Осколки прежних чувств

«Недопитый портвейн Угасающий пульс»… Я жалок. Да. Я попросту жалок. Это именно то, что я говорю сам о себе, о своём мелком, ничтожном существовании.  После практически целого полугода, проведённого в стенах израильского рехаба, мозг отчаянно отказывался хоть как-то мало-мальски, но прилично функционировать, из-за огромнейшего обилия различных сильнодействующих препаратов, которыми его обильно пичкали в течение всего этого времени. Хотя…  Он крайне часто сопротивлялся служить мне и раньше, вот только раньше были совсем уж иные причины: алкоголь и психотропные вещества… Окончательно «вырвавшись» на свободу из рехаба, я сызнова пустился во все тяжкие: в ход вновь пошли и крепкий алкоголь, и то, что я упомянул ранее. Одно было действительно неизменно. Я всё ещё безумно любил Дилару… Любил так, что от этой любви перехватывало дыхание и сводило скулы, как от удара током. Она была тем самым чистым, пронзительным лучом, который когда-то сумел на миг пробиться сквозь мутное марево моей жизни. Но теперь этот луч лишь жёг, обличая всю мерзость моего нынешнего состояния. Я представлял, как она смотрела бы на меня сейчас — с тем смесью жалости, отвращения и безнадёжности, которая страшнее любой ненависти. И от этих мыслей хотелось напиться до полного, благословенного забвения, чтобы стереть её образ, но каждый глоток лишь делал его острее, назойливее, невыносимее. Поэтому вечера мои всего лишь являлись  ритуалом саморазрушения. На липком от пролитых напитков столе стоял тот самый недопитый портвейн — тяжёлый, сладкий, напоминающий кровь. Рядом валялись окурки, пустые пачки и немой свидетель моей аритмии — фитнес-браслет на запястье. Его тусклый экран периодически вспыхивал, безжалостно фиксируя «угасающий пульс»: то учащённый, лихорадочный, как у загнанного зверя, то замедляющийся до тревожной, ползучей паузы, когда тело уже не могло справиться с ядом. Я смотрел на эту кривую, как на график собственного конца, с каким-то болезненным, почти научным интересом. Каждый сбой, каждый пропущенный удар был маленькой победой небытия над тщетной попыткой моего сердца продолжать биться. А за окном, в сырой ночи, мерцал город — уже который именно по счёту, совсем не имею понятия — равнодушный, живой, вечный.  Он не нуждался ни в моей любви, ни в моём раскаянии. Он просто был. И в этой его бесконечности заключалась вся моя ничтожность. Я поднимал бокал с густым остатком портвейна, приветствуя собственное угасание. Тост — тишине. Тост — призраку Дилары. Тост — последнему удару пульса, который когда-нибудь, очень скоро, должен был окончательно замереть и раствориться в этом равнодушном городском гуле. В один из таких жалких вечеров я, всё же, окончательно не выдержал: написал Диларе со своего основного аккаунта в Instagram. Да, с синей галочкой.  На моё величайшее удивление, девушка моментально прочитала сообщение… И ответила. Не сразу, конечно. Сначала была пауза, такая долгая, что я успел выпить ещё полбокала, прокрутить в голове все возможные варианты её ответа – от ледяного игнора до язвительного "ты опять?". Но когда уведомление всё-таки появилось, сердце ёкнуло так, будто я снова услышал тот самый бит из "Cadillac". "Алишер," — просто написала она. Вот так коротко. Без эмодзи, без восклицательных знаков. Холодная, как сталь. Но это было уже что-то. Это было не молчание. Это было признание того, что я ещё существую в её мире, пусть и как призрак, как ошибка. Я смотрел на экран, пальцы дрожали, готовые напечатать очередную порцию самобичевания, очередное "прости, я всё испортил". Но слова сами собой складывались в нечто другое. Не в оправдание, нет. В констатацию факта. "Я знаю, что всё испортил. И не прошу прощения. Вообще ни за что не прошу прощения. Просто… хотел, чтобы ты знала. Что даже сейчас, когда я на дне, когда я – это вот всё… ты всё ещё та единственная, кто заставляет меня чувствовать хоть что-то, кроме боли и пустоты." Я отправил. И снова тишина. Только теперь она была другой. Не пустой, а наполненной ожиданием. Ожиданием её ответа, который мог либо окончательно добить меня, либо… либо дать крошечный, еле заметный шанс. Шанс на то, что даже в этом моём жалком, разваливающемся на части существовании, осталась хоть одна искра чего-то настоящего. Чего-то, что стоило бы спасти. Или хотя бы попытаться. Я снова поднял бокал. На этот раз не с портвейном. Нашёл где-то в холодильнике бутылку виски. Дешевого, но крепкого. "За шанс," – прошептал я, и в этот момент, впервые за долгое время, в моей груди что-то ёкнуло не от аритмии, а от чего-то другого. Чего-то, что я уже почти забыл. Надежды… Ответ Дилары пришёл поздно ночью, когда город уже почти погрузился в сон, и только редкие огни машин скользили по мокрым улицам. Она написала коротко, но каждое слово было словно выстрел и одновременно – спасительный круг. «Алишер, я не знаю, что и сказать. Ты разбил меня, ты действительно тогда разбил меня, и я не уверена, что смогу когда-нибудь снова доверять. Но… я вижу, что ты пытаешься. Это уже что-то.» Я перечитывал её сообщение снова и снова, пытаясь поверить, что это не сон и не плод моего измученного сознания. Внутри меня что-то дрогнуло, словно давно забытая мелодия, которую я вдруг услышал в шуме собственной боли. Мы начали переписываться. Медленно, осторожно, словно два разбитых корабля, которые пытаются найти друг друга в шторме. Она не прощала, не обещала, не строила иллюзий. Просто отвечала. И этого было достаточно, чтобы я почувствовал, что ещё не всё потеряно… Ровно в те самые дни я реально начал бороться не только с демонами внутри себя, но и с самим собой. Каждый новый рассвет был испытанием, но теперь у меня была цель — не просто выжить, а попытаться стать лучше. Для неё. Для себя. Для того, кто когда-то верил, что может быть больше, чем просто жалким существом. Но в один из распрекраснейших вечеров — я сызнова сорвался… Сорвался как жалкий трус. В тотальной алкогольной агонии, я написал Диларе, как мне тогда самому казалось, самое последнее сообщение: «Если ты в ближайшее время ко мне не прилетишь, я умру…» Отправил и… тотчас же разбил последнюю модель айфона. Феерично так разбил. О кафельный пол. И вот я сижу, в этой грёбаной гостинице, где каждый сантиметр пропитан запахом чужого парфюма и моего собственного отчаяния. Айфон вдребезги, как и моя жизнь, как и все мои обещания. А она… она, наверное, сейчас спит. Или смотрит сериал. Или вообще не думает обо мне. И это, блять, самое страшное. Я смотрю на осколки телефона, на свои дрожащие руки. В голове — полный сумбур. Слова, которые я ей написал, звучат как последний крик утопающего. "Если ты в ближайшее время ко мне не прилетишь, я умру…" Господи, какой же я жалкий. Какой же я, сука, жалкий… Я знаю, что она не прилетит. Не сейчас. Может, никогда. Я сам себя загнал в эту яму, сам вырыл эту могилу. И теперь сижу в ней, как червь, и жду, когда меня засыпят землей. Но знаешь что? Даже в этом дерьме, в этой полной, абсолютной жопе, я всё ещё думаю о ней. О Диларе. О том, как она смеялась. О том, как она смотрела на меня. О том, как она была моим единственным светом в этом ебучем тумане. И вот я, Алишер Моргенштерн, который когда-то думал, что может всё, что ему на всё похуй, сижу здесь, как последний лох, и молюсь, чтобы она прилетела. Чтобы она увидела меня таким, какой я есть. Сломанным, жалким, но всё ещё живым. И, может быть, только может быть, она увидит во мне не только разрушение, но и что-то… что-то, что ещё можно спасти. Я поднимаю пустой стакан. Не для тоста. Просто держу его, как якорь в этом океане боли. И жду. Жду, когда она, может быть, ответит. Или не ответит. Жду, когда этот гребаный мир, наконец, решит, что со мной делать. А пока… пока я просто существую. И это уже, блять, немало. И всё же, мне хватило собственных пропитых мозгов врубить второй такой же айфон и повторно зайти в свой Instagram аккаунт. Сообщение. От неё. От моей Дилары. Я здесь." Просто два слова. Два слова, которые перечеркнули все мои жалкие метания, всю мою саморазрушительную драму. Я смотрел на экран, застыв, не веря. "Я здесь." Она прилетела. Она, блять, прилетела… В голове не было ни одной мысли, только оглушающий звон. Я поднялся, ноги подкашивались. Я не знал, что сказать, что сделать. Она была здесь, в этой проклятой гостинице, где я три дня назад разбил свой телефон, оплакивая собственную никчемность. Твою мать…  Что, уже действительно прошло целых три дня?..  Дверь тотчас же распахнулась. Она стояла на пороге. Не та Дилара, что с синей галочкой в инстаграме, не та пафосная женщина, владеющая собственными салонами красоты.  А та, моя Дилара, моя самая любимая девочка… Девочка, страстные и жаркие ночи с которой я запомню навсегда, на всю оставшуюся жизнь… — Как… Как ты?.. — прерывисто сглотнула Диля и в одночасье приблизилась ко мне. — Я не знаю, милая… — недоуменно прошептал, в свою очередь, я. Её пальцы скользнули по моей щеке, оставляя след, словно электрический разряд, который я так долго не чувствовал. В её глазах, когда она смотрела на меня, не было ни жалости, ни отвращения, только безмерная, всепоглощающая любовь, которая, казалось, могла исцелить все мои раны. Я смотрел на неё, пытаясь уложить в голове, что это реальность, а не ещё одно миражное видение, рождённое полнейшим отчаянием. "Ты обещал," — прошептала она, и в этом простом, почти детском напоминании было больше силы, чем во всех моих прежних клятвах. Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Обещал. И теперь, глядя в эти глаза, я понял, что готов был пройти через все круги ада, лишь бы только не разрушить это хрупкое доверие, которое она мне вновь дарила. Её губы, наконец, коснулись моих, сначала робко, словно проверяя, не сон ли это. Потом, когда мои руки обняли её, а тело рванулось навстречу, как будто наконец-то нашло свой единственный дом, поцелуй стал глубже, страстнее. Это был не просто поцелуй, это было признание, обещание, искупление. В каждом прикосновении, в каждом вздохе чувствовалась та самая любовь, которая когда-то спасла меня, и которую я теперь был готов вернуть хоть миллион раз. Я попросту прямо сейчас тонул в ней, в этом океане её чувств, забывая о прошлом, о страданиях, о своём жалком существовании. Только она, только этот поцелуй, только эта реальность, где я был любим, имела значение. И в этом поцелуе, в этом нежном, но таком сильном объятии, я нашёл свой собственный, единственный смысл — быть достойным её. Дилара отстранилась, тяжело дыша, её глаза сияли.  "Никогда больше не пугай меня так," — прошептала она, и я чувствовал, как в её голосе дрожит всё, что она прошла ради этой нашей встречи. "Никогда," — ответил я, и это слово теперь было не пустым звуком, а отныне клятвой, написанной в самое сердце.