Тактильный анальгетик

Питер слышит его за три квартала. Джип тарахтит так, будто его двигатель собирается взорваться и унести полгорода в ад. Питер лежит на полу в гостиной — единственное место, где прохладный воздух касается кожи равномерно, не вызывая желания выть — и считает удары сердца Стайлза. Раз. Два. Раз. Два Скоро этот идиот будет здесь. Скоро придётся открыть дверь. Скоро придётся говорить. Двигаться. Питер сжимает зубы и чувствует, как каждый отдельный зуб давит на дёсны, как воздух проходит через ноздри, как собственная футболка трётся о кожу с амплитудой микрона, при каждом его вдохе, и это невыносимо. Стайлз ломится в дверь через четыре минуты. Питер считал. — Хейл! Я знаю, что ты там! Мне нужен бестиарий, тот, с гравюрами восемнадцатого века, Дерек сказал, что он у тебя, а у нас там чёрт знает что, какая-то хрень с чешуёй и щупальцами, и Скотт уже облажался, а я не могу ничего определить без… Питер открывает дверь. Резко. Чтобы не готовиться, не настраиваться, не думать о том, как дверная ручка обжигает ладонь тысячей игл. Стайлз затыкается на полуслове. Питер знает, как он выглядит. Босиком. В одних джинсах и футболке с дурацким V-образным вырезом. На этот раз она была чуть больше, чем его обычная одежда, и он как будто бы надевал её в спешке и забыл, что такое человеческий комфорт. Волосы взлохмачены. Под глазами тени. И он не прикасается к косяку, не опирается о стену, стоит ровно и неподвижно, потому что любое лишнее касание — пытка. — Уходи, — говорит Питер. Голос низкий, хриплый. Он почти не разжимает губ, чтобы лишний раз не чувствовать, как воздух проходит через гортань. Стайлз моргает. — Ты чего? Ты похож на… ну, на себя, только тебя как будто через мясорубку пропустили и собрали обратно. Слушай, бестиарий, мне реально нужно, это вопрос жизни и смерти, моей конкретно смерти, потому что, если я не помогу, Лиам… — Уходи. Питер делает шаг назад, чтобы закрыть дверь. Один шаг. Пятка касается пола, и он чувствует каждую пылинку под ступнёй, каждую микротрещину в дереве. Это отвлекает ровно на секунду. За эту секунду Стайлз проскальзывает внутрь. — Слушай, я понимаю, что ты не в настроении, но… — Стайлз. Питер произносит это имя так, что любой нормальный человек должен был бы развернуться и убежать. Это рычание. Угроза. Предупреждение. Стайлз не нормальный. — Что с тобой? — Стайлз вглядывается в его лицо. Чёртовы карие глаза, слишком умные, слишком внимательные. — Ты весь напряжён. Ты дрожишь. Ты болеешь? Оборотни болеют? Подожди, это какая-то оборотневая хворь? Нам нужен Дитон? — Стайлз. Замолчи. И уйди. Питер отступает вглубь комнаты, стараясь держать дистанцию. Если Стайлз подойдёт ближе, если он дотронется… — Я не уйду без книги. И без объяснений, — Стайлз, как назло, делает шаг вперёд. — Ты белый как мел, ты едва стоишь, и ты смотришь на меня так, будто я ходячая катастрофа. Что, собственно, правда, но обычно тебе это нравится. — Мне ничего не нравится. — Врёшь и не краснеешь. Стайлз делает ещё шаг. Питер чувствует его запах. Кофе. Пот. Адреналин. Страх, но не перед ним, а за него, за Питера, и это настолько абсурдно, что Хейл почти смеётся. Почти. — Моя кожа, — выдыхает Питер сквозь зубы. — Я не могу фильтровать. Всё… больно. Стайлз замирает. Секунду переваривает информацию. — То есть… прикосновения? — Любые. — Одежда? — Особенно. Стайлз смотрит на его футболку. На то, как ткань лежит на ключицах. На V-образный вырез, открывающий кожу там, где шея переходит в грудь. — И ты стоишь здесь, — тихо говорит Стайлз. — И разговариваешь со мной. Вместо того чтобы лежать где-нибудь в тёмной комнате и не двигаться. — Я собирался. — А я ворвался. — Ты всегда врываешься. Стайлз улыбается. Криво. Виновато. — Бестиарий? Питер кивает на лестницу, ведущую на второй этаж. Потом замирает. — Он наверху. В кабинете. Стайлз смотрит на лестницу. Потом на Питера. — Ты не поднимешься. — Нет. — Потому что ходьба — это тоже прикосновения. — Умный мальчик. Стайлз грызёт губу. Думает. Питер видит, как работают шестерёнки в его голове. — Я принесу, — говорит Стайлз наконец. — Только покажи, где искать. Он проходит мимо Питера к лестнице. Огибает его по широкой дуге, стараясь не коснуться. Питер чувствует движение воздуха, и это тоже ощущение, тоже раздражение, но хотя бы не боль. — Вторая дверь направо. Третья полка снизу. Кожаный переплёт, серебряный обрез. Стайлз кивает и бежит наверх. Питер слышит каждый его шаг, каждое движение, скрип половиц, шорох страниц. Стайлз что-то бормочет себе под нос, проклиная «дурацкую организацию хранения оккультной литературы». Питер закрывает глаза. Сосредотачивается на дыхании. На том, чтобы не двигаться. Не касаться. Шаги сверху. Шорох страниц. Потом снова шаги, уже вниз. — Нашёл, — голос Стайлза звучит ближе. Слишком ближе. — Слушай, я… спасибо. Я понимаю, что тебе хреново, и я вломился, и вообще я… — Уходи. — Да, да, ухожу, — Стайлз стоит в двух метрах. Книга прижата к груди. Но он не двигается к двери. — Только… ты точно в порядке? То есть, не в порядке, но… — Стайлз. — Я просто… — он замолкает. Смотрит на Питера. Долго. Потом делает шаг вперёд. — Можно я… попробую кое-что? Питер напрягается. — Что именно? — Не знаю, — Стайлз пожимает плечами, но в глазах — любопытство, смешанное с чем-то тёплым. — Ты сказал, что любое прикосновение — боль. А если прикосновение будет… не случайным? Если я буду знать, что делаю, и ты будешь знать, что я прикасаюсь? Может, мозг переключится? — Ты предлагаешь себя в качестве эксперимента? — Я предлагаю себя в качестве, блин, тактильного анальгетика, — Стайлз усмехается, но усмешка выходит нервной. — Слушай, я не знаю, сработает ли. Но если ты сейчас закроешь дверь, ты снова ляжешь на пол и будешь мучиться. А если я хотя бы попробую… Питер смотрит на него. Долго. Так долго, что Стайлз начинает переминаться с ноги на ногу, и это движение создаёт крошечные колебания воздуха, которые бьют по нервным окончаниям, как маленькие молнии. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Стайлз пожимает плечами, но глаза горят. — Худшее, что может случиться — ты взвоешь и вышвырнешь меня в окно. Но ты и так собирался это сделать, так что невелика потеря. Питер молчит. Считает удары сердца Стайлза. Сто десять в минуту. Страх. Возбуждение. Адреналин. — Руку, — говорит Питер наконец. — Просто положи руку. Стайлз сглатывает. Книга всё ещё прижата к груди, костяшки побелели. — Куда? — Куда хочешь. Это прозвучало не так, как планировалось. Должно было прозвучать безразлично, а получилось приглашение. Стайлз делает шаг. Ещё один. Теперь между ними меньше метра. Питер чувствует его запах острее. Кофе, да, но ещё и мята, и что-то сладкое, и под всем этим — тот самый запах, который он научился узнавать за годы: запах человеческого тепла, жизни, глупого упрямства. — Я положу книгу, — говорит Стайлз, и его голос чуть дрожит. Он опускает бестиарий на пол. Медленно. Будто даёт Питеру время отступить, передумать, зарычать. Питер не двигается. Стайлз выпрямляется. Их взгляды встречаются. Карие глаза впиваются в голубые, и Питер думает, что это тоже прикосновение, но другое, не кожей, а чем-то глубже, и это не больно. — Я дотронусь до твоей руки, — тихо говорит Стайлз. — Сначала просто пальцами. Если будет слишком — скажи. — Я не буду говорить. — Тогда рыкни. — Нет. Стайлз усмехается уголком рта. — Тогда просто врежь. Я привык. Его рука поднимается. Медленно. Питер видит каждое движение пальцев, каждую линию на ладони, каждую крошечную царапину от того, что Стайлз вечно что-то чинит, разбирает, собирает неправильно и чинит снова. Пальцы касаются запястья. Питер задерживает дыхание. Стайлз — тоже. Питер слышит, как сердце мальчишки пропускает удар, а потом разгоняется с новой силой. Первое ощущение — огонь. Миллионы игл, впивающихся в кожу, нервные окончания кричат, мозг посылает сигналы тревоги, боль, боль, боль… А потом — тепло. Тепло разливается от точки касания медленно, тягуче. Оно просачивается в кровь, затекает в вены, поднимается по руке к плечу, к груди. Иглы исчезают. Остаётся только жар. — Ох, — выдыхает Питер. — Ох? — голос Стайлза дрожит. — Ох — это хорошо? Ох — это плохо? Ох — это «убегай, пока не поздно»? — Не двигайся. Стайлз замирает. Его пальцы лежат на запястье Питера, чуть ниже того места, где прощупывается пульс. Питер знает, что Стайлз чувствует его сердцебиение, слишком быстрое, слишком неровное. — Ещё, — просит Питер севшим голосом. — Куда? — Куда хочешь. Стайлз смотрит на него. Долго. Глаза бегают по лицу Питера — лоб, скулы, губы, снова глаза. Он изучает. Запоминает. Потом поднимает вторую руку. Медленно. Так медленно, что Питер успевает трижды вдохнуть и выдохнуть, прежде чем пальцы касаются щеки. Касание лёгкое, почти невесомое. Только подушечки пальцев. Стайлз замирает, давая Питеру время привыкнуть, принять, не отшатнуться. Питер закрывает глаза. Ладонь Стайлза тёплая, чуть влажная, пальцы дрожат, но касание — самое невероятное, что Питер чувствовал за последние дни. Боль отступает. Сжимается. Уходит в те точки, к которым Стайлз не прикасается, но там она терпима, там она просто фон. — Твоя кожа, — шепчет Стайлз. — Она… горит? — Остывает. — Там, где я трогаю? — Да. Стайлз проводит пальцами по скуле. Медленно. Осторожно. Будто Питер сделан из стекла, будто одно неверное движение — и всё разобьётся. — А здесь? Пальцы скользят к виску. — Хорошо. — А здесь? К подбородку, к линии челюсти. — Да. — А… Стайлз замолкает. Его пальцы замирают на подбородке, большой палец ложится на нижнюю губу Питера. Хейл чувствует его дыхание на своём лице. Чувствует, как сердце Стайлза колотится где-то рядом, как кровь бежит по венам, как пахнет его кожа там, где пульс бьётся на шее. — Можно? — хрипит Стайлз. Питер открывает глаза. Стайлз близко. Слишком близко. Его глаза тёмные, зрачки расширены, рот приоткрыт. Он смотрит на губы Питера, и в этом взгляде всё: и вопрос, и надежда, и сомнение. — Зачем? — спрашивает Питер. Не потому что не знает. Потому что хочет услышать. — Я не знаю, — честно отвечает Стайлз. — Я просто… хочу. Если это поможет. Если нет — тоже хочу. Глупо, да? — Глупо. — Но? — Но. Стайлз наклоняется. Его губы касаются губ Питера легко, почти невесомо, пробуя, спрашивая разрешения. Питер не двигается. Стайлз отстраняется на миллиметр. — Слишком? — Нет. — Больно? — Нет. — А что? Питер смотрит в его глаза. Видит отражение себя: бледного, растрёпанного, смотрящего так, как он не смотрел ни на кого десятилетиями. — Тепло, — говорит он. — Везде. Стайлз улыбается. Криво. Нервно. Счастливо. — Ну, отлично. Он целует снова. На этот раз увереннее. Губы к губам, медленно, осторожно, будто у них есть вечность, будто за дверью не ждёт чудовище с чешуёй и щупальцами, будто мир не рушится в очередной раз. Питер поднимает руки. Это движение — пытка. Ткань футболки трётся о локти, каждый сантиметр ткани, сдвигающийся по коже, рождает миллион сигналов тревоги. Воздух касается предплечий, слишком холодный, слишком резкий, слишком. Мышцы плеч ноют от напряжения. Но потом его ладони ложатся на талию Стайлза. Под рубашку. Под футболку. На голую кожу. Кожа Стайлза горячая, чуть влажная от пота, и когда пальцы Питера смыкаются на ней, боль исчезает. Просто исчезает. Горячая кожа под пальцами. Тонкая. Человеческая. Уязвимая. Стайлз выдыхает в поцелуй. Его руки обвивают шею, пальцы зарываются в волосы, и это — это самое невероятное, потому что там, на затылке, где кожа особенно чувствительная, боль должна быть невыносимой, но вместо неё только жар, только пульс, только Стайлз. — Охренеть, — шепчет Стайлз, отрываясь на секунду. — Ты… это работает. У тебя пульс выровнялся. — Ты считал? — Я всегда считаю. Питер смотрит на него. На раскрасневшиеся щёки. На влажные губы. На глаза, в которых плещется что-то, чему названия пока нет. И не надо. — Ещё, — говорит Питер. — Куда? — Куда хочешь. Стайлз смеётся. Тихо и счастливо. — Задолбал ты с этой фразой. — Работает же. — Ладно. Стайлз целует его снова, но на этот раз его руки не лежат на месте. Они двигаются, гладят, исследуют. Шея. Плечи. Ключицы, которые так соблазнительно выглядывают из дурацкого V-образного выреза. Питер чувствует каждое прикосновение. Он прижимает Стайлза ближе, и ткань их одежды трётся друг о друга, и это должно быть пыткой, но это не пытка, потому что Стайлз здесь, потому что Стайлз горячий, потому что Стайлз касается его так, будто он драгоценность, будто он важен. Питер запрокидывает голову. Закрывает глаза. Чувствует. Стайлз ведёт его назад, к дивану, и Питер идёт, позволяя вести себя, позволяя касаться себя, позволяя целовать себя. Это странно. Это правильно. Это всё сразу. Они падают на диван. Питер сверху, Стайлз снизу. Их тела соприкасаются, грудь к груди, живот к животу, бёдро к бёдру, и Питер чувствует, как боль уходит окончательно, растворяется в тепле, тонет в запахе кофе и мяты. — Лучше? — шепчет Стайлз. — Да. — Насколько? — Не думаю. — О чём? — Ни о чём. Только о тебе. Стайлз краснеет. Краснеет так ярко, что даже в полумраке видно, как румянец заливает щёки, уши и шею. — Невозможный ты человек, — выдыхает он. — Оборотень. — Человек, оборотень. Без разницы Стайлз тянет Питера вниз в глубокий, влажный поцелуй. Питер отвечает. Целует медленно, смакуя каждый миг. Чувствует вкус Стайлза: кофе, мяту, что-то сладкое, что-то только его. Чувствует его дыхание, его дрожь, его руки, которые гладят спину, сжимают плечи, царапают кожу. Стайлз выгибается под ним, и Питер чувствует, как его тело отзывается на каждое движение, на каждый вздох. Он скользит губами вниз, к шее, к ключице, задирает футболку, только чтобы поцеловать родинку на левом боку. Слышит, как Стайлз задерживает дыхание. — Питер… — М? — Не останавливайся. — И не думал. Питер кивает. И опускается ниже. Он целует ключицу. Медленно, вбирая губами кожу, чувствуя, как под ней бьётся пульс. Грудину. Рёбра. Ямочку на животе, от которой Стайлз вздрагивает всем телом. Каждый поцелуй — вопрос. Каждый вздох Стайлза — ответ. Пальцы Питера находят край футболки, тянут вверх. Стайлз приподнимается, помогая снять, и на секунду они оба замирают. Стайлз полуголый под ним. Бледный в полумраке. Худой. С торчащими ключицами и тёмными сосками. Красивый. Невозможно красивый. — Ты смотришь на меня так, будто я… — Стайлз не договаривает, сглатывает. — Будто ты? — Будто я чего-то стою. Питер наклоняется и целует его грудь — туда, где сердце. — Ты стоишь всего. Он целует ниже. Живот. Линия волос, уходящая вниз. Край джинсов. Стайлз дрожит, дышит часто и глубоко. Его пальцы сжимают волосы Питера. Питер поднимает голову. Смотрит ему в глаза. — Не хочешь остановиться? — Нет. — Уверен? — Да. — Тогда доверься мне. Стайлз кивает. Глаза блестят. И в них — доверие. Абсолютное. Безоговорочное. То, которого Питер не заслуживает, но получает. Питер расстёгивает его ширинку. Медленно. Давая время передумать. Стайлз не передумывает. Он только смотрит. Смотрит, как Питер стягивает с него джинсы, как касается бедер, как целует колено, как поднимается выше, оставляя дорожку из поцелуев. Когда его губы касаются самого сокровенного места, Стайлз выдыхает его имя. Тихо, хрипло. Так, как не произносил никто и никогда. И Питер чувствует это. Каждую букву. Каждый звук. Каждую вибрацию. Он чувствует всё. Потому что Стайлз — его якорь. Его анальгетик в мире, где всё причиняет боль. Потому что только касаясь Стайлза, он перестаёт сходить с ума от боли и начинает чувствовать жизнь. Потому что только здесь, в этом моменте, с этим человеком, он не чудовище, не монстр, не зверь. Он просто Питер. Этого хватит.