Школьные шалости

      В старом корпусе старшей школы «Анакт» ближе к началу лета всегда пахло одинаково: деревом, пылью и весенней сыростью. Лишь в музыкальном классе на четвёртом этаже к этому коктейлю добавлялся запах дешёвых энергетиков, которые Тилл поглощал в огромных количествах, пытаясь нащупать вдохновение.       Сегодня ни тексты, ни музыка не клеились. Тилл раз за разом сбивался с ритма, стирал подушечки пальцев о жёсткие струны своей гитары, а в глазах горело то самое злое, загнанное отчаяние, которое Иван привык видеть каждый раз, когда у него что-то не получалось слишком долго. — Да к чёрту это всё! — Тилл отшвырнул очередную пустую банку в сторону мусорки слишком сильно, и она повалилась на бок.       Иван, до этого молча сидевший на подоконнике и наблюдавший за ним, медленно поднялся. Его школьная форма, в отличие от вечно помятой одежды Тилла, выглядела безупречно. Пиджак висел на спинке соседнего стула, а рукава белой рубашки были аккуратно, чуть ли не симметрично, подвёрнуты до локтей. — Ты слишком раздражëн для занятия музыкой, — голос Ивана прозвучал непривычно глубоко, будто учитель делал ему выговор за какую-то мелочь. — Ой, да неужели? А я и не заметил, — огрызнулся Тилл, закатывая глаза и массируя затылок. Две верхние пуговицы его рубашки были расстёгнуты, полностью открывая вид на бледную шею.       Иван тихо подошёл ближе. В его движениях всегда присутствовала эта странная, кошачья грация, которая пугала и притягивала одновременно. Он остановился около парты, на которой сидел Тилл, глядя на него сверху вниз. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь мутное окно, подсвечивал светлые волосы Тилла, и Ивану показалось, что с такого ракурса он похож на какого-то падшего ангела. — Ты слишком бесишься из-за каждой ошибки. В этом и состоит твоя проблема. — Моя проблема состоит в том, что ты постоянно стоишь у меня над душой, — Тилл наконец попытался обернуться, но рука Ивана легла ему на загривок, удерживая на месте.       Касание было тёплым, почти невесомым, но Тилл замер, не смея пошевелиться. Он чувствовал, как от Ивана исходит странное, лихорадочное тепло. В тишине класса стало отчëтливо слышно, как бьётся сердце — чьё именно, разобрать невозможно. — Что ты… — начал было Тилл, но слова застряли в горле.       Иван стал легко надавливать на затëкшие участки шеи и спины, делая что-то по типу массажа. Вся раздражительность Тилла в миг испарилась, уступая место расслаблению. Он настолько забылся в этих ощущениях, что совершенно не заметил, как Иван наклонился ниже. Его дыхание коснулось чувствительной кожи прямо под ухом Тилла, заставляя того вздрогнуть и покрыться мурашками. — Твоя шея… — Прошептал Иван, и его пальцы коснулись ярëмной вены Тилла, чувствуя её бешеный ритм. — Ты весь вибрируешь от нервов. Хочешь, я помогу тебе переключиться на что-нибудь другое?       Тилл хотел бы сказать нет, он хотел бы оттолкнуть Ивана, на кричать на него и уйти. Только вместо этого он лишь сильнее сжал кулаки, чувствуя, что внутри него просыпается что-то новое, неизведанное и пугающее. Это было любопытство вперемешку с тягучим, сладким страхом, как когда они решили впервые поцеловаться. — Делай что хочешь, — выдохнул Тилл, закрывая глаза. Он ждал чего угодно: какой-то дурацкой фразы, щипка за нос или попытки вызвать щектоку, но Иван сделал то, чего Тилл никак не мог предугадать.       Он медленно прижался губами к его шее, и это не было просто каким-то поцелуем. Тилл почувствовал влажное тепло языка, а затем резкую вспышку боли. Иван прикусил его кожу, не сильно, но достаточно, чтобы Тилл коротко вскрикнул и инстинктивно дëрнулся. — Больно… Ты что творишь?! — Зашипел Тилл и слегка ударил Ивана по голове, но не попытался полностью отстраниться. Напротив, он неосознанно наклонил голову, открывая ему больше пространства.       Ничего не ответив, Иван полностью сосредоточился на процессе. В его голове не осталось ни одной мысли о школе, об оценках или о том, что их могут увидеть. Для него сейчас существовали только Тилл и собственное желание довести начатое до конца. Он начал сосать кожу, медленно, с каким-то методичным упорством, чувствуя, как под его губами лопаются мелкие капилляры.       Для Ивана это было интересным экспериментом над реакцией Тилла, а также возможностью показать всем, что он уже занят. Ивану хотелось оставить на Тилле след, который нельзя будет стереть, знак того, как спустя столько времени он всë же пренадлежит ему.       Тилл задыхался от смущения. Неловкость, которая накрыла его с головой и ежесекундно пораждала миллионы мыслей, почему-то сменилась пустотой, которой обычно добивались всякие медитирующие монахи в горах.       Ему казалось, что Иван высасывает из него всю ту злость и напряжение, которые копились в нëм неделями. Боль от укуса сменилась тупым, пульсирующим жаром, что добавляли сильные руки Ивана, лежавшие на его плечах, не давая возможности отстраниться.       Когда Иван наконец отстранился, на шее Тилла красовалось яркое, багрово-фиолетовое пятно. Иван заворожённо смотрел на результат своей работы, его зрачки были расширены до предела, будто у сумасшедшего. — Теперь ты не сможешь так легко это спрятать, — тихо сказал Иван, благоговейно проводя большим пальцем по влажному следу.       Тилл открыл глаза, его взгляд был расфокусированным, щëки горели, словно ему пришлось пробежать стометровку. Он медленно поднял руку и коснулся саднящего места. — Придурок… — Пробормотал Тилл, но в его голосе не было злости, только неловкость и привычное раздражение, сопровождающее извечное присутствие Ивана. — Завтра физкультура. Все в раздевалке это увидят. — Пусть видят, — Иван улыбнулся своей настоящей, слегка пугающей улыбкой, — пусть знают, что ты не так уж и одинок, Тилл.

***

      Следующее утро стало для Тилла настоящим испытанием, — стоя перед зеркалом в ванной, он в ужасе разглядывал метку. Она стала ещё темнее и заметнее, ярко выделяясь на его светлой шее. Это выглядело вызывающе непристойно с тем успехом, когда ему ещë предстояло просидеть в школе семь куроков. — Чёрт бы тебя побрал, Иван, — простонал он, пытаясь поднять воротник рубашки так, чтобы он закрывал пятно, но воротник постоянно сползал, обнажая край багрового следа.       Тогда Тилл попробовал нанести поверх мамину тоналку, но и та особого результата не дала. В итоге ему пришлось заклеить это место пластырем, надеть галстук и затянуть его до самой гортани, а сверху накинуть пиджак, хотя на улице было уже довольно тепло.       В школе он чувствовал себя так, словно на его лбу написали признание во всех смертных грехах. Казалось каждый встречный смотрит именно на этот долбаный пластырь, что он пытался скрыть слоями одежды. Когда на обеденной перемене к нему подошла Мизи, Тилл едва не провалился под землю. — Тилл, тебе не жарко? — Она удивленно вскинула брови. — Ты застегнул все пуговицы, на тебя не похоже. И лицо у тебя красное… Ты не заболел? О, кстати, что это у тебя на шее? Поранился где-то? — Всё нормально! — Выпалил Тилл слишком подозрительно, постепенно пятясь назад. — Просто… Прохладно сегодня в коридорах. Сквозняки, знаешь ли. И да, я… Я поцарапался. Как именно? Даже не спрашивай, та ещë история! Ой, кажется, меня кто-то зовëт. Пока, Мизи! — Пока, Тилл… Будь осторожнее! — Крикнула она ему в след.       Тилл сбежал в туалет, чувствуя, как под воротником всё чешется и горит, но едва он толкнул дверь, как встретился с виновником всех его бед. Иван стоял у раковин, лениво поправляя свои идеально уложенные волосы. Они были в туалете одни, и тишина нарушалась только звуком капающей воды.       Иван медленно повернулся к нему. Его взгляд мгновенно скользнул к воротнику Тилла. — Неудобно? — в голосе Ивана слышалось нескрываемое ехидство. — Ты… ты мне всю жизнь портишь своими выходками, — ощетинился Тилл, подходя ближе, — все смотрят на меня, как на дурака, даже Мизи! Мне пришлось застегнуться под самый подбородок! Ненавижу тебя!       Сделав шаг на встречу, Иван протянул руку и медленно, с каким-то садистским удовольствием, поправил галстук Тилла, намеренно задевая пальцами то самое место на шее. Тилл вздрогнул и зашипел от притворного недовольства. — Не ври мне, Тилл, — прошептал Иван, склоняясь к его уху, — ты же любишь меня и тебе нравится наша маленькая тайна, как и всë то, что я с тобой делаю.       Тилл хотел возразить. Он уже открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но слова не шли, потому что Иван был чертовски прав. Несмотря на всю неловкость, несмотря на страх разоблачения, Тилл чувствовал странное удовольствие от мысли об этой метке на своей шее. — Ты идиот, — нахмурился Тилл, глядя Ивану прямо в глаза. — Возможно, — пожал он плечами, — но ты также позволил мне это и позволишь снова.       В этот момент прозвенел звонок на урок вук был резким, возвращающим в реальность. Иван еще раз аккуратно поправил воротник Тилла, скрывая пластырь от лишних взглядов, и первым вышел из туалета.       Весь остаток дня Тилл пребывал в странном состоянии. На уроках он не мог сосредоточиться, постоянно возвращаясь мыслями к тому моменту в музыкальном классе. Он чувствовал фантомную боль в шее, которая теперь казалась ему самой приятной вещью на свете.       В раздевалке перед физкультурой Тилл переодевался в самом углу, повернувшись спиной ко всем, но он спиной чувствовал на себе взгляд Ивана. Тот стоял в другом еë конце, среди компании парней и смеялся над какой-то шуткой, но его глаза… его глаза постоянно возвращались к Тиллу.       Это была подростковая игра, где каждый из них хотел проверить границы дозволенного. Она в какой-то степени жестокая, неловкая, в ней не было победителей, но проиграть сохранность тайны могли оба. Хотя, ходить по краю пропасти всегда привлекательнее, чем спокойно сидеть и действительно заниматься музыкой каждый день.