Фридрих Жёсткий: Чистота крови

Город Эренград был центром королевства, где правил король Гидрих III Остроумный. Своё прозвище он получил за умение изящно шутить над людьми и, особенно, над нелюдями. В Эренграде терпимо относились к представителям других рас, но, как и везде в этом мире, не любили тех, кто отличался от остальных. Земли Гидриха были обширными, богатыми и процветающими, но для некоторых нелюдей они стали настоящим адом. Одних изгоняли, казнили, сжигали, насиловали, другие терпели. Некоторые нелюди отвечали на эту агрессию агрессией. Как вы думаете, почему эльфы решили воевать с людьми? Всё очень просто: люди начали отнимать их земли, и эльфы решили отомстить ещё при Генрихе II Кровавом, деде Гидриха и отце Радмира Самодовольного. Сверху Эренград казался прекрасным городом, но его скрытая сторона была полна печали и крови для тех, кто отличался от обычных людей. Даже церковь не была против того, чтобы избавиться от этой «грязи», хотя она и не была первой, кто до этого додумался. Вы, вероятно, удивляетесь: «Как же так, почему все не любят нелюдей и не заступаются за них?» Конечно, были те, кто пытался помочь, но они тоже попадали в костры. Хотя... ––– Поместье барона Эренда Ксандра, сына Гидриха III и моего отца, было огромным, богатым и уютным. В нём было множество комнат и прислуги. Среди прислуги были как люди, так и нелюди. Нелюди считались низшими и прислуживали всем, пока не надоедали и не становились бесполезными. Когда вещь становится ненужной, она начинает мешать, терпение лопается, и её сразу сжигают. Так и с нелюдью — их выбрасывали, а там уже разбирались люди, священники или, возможно, собаки. У барона было три сына. Старший — Карл Брезгливый, который смотрел на всех свысока, как на грязь, особенно на нелюдей. Карл был красивым, с прямым носом и изящными чертами лица, словно принц на белом коне. Немного портила его бородавка на подбородке, но всё равно он был прекрасен. Младший брат Людвиг Похотливый — понятно, почему его так называли. Он смотрел на каждую женщину с вожделением, был толстым, с двумя подбородками и ел как свинья. Людвиг любил пошутить, но только до тех пор, пока не понимал, что ему могут отрезать язык. Я был средним братом в семье Ксандров. Мне достались от отца серые глаза и мужской нрав. У меня был слишком жёсткий характер, но я был умнее и немного добрее своих братьев. Я часто думал о том, почему мир устроен именно так. Матушка, королева, была женщиной тихой и печальной. Я помню её мягкие руки и тихий голос, когда она говорила мне: «Фридрих, дитя моё, Бог создал этот мир разнообразным, как прекрасный сад. Плохо не то, что кто-то отличается от тебя, плохо — когда ты причиняешь боль тому, кто слабее, только за то, что он другой». Странно, не правда ли? При дворе, в церкви, все вокруг твердили о милосердии и любви к ближнему, а стоило кому-то из нелюдей попасться на глаза — и те же самые лица искажались гримасами ненависти. Я носил эти вопросы в себе с детства, как камень за пазухой. Спрашивать отца или братьев было бесполезно. Карл лишь скривился бы от брезгливости, а Людвиг отпустил бы сальную шутку, которую я бы, скорее всего, прервал. Людвиг меня боялся. Не зря. За моим спокойствием и серыми глазами отца скрывался характер, который при дворе называли «жестким». Я не терпел глупости, жестокости ради забавы и панибратства. Думаю, именно поэтому Людвиг, при всей своей похотливой наглости, старался лишний раз не попадаться мне на пути. Однажды, в детстве, он решил «пошутить» надо мной, подставив подножку. Я тогда не ударил его, я просто спокойно, глядя ему в глаза, сломал его любимую деревянную фигурку лошади, которую он вырезал сам. И сказал: «Если ты ещё раз посмеешь приблизиться ко мне с такой „шуткой“, следующей сломаю твою руку. Чтобы ты понял разницу между шуткой и болью». С тех пор он обходил меня стороной. В ту ночь мне не спалось. Луна была полной и заливала поместье серебряным светом, от которого не спасали даже плотные шторы. Я накинул плащ и вышел в сад. Воздух был свеж и пах ночными травами. Ноги сами принесли меня к дальнему озеру, скрытому от главного дома ивовыми кустами. Место было тихое, с небольшим деревянным пирсом, где я любил сидеть в детстве, глядя на отражение звёзд. Сейчас звёзды дробились в ряби. Я уже собрался выйти из-за ив, как вдруг замер. От озера исходил тихий плеск, слишком ритмичный для рыбы или лягушки. Я бесшумно, как учил меня старый егерь, раздвинул ветви. То, что я увидел, заставило моё сердце пропустить удар, а щёки — вспыхнуть жаром, хотя ночь была прохладной. В озере купался мужчина. Обнажённый мужчина, чья фигура серебрилась в лунном свете. Но это был не человек. Он стоял по пояс в воде, откинув назад длинные, мокрые волосы, цветом напоминающие старое золото. Вода стекала по идеально очерченным плечам, по узкой талии... Но главное было не в этом. Рядом с ним, на пирсе, лежала одежда, а возле одежды — длинный лук и колчан, и даже в темноте было видно, что стрелы оперены не пером домашней птицы, а чем-то диким, лесным. Эльф. Настоящий эльф. Я никогда не видел их так близко. В городе они не появлялись — слишком высокие, слишком заметные, слишком чужие. Слухи ходили разные: что они бесплотны, как духи, что у них вместо крови яд, что они крадут человеческих младенцев. Но этот был из плоти и крови. И он был... совершенен. Как статуя в старом храме, которую запретили показывать народу, чтобы не смущать умы. Он вдруг резко повернул голову в мою сторону. Его глаза в темноте блеснули, как у кошки, отражая лунный свет. — Выходи, — голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой, совсем не таким, как я ожидал. — Я знаю, что ты там. От тебя пахнет железом и потом. И страхом. Я оцепенел. Не от страха перед ним, а от неловкости. Подглядывать за купающимся существом, пусть даже и эльфом — это было недостойно. Но и убежать, как нашкодивший мальчишка, я не мог. Я Фридрих Ксандр, сын барона. Я ни перед кем не бегал. Я глубоко вздохнул, вышел из укрытия и, стараясь не смотреть в сторону воды, прошёл на пирс. Сел на самый край, прямо напротив его одежды, стащил с себя ботинки и, как делал в детстве, спустил ноги в прохладную воду. — Я не боюсь, — ответил я, глядя на свои ступни в тёмной воде. — И не подглядываю. Это моё озеро. Вернее, озеро моего отца. Эльф фыркнул — этот звук был настолько человеческим, что я невольно покосился на него. Он стоял в воде по грудь, скрестив руки на мокрой груди, и смотрел на меня сверху вниз с выражением, которое у людей назвали бы надменным. Но в его глазах светилось не презрение, а холодное, оценивающее любопытство. — Твоего отца? — переспросил он. — А вы, люди, всегда считаете землю своей? Вы приходите, ставите заборы, строите дома из деревьев, которые росли здесь тысячу лет, и говорите: «Моё». Смешно. — Ты здесь для того, чтобы воевать? — прямо спросил я, глядя на лук. Эльф рассмеялся. Коротко, зло, но как-то... красиво. — Если бы я хотел воевать, мальчик, ты бы уже был мёртв. Я здесь, потому что ваша вода мягче, чем в верховьях. И потому что здесь тихо. До недавнего времени. Мы замолчали. Луна плыла по небу, ветер шелестел ивами. — Тебя как зовут? — спросил я, чувствуя себя неловко от этой тишины. Он помедлил, словно решая, достоин ли я ответа. — Сирил, — наконец произнёс он. — А ты, человеческий детёныш, кто будешь? — Я Фридрих. Я не детёныш, мне двадцать. — Двадцать, — Сирил скривил губы в усмешке. — Двадцать вёсен. Ты ещё мокрый за ушами. Моей младшей сестре было двести тридцать, когда она впервые вышла на тропу войны. И она считалась неопытной. Двести тридцать. Я сглотнул. Эльфы не старели. Для них наши жизни были как жизнь мотыльков-однодневок. Но этот мотылёк сейчас сидел на пирсе и разговаривал с эльфом. — Почему вы воюете? — вопрос вырвался сам собой, тот самый, что мучил меня годами. — Я знаю, что началось всё при деде, что люди жгли ваши леса... Но сейчас? Неужели нельзя жить в мире? Сирил посмотрел на меня так, словно я спросил, почему трава зелёная, а небо синее. — Скажи, Фридрих, если бы в твой дом ворвались, убили твою мать на твоих глазах, а сестру... — он запнулся, и в его глазах впервые мелькнуло что-то живое, кроме холода. — Если бы они надругались над ней, а потом сожгли ваш дом дотла, ты бы захотел «жить в мире» с этими людьми? Я промолчал. Ответ был очевиден. — Вот и мы не хотим, — тихо сказал Сирил. — Только наши дома были больше ваших замков. Наши матери жили тысячу лет. Наша память уходит корнями в землю глубже, чем ваши корни. Вы рубите их топорами, а мы... Мы просто защищаем то, что осталось. Он говорил это без крика, без пафоса. Просто констатировал факт. И от этого становилось ещё страшнее. — Мне жаль, — сказал я тихо. Сирил удивлённо вскинул бровь. — Жаль? Ты? Сын барона, внук короля, который дал приказ вырезать моих сородичей в Северном Лесу? Тебе жаль? — Я не мой дед, — твёрдо ответил я, глядя ему в глаза. — И я не отец. И не братья. Я сам. Мы смотрели друг на друга. Человек и эльф. Разделённые водой, ростом, возрастом и кровью, пролитой за эти годы. И в этот момент что-то изменилось. Словно тонкая трещина пошла по стене, которую возводили столетиями. — Странный ты человек, Фридрих, — наконец сказал Сирил, отворачиваясь. — Иди спать. Скоро рассвет. Твои братья хватятся. Я кивнул, хотя он не смотрел. Надел ботинки и, помедлив, произнёс: — Если захочешь искупаться снова... Вода ничья. Она общая. И ушёл, чувствуя спиной его долгий, задумчивый взгляд. Обратно в поместье я шёл как во сне. В голове гудело. Эльф. Я говорил с эльфом. С врагом. И он не казался мне монстром. Он казался... живым. Таким же, как мы. Только старше. Гораздо старше. И намного выше. Я поднялся в свою башню. Комнаты мои были обширны: спальня, кабинет с книгами, небольшая оружейная. Личная территория. Здесь даже прислуга появлялась только по зову. И вот сейчас, перешагнув порог, я вдруг остановился. В мозгу щёлкнуло. Громко, отчётливо, как поворачиваемый в тяжёлом замке ключ. «Твоего отца? А вы, люди, всегда считаете землю своей?» Я оглядел комнату. Богатые гобелены, мягкая кровать, стол, заваленный свитками, камин. Моя собственная территория. Моя. Но почему? Почему это — моё? Потому что отец сказал? Потому что так заведено? Я подошёл к окну и распахнул его. Ночной воздух ворвался внутрь, пахнущий озером и лесом. Тем лесом, где эльфы, по словам Сирила, жили тысячи лет, пока не пришли мы. Я сжал подоконник так, что побелели костяшки. Все эти годы я носил в себе вопросы, как камень. Почему мы должны ненавидеть? Почему те, кто говорит о милосердии, первыми кидают камень? Почему эльфы — враги, если они просто защищают свои дома? И сегодня я получил ответ. Не тот, который успокаивал. А тот, который заставлял выбирать. Я посмотрел на свои руки. Руки человека. Руки сына барона, внука короля-кровопийцы. Чьей крови во мне больше? Той, что текла по жилам Генриха Кровавого, или той, что шептала мне матушка о прекрасном саде? Где-то далеко, в стороне озера, ухнула ночная птица. Или это был эльфийский сигнал? Я закрыл окно. Лёг в постель, но сон не шёл. Перед глазами стояли золотые волосы в лунном свете, горящие глаза и голос, сказавший: «Ты ещё мокрый за ушами». Может быть. Но если в двадцать лет я мокрый за ушами, то сколько мне нужно прожить, чтобы научиться думать своей головой, а не тем, что говорят в церкви и при дворе? Засыпая, я уже знал, что завтра ночью снова пойду к озеру. Не потому, что хотел нарушить границы. А потому, что впервые в жизни встретил того, кто говорил со мной на равных, не глядя на мой титул. Даже если он смотрел на меня сверху вниз, как на ребёнка. В конце концов, может быть, ребёнку есть чему поучиться у того, кто видел сотни зим. Утро встретило меня головной болью и стойким ощущением, что ночной разговор с эльфом мне приснился. Слишком уж невероятным он казался при свете солнца, заливающего мою комнату золотом. Но щелчок в голове никуда не делся. Решение созрело твёрдое, как кремень. Отец принимал утренние доклады в малом кабинете. Когда я вошёл, он поднял голову от бумаг — усталый, но всё ещё властный мужчина с сединой в висках и моими серыми глазами. Барон Эренд Ксандр не был жестоким человеком. Он был человеком системы. А система требовала определённого порядка вещей. — Фридрих, — кивнул он, указывая на кресло напротив. — Рано поднялся. Что-то случилось? — Случилось, отец, — я сел, положив руки на подлокотники. — Мне двадцать лет. Я до сих пор живу в твоём доме, ем твой хлеб и сплю на твоих простынях. Отец отложил перо, внимательно глядя на меня. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Продолжай. — Я хочу землю. Свою собственную. И свой дом. И своих слуг, — я говорил спокойно, глядя ему в глаза. — Ты говорил, что старший наследует титул, младший получает содержание, а средний должен сам пробивать себе дорогу. Я готов. Эренд откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы. — Обычно средние сыновья идут в церковь или в рыцари. Или женятся на богатых наследницах. Ты отказался от обеих невест, которых я тебе предлагал. — Я не создан для церкви, отец. Ты сам это знаешь. А женитьба... — я поморщился. — Жениться на женщине, которую видишь первый раз в жизни, чтобы получить её земли? Это не для меня. Я хочу своё. То, что построю сам. Отец молчал долго. Потом усмехнулся — устало, но тепло. — Вылитый я в молодости. Только я был старшим, мне делить ничего не пришлось. Хорошо, Фридрих. Есть земли на востоке, за Ольхоном. Малонаселённые, лесные, граничат с землями, которые эльфы считают своими. Там давно никто не живёт — с тех пор, как прошлый управляющий сбежал, испугавшись соседства с «лесной нечистью». Я внутренне напрягся. — И ты отдаёшь их мне? — А почему нет? — отец пожал плечами. — Ты умный, не трус. Если уживёшься с соседями — твоё счастье. Если нет — всегда сможешь вернуться. Но предупреждаю: эльфы там ходят свободно. Лес считают своим. Не лезь к ним, и они, возможно, не тронут тебя. Возможно. — Я справлюсь, — ответил я тверже, чем чувствовал. Отец кивнул и уже потянулся за бумагой, чтобы написать дарственную, как дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Людвиг, красный и запыхавшийся — видимо, бежал по лестнице. — Отец! — выпалил он, но, увидев меня, поперхнулся и сделал шаг назад. Я даже не пошевелился. Просто посмотрел на него. — Вон, — сказал тихо. Людвиг побелел, перевёл взгляд на отца, ища защиты, но Эренд лишь вздохнул: — Ты слышал брата, Людвиг. Мы заняты. Мой младший брат испарился быстрее, чем появился. Когда дверь закрылась, отец покачал головой: — Зря ты его так. Он твой брат. — Он болван, который не знает слова «стучать». И который в двенадцать лет любил отрывать крылья бабочкам, — ответил я. — Я не обязан его любить только за то, что мы из одной утробы. Отец промолчал. Но дарственную подписал. Через три дня я уже въезжал в свои новые владения. Поместье называлось «Ветреным пригорком» — название придумал не я, но оно мне нравилось. Деревянный дом стоял на невысокой горе, окружённый кольцом деревень, где жили люди — свободные крестьяне, арендаторы, пара семей ремесленников. От главного дома к подножию вели каменные ступени, уложенные так давно, что мох съел их края, превратив в подобие гигантской змеи, ползущей к вершине. Местные говорили, что эти ступени — «тропа змея», и что древние жители верили: дух горы спит под камнями. Дом оказался добротным, хоть и запущенным. Двери скрипели, в каминах пахло золой, но крыша не текла, а печи работали. Слуг я набрал немного: кухарку-вдову, двух конюхов, старого лесника, который знал эти края как свои пять пальцев. И пса. Огромного волкодава по кличке Буря, которого мне подарил отец на прощание. Пёс был черен, как ночь, и умён, как иной человек. И предан мне безраздельно. Первые дни я обустраивался, разбирал бумаги, знакомился с крестьянами. Люди поглядывали настороженно — новый барин, молодой, сын самого Эренда Ксандрова, что от него ждать? Но я не лез с указаниями, не драл шкуры налогами, и постепенно лёд таял. На четвёртый день, когда дела были сделаны, я решил прогуляться по лесу. Взял Бурю, надел простую куртку без гербов и пошёл в сторону восточной опушки — туда, где, по словам лесника, начинались земли, которые эльфы считали спорными. Лес встретил меня тишиной. Не той мирной тишиной, что бывает в рощах возле дома, а настороженной, звенящей. Буря вдруг прижал уши и глухо зарычал, глядя вверх. Я поднял голову слишком поздно. Тень упала с ветки, и в следующее мгновение стальная хватка сдавила моё горло сзади, одновременно заламывая руку за спину. Острая боль пронзила плечо. Буря взбесился, залился лаем, но нападавший что-то рявкнул на гортанном наречии, и пёс... пёс отступил. Не убежал, нет — замер в напряжённой позе, но не нападал. — Не двигайся, человек, — прошептали мне в ухо. Голос был молодой, злой, с акцентом. — Одно движение — и я перережу тебе глотку. Что ты делаешь в наших лесах? Я замер. Сердце колотилось где-то в горле, но разум работал чётко. — Это мои земли, — ответил я максимально спокойно, насколько позволяло положение. — Я барон Фридрих Ксандр. Ветреный пригорок — моё поместье. А лес... лес ничей, если по закону. — Закон людей меня не волнует, — рыкнул эльф. Он был высок, как и Сирил, и, судя по голосу, молод — по эльфийским меркам. — Здесь земля моего клана. Убирайся, или я скормлю тебя волкам. — Руку убери, — раздался вдруг знакомый голос откуда-то слева. Я скосил глаза. Из-за деревьев вышел Сирил. Спокойный, надменный, с неизменным луком за спиной. Он посмотрел на моего мучителя с выражением старшего, заставшего младшего за шалостью. — Руку убери, Риан, — повторил он. — Этот человек не охотник. И не воин. И он... мой знакомый. Хватка на шее ослабла. Меня развернули, и я наконец увидел нападавшего. Молодой эльф, золотоволосый, как и Сирил, но с глазами цвета молодой листвы и взглядом, полным юношеской ярости и недоверия. — Ты знаешь человека? — Риан выглядел так, словно Сирил признался в смертном грехе. — Сирил, ты с ума сошёл? Это же... — Я знаю, кто это, — перебил Сирил. — И я сказал: он не враг. Пока. Он перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Ты здесь? На восточных землях? Ты же был в Эренграде. — Был. Теперь это моё, — я потёр шею, на которой уже наливался синяк, и покосился на Риана. — Добрые соседи у меня, однако. Вместо хлеба-соли — удавку. Риан вспыхнул и шагнул было ко мне, но Сирил движением руки остановил его. — Соседи? — переспросил Сирил медленно, словно пробуя слово на вкус. — Ну а кто же? — я пожал плечами, стараясь не показать, как дрожат колени. — Лес ваш — я не спорю. Лес ваш. Но поместье моё. И люди мои живут у подножия. Мы можем либо глотки друг другу резать при каждой встрече, либо... ну, скажем, договориться, что границы есть, но вода и воздух общие. Сирил смотрел на меня долго. Риан за его спиной сверлил меня взглядом, полным ненависти, смешанной с любопытством. — Ты странный человек, Фридрих, — наконец произнёс Сирил те же слова, что и в нашу первую встречу. — Слишком странный для своего возраста. — А ты слишком стар для моих проблем, — буркнул я, окончательно приходя в себя. — Но выбирать не приходится. Так что? Соседи? Тишина. Лес замер. Буря перестал рычать и сел у моей ноги, внимательно следя за эльфами. Сирил вдруг усмехнулся. Коротко, но без злости. — Соседи, — повторил он, словно соглашаясь. Потом обернулся к Риану: — Пойдём. Мы уходим. — Но, Сирил... — Я сказал — пойдём. Риан подчинился, но перед тем, как исчезнуть в чаще, обернулся и прошипел: — Я буду следить за тобой, человек. И если ты хоть пальцем тронешь наш лес... — Трону — стреляй, — ответил я устало. — Только сначала разберись, где твой лес, а где мой луг. Спорные территории всегда требуют переговоров, а не драк. Риан дёрнулся, словно я дал ему пощёчину, и исчез в зелени. Сирил задержался на мгновение. — Осторожнее, Фридрих. Не все в моём клане такие терпеливые, как я. — А ты терпеливый? — не удержался я. — С тобой — да, — ответил он и тоже исчез среди деревьев, растворившись в лесу, как будто его и не было.