Любовь на паузе и в громкости

Утро: Тревога и предвкушение Камила просыпается рано — впервые за 17 лет она должна выйти на большую сцену. Её последние годы прошли в тишине: в арт-коммуне, вдали от шоу-бизнеса, камер, света. Она молчит, слушает дыхание зала в голове, с закрытыми глазами. Кофе в термосе. Музыка — Que se siente — звучит в колонке, но она выключает. Сегодня она поёт вживую. Не на записи.                Фелипе и Бенхамин смеются где-то за кулисами. Они уже привычны к вспышкам камер, к толпе фанатов, но сегодня — другая энергия.Конечно, она нервничает. И это замечает и он. Он обнимает ее, потирает ее по спине, прижимает, подбадривая. Также в интервью он, позже, скажет: “Это было будто во сне. Мы стояли рядом с ней и чувствовали: будто вчера был 2004 год. Я был счастлив!” На сцене — декорации как в 2000-м: изображения из клипов, надпись “Juntos Otra Vez” в стиле Rebelde Way. Камеры проверяются, микрофоны щёлкают, режиссёр бегает по площадке: «Камила на левой стороне. Не забудьте свет — она не любит резкий прожектор!» За кулисами они коротко шутят между собой, а дальше идут пить мате, чтобы «не забыть вкуса Аргентины» и держать дыхание перед выходом. Зал — полностью распродан. Поклонники из Латинской Америки, Европы, Израиля, Восточной Европы в майках с надписью “Resistiré”. У кого-то — выцветшие плакаты 2003 года. Ностальгия непрошено врывается в их головы. Сердце бешено стучит. Вечер: Занавес поднимается. Свет гаснет. Зал кричит. Это не крик — это рёв сердца. Первым выходит Фелипе, потом Бенхамин. Их встречают овации, зал напряжён — все ждут Её.                И вот — Камила Бордонаба выходит на сцену, молчит, улыбается и потом говорит: «Por fin nos conocemos… ustedes hicieron que vuelva acá…» («Наконец-то мы встретились… Вы заставили меня вернуться сюда» Прим. автора) - Её голос дрожит, камера ловит слезу в уголке глаза, она берёт микрофон и они начинают петь “Girar” — и публика взрывается. Кульминация — “Resistiré”. Это был момент, когда прошлое догнало всех: Камила поёт первые строчки — потом опускает микрофон. Слёзы. Зал встаёт. Люди кричат: “Камила, спасибо за возвращение!” Невероятный вайб, сердце бешено стучит, в ушах все еще звучат любимые  песни, будто голос из прошлого.  Бенхамин подходит, обнимает её. Без слов. Только сцена. Только свет. Только 20 лет дружбы и любви. Зал в экстазе, все поют “Memoria”, “Tiempo”, “Inmortal”. Артисты кланяются, Камила уходит последней.  Перед тем как уйти за кулисы, она говорит в микрофон: “Gracias por esperarme...” («Спасибо, что дождались меня...» Прим.автора) По пути в отель, в черном мерседесе, который принадлежит группе и стафу, она долго плакала, то ли от счастья, то ли от обиды, за утраченные годы, то ли от переизбытка драйва, ведь час назад, она пережила снова - самые дорогие сердцу эмоции. Бенха обнимал ее, но не пытался ей что-то говорить, так как сеньорита Бордонаба, в такие моменты, невероятно опасна. А ему не хотелось быть отвергнутым. Ни при каких обстоятельствах. Он лишь наслаждался тем, что она позволяла ему гладить себя по волосам, дотрагиваться украдкой, к ее оголенному плечу, поглаживать руку. Европа Камилa впервые за долгое время вышла на европейскую сцену. Бенха вновь подбадривает её за кулисами, держит за руку. Во время «Será de Dios» они обменивались взглядом полного доверия, словно всё, что происходило — было не только для публики. Мадрид (6 июня, WiZink Center) & Барселона (7 июня, Palau Sant Jordi) Одни из самых значимых шоу тура. Звук, свет, оркестровое сопровождение и трио — они чувствовали себя чуть ли не семьёй после перерыва. В начале куплета «Bonita de más» Ками слегка подталкивает его к микрофону — чтобы он пропел вторую часть, и публика взрывается от восторга: их химия снова жива и сильна.  Между песнями он шутит: — “Испанцы думали, что нас уже не существует! А мы вот.” Камилa подмигивает ему: — “Ты ещё не видел наше истинное возвращение. Все еще впереди, мой мальчик!” В каждом городе они выглядели как трио старых друзей, но с добавлением нового — доброй драматичности переосмысленного времени. Ками была более расслаблена, наслаждалась каждой частью концерта. Бенхамин старался держаться рядом с ней, будто опасаясь всё потерять, но в то же время, не позволяя этому быть заметным. Сказать, что сценический образ Камилы его заводил с каждой песней, ничего не сказать. Он буквально, пытался не смотреть на ее, до непристойности, коротенькую юбку-шорты и оголенные, идеальные ноги. И с каждым разом он сдерживал себя. Ну конечно... Вечером за кулисами — тишина. Никто не говорит громко. Они просто сидят втроём, как тогда, у костра. Только теперь вместо дров — прожекторы. Вместо звёзд — телефоны зрителей. Но в центре — всё та же связь, всё та же сцена, всё та же команда. И всё та же любовь... Барселона. Город, который они запомнят на всю жизнь. Она стояла у окна отеля, глядя на огни, что словно капли расплавленного золота стекали по улицам Барселоны. Ночь. Закрытая дверь. Один номер на двоих. Никто не должен знать. Кроме, возможно, Фелипе, который уже знает больше, чем хочет. Зал ещё гудел эхом фанатов, но здесь, в этой комнате — было тихо. Слишком тихо, как перед тем, как тело решает: «Я больше не могу ждать.»  Он постучал, как будто просто хотел обсудить сет-лист. — ¿Puedo pasar? («Могу войти?» Прим.автора) — Голос. Узнаваемый. Глубокий. Чуть хриплый после концерта. Камила кивнула, не оборачиваясь. Он уже был внутри.  Он стоял в полумраке, опершись на стену, руки в карманах. — Ты понимаешь, что это плохая идея? Она скидывала с себя серую кофту, не глядя на него. — Бенха, все лучшие вещи в моей жизни начинались с плохих идей. Он усмехнулся. В этом вся она. — А закончилось чем? — Вот этим, — она обернулась, и в её глазах был огонь. — Тем, что я всё ещё помню, как ты дышишь, когда хочешь меня, но молчишь. Он остановился в шаге. — Я не молчал. Я уходил. — Ну вот и пришёл. – Она выдохнула ему в губы. Сейчас они были на максимально опасном расстоянии друг от друга. — Ты знаешь, что Фелипе подозревает. Она улыбнулась — но в ней не было лёгкости. — Фелипе чувствует музыку. Не думаю, что он удивится тому, что, между нами, снова звучит аккорд. Его руки коснулись её талии так, как будто боялись разрушить волшебство момента – легко, бережно, словно она была музыка, а он – нота, потерявшая покой. Она была перед ним — в лёгкой майке, волосы спутаны, взгляд направлен куда-то в Готический квартал. Но он знал: она ждёт. Не слов. Действия. Он провёл пальцами по её позвоночнику — и она чуть выгнулась, как кошка, ловящая солнце. Аккуратно, он снял с неё всё, что мешало ночи дышать. — Ками… мы правда…?  -  Уже со сбившимся дыханием, промолвил он. — Да, — она улыбнулась, и в её лице было солнце Аргентины и испанская полночь, — но только сегодня. Они целовались, как будто хотели стереть память обо всех годах без друг друга. Его руки были горячими, как сцена. Её губы — нетерпеливыми, как аплодисменты. Он поднял её, не отрывая взгляда — и отнёс к кровати, где их ожидала постель, пропитанная недосказанным. Он целовал её резко. Почти грубо. Как будто хотел стереть с губ её прошлое. Но она не дала стереть себя. Ответила с тем же напором. И между их телами не осталось ни пространства, ни прошлого. Только настоящее, как пульс. Позже, уже в постели, когда дыхание чуть восстановилось, и ночной воздух стал тёплым, как испанское вино: — Ты изменилась, — сказал он, глядя на её лицо в полумраке. — Ты нет, — она улыбнулась. — Ты всё так же смотришь на меня, будто у тебя в груди открывается окно. Он провёл пальцем по её щеке. — У меня открывается всё. - Она замолчала, потом тихо: — Ты жалеешь? Он сел, провёл рукой по волосам. — Я жалею, что мы оба когда-то решили, будто должны быть чужими. — Мы всегда были немного чужими.  – Она закатила глаза, улыбаясь. — Но только с тобой я чувствую, что могу вернуться туда, где я настоящий. – Серьезно сказал он, опускаясь к ее губам. Они снова двигались медленно, как будто изучали друг друга заново. Никаких слов. Только дыхание, сливающееся в одно. Когда она выгнулась под ним, схватив его за запястья, он понял: «Это не просто страсть. Это возвращение домой, даже если дом — больше не твой.» Он был осторожен. Но в его осторожности была такая мощь, что каждое движение отзывалось в ней не телом — а сердцем. Она чувствовала: он ещё любит. И она — тоже. Когда всё стихло, они не обнимались. Только лежали рядом, тяжело дыша, касаясь мизинцами друг друга, как дети, боящиеся признаться в чувствах. А где-то этажом ниже Фелипе смотрел в потолок и шептал: — Эх, Ромео и Джульетта, два влюбленных дурака… Она лежала рядом, один край простыни всё ещё цеплялся за плечо, как последняя попытка быть скромной. Но он знал — это не про скромность, это про хрупкость момента, который может исчезнуть при малейшем неверном слове. Он провёл пальцем по её ключице: — Почему мы опять здесь? Она повернулась на бок, глаза блестели в полутьме. Слишком много вопросов. — Потому что мне снова семнадцать, когда ты смотришь на меня вот так. Она села, обняв колени, простыня сползла с плеча. - Как "Вот так"? Камила провела рукой по его скуле и заглянула в глаза небесно голубого цвета, ничего не ответив ему. Он продолжил: — И что потом? Завтра концерт. Камеры. Все эти «а ты с кем ночевала, Ками?» — А потом — ничего. Только ты. Только эта ночь. Он наклонился, поцеловал её в плечо. — Ты знаешь, я всё ещё люблю тебя, да? – Вмиг признался он, держась за этот интимный момент, будто, если бы он не сказал этого, она тотчас испарилась бы из этой комнаты, и из его жизни. Она вздохнула: — И я всё ещё боюсь этого. – Она опустила глаза. - Знаешь, что мне снилось на днях? — Что? – Он вскинул брови от удивления. — Что мы снова в «Erreway», 2003-й, и ты целуешь меня за кулисами, а потом говоришь: «Только никому.” И ты обещаешь. Но всё равно рассказываешь Луисане. - Они оба рассмеялись. Смех, как временный дом. Как плацебо от боли, которая ждёт за дверью. Он не выдержал. Поцеловал её плечо, медленно, почти благоговейно. Губами прошёлся ниже — вдоль изгиба груди, туда, где пульс бился особенно громко. Камила закрыла глаза, её пальцы впились в простыню, как будто та могла удержать её на этой планете. Она издавала звуки, тихие, как дыхание перед криком. Он знал каждое её дрожание. Но сейчас — оно было новым. Потому что прошло столько лет. Потому что они уже не те, кем были тогда. -Ты нужна мне… - Тяжело дыша, прошептал он. Когда он скользнул внутрь, она не думала ни о сцене, ни о группе, ни о Фелипе, ни о своей одинокой жизни, в прекрасной Байя – Бланке. Был только он. И чувство, будто её тело помнит его лучше, чем память. Он двигался сдержанно, глубоко, будто пытался достать до тех мест в ней, куда никто не дотягивался. Она выгибалась, шептала его имя — не громко, как молитву, которую не должен услышать Бог, чтобы не вмешался.  Её ногти оставляли следы у него на лопатках, как будто она пыталась оставить доказательство, что это — было. Когда она забралась сверху, он откинулся, глядя на неё, как на стихию. Она двигалась над ним, с той грацией, которая была у неё даже в детстве — но теперь в каждом движении была женская уверенность. Он не держал её — он просто смотрел. И это было невыносимо красиво. Когда она достигла пика — он понял, что погиб. Но сладко. Без боли. Она опустилась на него, грудь прижалась к груди, их сердца бились в такт. Он обнял её — крепко, в отчаянии. — Я не хочу, чтобы это было только однажды. — Я тоже. — прошептала она, восстанавливая дыхание. Но оба знали: утром всё изменится. Если они сами ничего не изменят. Все что было в Барселоне - остается в Барселоне. Он уснул первым. Она смотрела на его лицо, и было в нём что-то почти детское. Она знала, что утром наденет тёмные очки, улыбнётся Фелипе, скажет что-то шутливое. А он — он посмотрит на неё слишком долго. Потому что он знал. И знал — это не просто страсть. Это — та любовь, которую она однажды уже потеряла. И, возможно, снова теряет.  Она проснулась от того, что кто-то что-то мурлыкал себе под нос, гортанный баритон. С хрипотцой. С аргентинским акцентом. Тело немного саднило, она погладила свои руки, на них виднелись небольшие багровые синяки. — “Tú me rompiste el corazón, pero no te culpo por nada…” (« Ты разбила мне сердце, но я ни в чем тебя не виню» Прим.автора) Камила приоткрыла второй глаз. — Ты поёшь про меня или про еще кого-то? Бенхамин, сидя на краю кровати, уже натягивал футболку. Обернулся и улыбнулся той самой своей мальчишеской улыбкой, которой когда-то сводил с ума всю Латинскую Америку и не только. — Про кого-то. И она всё ещё в моей постели. — Да, и она очень хочет кофе. — Я знаю. Я уже заказал. Она потянулась, простыня скользнула с бедра. Он заметил. Конечно, заметил. Он подошёл, поцеловал её в висок. — Можешь не вставать. Я всё принесу. Она закрыла глаза и тихо усмехнулась. Что это — сон? Или просто очень правильное утро? Спустя 30 минут. Тот самый отельный завтрак: круассаны, кофе и… глупость судьбы по имени Фелипе Коломбо. POV Фелипе Я вошёл без стука. Ну ладно, постучал — и сразу вошёл. — “Hola, tortolitos.”  («Привет, голубки!» - Прим.автора) Камила чуть не подавилась глотком кофе. Бенха замер с чашкой у губ. — Фе-ли-пе. — выдохнула она. — Доброе утро, — как ни в чём не бывало. — Я подумал, мы можем обсудить сет-лист. Ну и… аромат любовной ночи, который витает в коридоре.  – С улыбкой на лице выдал я и встал у окна, с самым драматичным выражением лица: — Я чувствовал это. Знаете когда? Когда ты, Бенха, на бэкстейдже вчера сказал Камиле ‘до завтра’ так, будто это было ‘навсегда’.  — Фели… - Замешкалась Ками. — Нет-нет, не перебивайте старого друга. Я только хочу сказать: я рад за вас. Но если вы собираетесь играть в «тайную любовь», делайте это по-аргентински: с театром, с драмой, с разбитой гитарой. – Выдохнув, я подошёл, налил себе кофе и сел напротив, попутно скрипнув стулом, задвигая его. — И, если кто-то спросит, где вы были ночью — скажем, репетировали дуэт. Сильно. Со страстью. Под одеялом. - Чертов мексиканец! -  Бенха и Камила рассмеялись в унисон. Она протянула ему круассан. - Ты всё ещё тот идиот! — И вы всё ещё влюблены! — сказал я, мягко, и с искренней улыбкой. Потом, уже шумно отхлебнув кофе: — И знаете что? На этот раз — не профукайте это! Тишина. Только шум улицы за окном и дыхание, в котором больше нет стеснения.  Она смотрела на Бенху. Он смотрел на неё. И, впервые за долгое время, ей не хотелось бежать. Ни от сцены. Ни от людей. Ни от камер. Ни от любви. И я был рад за них…