезнешь внизу, я не смогу гарантировать, что Никс не спустит курок просто от безысходности. Проваливай, пока я не вспомнил про устав. — Канцлер падёт, и тогда вам придётся выбирать, на чьей стороне вы стояли на самом деле, — бросает он, прежде чем окончательно скрыться в сыром мраке подземелья. Чонгук с лязгом задвигает чугунную крышку и вскидывает карабин, выпуская серию разрядов в бетонную опору над люком. Раскалённая крошка засыпает место спуска, имитируя обвал и пресечение попытки к бегству. Выйдя на общую частоту, он докладывает о ликвидации зачинщика под завалами и направляется к южному сектору, где пламя, разожжённое Никсом, уже начинает медленно угасать, оставляя после себя лишь чёрную гарь.