The end of Alone

Неделя началась с дождя.  Уилл сидел у окна в студии и смотрел, как капли всё ещё стекают по стеклу, расплываясь в мутные дорожки. За спиной шуршали карандаши, переговаривались ученики, преподаватель объяснял что-то про светотень. Уилл почти не слушал. Он ловил себя на том, что постоянно поглядывает на дверь. Борис не приходил. В понедельник Уилл подумал, может проспал. Во вторник, может заболел. В среду перестал придумывать оправдания и просто сидел, уткнувшись в рисунок, и злился на себя за то, что вообще об этом думает. Но внутри всё равно сидело это липкое, противное чувство. Как будто забыл что-то важное дома, а что не вспомнить. В четверг Борис появился. Влетел, как обычно с опозданием, с влажными волосами, как после душа. Плюхнулся на свой стул, глянул на Уилла и ухмыльнулся. — Привет, Вилли. Скучал? — Нет, — автоматически ответил Уилл, не отрываясь от рисунка. — Врёшь, — беззлобно отозвался Борис и полез за карандашами. Уилл покосился на него. Борис рисовал сегодня как-то иначе. Линии стали более чёткими и в них даже просматривался  натюрморт. Он то и дело поглядывал на Уилла, но стоило тому встретиться с ним взглядом, отводил глаза. — Где ты был? — спросил Уилл, сам не понимая , зачем вообще интересуется. Борис пожал плечом, не поднимая головы. — Дела. — Какие дела? — Разные. Уилл сжал карандаш сильнее. Глупо было спрашивать. Глупо было вообще замечать, что его нет. Они знакомы меньше двух недель. — Я волновался, —  сказал Уилл. Слова вырвались раньше, чем он успел вообще подумать. Борис замер. Поднял глаза. В них мелькнуло удивление? Интерес? Уилл не успел понять, потому что сразу отвернулся к своему листу, чувствуя, как горит всё лицо. — Правда? — голос Бориса прозвучал без обычной насмешки. — Забудь. — Нет уж, — Борис развернулся к нему всем корпусом. — Ты волновался. Это… — он запнулся, подбирая слово. — Это приятно.. — Просто забудь и возвращайся к работе.  Уилл уткнулся в рисунок так сильно, будто хотел провалиться в него целиком. Щёки всё ещё горели, и он ненавидел себя за это. — Вилли. Борис позвал тихо, но Уилл не поднял головы. Тогда Борис наклонился через проход и ткнул его карандашом в плечо. — Вилли, смотри сюда. Уилл стиснул зубы и всё-таки повернулся. Борис смотрел на него в упор, и в глазах плясали чёртики. А потом он улыбнулся. Широко и совершенно искренне, будто Уилл только что подарил ему что-то очень ценное. — Ты волновался, — повторил Борис с явным удовольствием. — Маленький тихий Вилли волновался за меня. Я войду в историю. — Я сказал забудь, — прошипел Уилл, чувствуя, как жар с щёк перекидывается на уши. — Не забуду, — Борис подмигнул и, прежде чем Уилл успел придумать достойный ответ, снова схватил карандаш и уткнулся в свой альбом. — Запишу в мемуары. Уилл хотел огрызнуться, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого он снова уставился на свой лист. Линии плыли перед глазами, пальцы всё ещё дрожали, но внутри поселилось что-то тёплое и совершенно неуместное. Борис рядом шуршал карандашом и тихонько насвистывал себе под нос какую-то дурацкую мелодию. Как будто ничего не случилось.

***

После занятия, когда все разошлись, Борис вдруг поймал его за локоть у выхода. — Эй. Прогуляемся?  Уилл замер. — Куда? — Есть одно место. — Борис улыбнулся своей кривой ухмылкой. — Эй, что за лицо. Не бойся, не убивать тебя поведу. Уилл тяжело вздохнул, будто решение далось ему очень тяжело. — Ладно. — Отлично! — Борис хлопнул его по плечу и потащил к выходу, даже не дав собрать рюкзак нормально. — Давай, давай, темнеет скоро, а я хочу успеть пока совсем не стемнело. Они вышли на улицу.Воздух был тяжёлым от надвигающегося дождя. Уилл поплотнее закутался в мастерку. Борис уверенно сворачивал в переулки, подальше от главных улиц. — Далеко ещё? — спросил Уилл, перешагивая через лужу. Они уже ушли достаточно далеко. — Почти. Терпение, Вилли, терпение. Борис шёл быстро, то и дело оглядываясь, будто проверял, не отстал ли Уилл. От этого взгляда становилось странно. Город постепенно менялся. Дома становились ниже, фонари реже. Улица, по которой они шли, упиралась в пустырь, а за ним темнели силуэты недостроенных зданий. — Пришли, — объявил Борис, останавливаясь у покосившегося забора. — Прошу любить и жаловать.Моё логово. Место оказалось заброшенной стройкой на окраине. Точнее, не совсем заброшенной, кто-то явно использовал её как место для тусовок. Стены были разрисованы граффити, в углах валялись пустые бутылки, пахло сыростью и краской. — Классно, да? — Борис раскинул руки, показывая свои владения, когда они оказались в помещении одного из зданий, — Никто не трогает. Можно сидеть столько сколько хочешь. Он забрался на подоконник огромного окна без стекла и похлопал рядом. — Лезь сюда. Вид лучше, чем с крыши. Уилл неловко вскарабкался следом. С высоты пятого этажа открывался вид на пустырь и редкие огни трассы. Было прохладно, ветер задувал в дыру, но Борис сидел спокойно, как будто не замечал. Он достал сигареты. Закурил. — Зачем ты меня сюда привёл? — тихо спросил Уилл. Борис пожал плечами. — Скучно одному. А тебе, кажется, можно доверять. Ты тихий. — Ты не похож на человека, которому нравится тишина. — А ты не похож на человека, который умеет читать других, — Борис усмехнулся, но усмешка вышла какой-то кривой.  Уилл не знал, что на это ответить. Он смотрел на профиль Бориса, на его тёмные волосы, раздуваемые ветром, на сигарету в длинных пальцах. И снова поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Борис вдруг резко повернул голову.  — Что? — Ничего, — Уилл дёрнулся, уставился на пустырь. — Смотришь на меня. — Нет. — Врёшь, — голос Бориса звучал странно. — Ты часто на меня смотришь, Вилли. Думаешь, я не замечаю? Уилл почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Я не… — Расслабься. — Борис щелчком отправил окурок вниз. — Я не против. Смотри сколько хочешь. Он вдруг подался ближе. Совсем чуть-чуть, но Уилл почувствовал тепло его тела, запах табака и дешёвого одеколона. — А знаешь, что ещё я замечаю? — голос Бориса стал тише.  Уилл замер. Сердце колотилось где-то в горле. — Ч-что? — Это лишь моя теория,  — Борис смотрел на него в упор и в его глазах плясали огоньки от далёких огней. — А если проверим? Он просто смотрел, давая Уиллу время отстраниться, отодвинуться, уйти. Но Уилл сидел, вжавшись спиной в холодную стену, и не двигался. — Ты чего хочешь, Вилли? — спросил Борис тихо. — Я… не знаю. — А я знаю. — он усмехнулся.— Ты странный. И это на удивление даже не бесит. Он медленно протянул руку, слишком медленно, давая тысячу возможностей отшатнуться, и коснулся его лица. Пальцы, прохладные от вечернего воздуха, скользнули по щеке, очертили скулу, будто срисовывая линию. Уилл перестал дышать. Весь мир сузился до этого прикосновения. До шершавой подушечки пальца, замершей у края его губ. До тишины, в которой было слышно только собственное сердце. — Скажи, чтобы я убрал руку, — сказал Борис. — И я уберу. Уилл перестал дышать. Борис медленно наклонился. Бесконечно медленно, раздвигая губами холодный воздух между ними, давая шанс отпрянуть, разрушить этот момент. Его губы оказались в сантиметре от губ Уилла. Так близко, что можно было почувствовать прерывистое дыхание, смешанное с запахом табака. — Скажи, — повторил он. Он должен был что-то сказать. Должен был остановить это пока не поздно, пока он ещё может отступить, спрятаться обратно в свою тихую раковину, где ничего не происходит и никто не трогает. Останови. Скажи что-нибудь. Оттолкни. Уилл молчал.  И он поцеловал его. Борис поцеловал его. И мир перестал существовать. Уилл никогда раньше не целовался. Совсем. Он представлял это сотни раз, представлял как это могло бы быть. Неловко, стеснительно. По-подростковому неуклюже. Реальность оказалась совсем другой. Губы Бориса были тёплыми и сухими, чуть шершавыми, обветренными. Сначала они просто касались, почти невесомо.  Уилл замер. Не дышал совсем и не двигался. Внутри всё сжалось в тугой узел. Пальцы вцепились в бетон так, что занемели костяшки. А потом Борис чуть наклонил голову и поцеловал иначе. Его рука скользнула в волосы Уилла на затылке, пальцы сжались, притягивая ближе и Уилл почувствовал, как губы Бориса раскрываются, как язык проводит по линии его губ, просясь внутрь. Он не знал, что делать. Всё, чему его учили фильмы и чужие рассказы, вылетело из головы. Он пошевелил губами в ответ. Робко и неумело.И Борис выдохнул ему в рот. То ли смешок, то ли вздох облегчения, и стал целовать медленнее, мягче, подстраиваясь под его робость, позволяя привыкнуть, перестать дрожать. Это было странно. Чужое дыхание на своём лице. Чужие пальцы, зарытые в волосы. Чужие губы, движущиеся в такт с его. Запах табака и дождя. Тепло тела сквозь холодную одежду. Это было чертовски странно и приятно.  Уилл чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Как кружится голова то ли от нехватки воздуха, то ли от того, что происходило. Может, прошла секунда. Может, вечность. Уилл потерял счёт. Впервые в жизни настолько потерял контроль над этим дурацким счётом, который спасал его все эти месяцы. А потом Борис отодвинулся. Всего на несколько сантиметров. Убрал руку с затылка. И Уилл снова почувствовал холод там, где только что было тепло. Борис смотрел на него. Ждал чего-то. Или просто давал отдышаться. —Теория подтвердилась — произнес он тихо. Уилл не знал, что ответить. Он вообще ничего не знал.  Он моргнул. Борис сидел напротив. А Уилл не знал, что делать. Не знал, что сейчас произошло. Не знал, почему губы всё ещё горят, а в груди бьется что-то огромное, заглушающее все остальные звуки. — Я... — голос сорвался. Уилл сглотнул. — Мне нужно... Он не договорил. Резко спрыгнул с подоконника, едва не подвернув ногу и замер, стоя посреди пустой комнаты. Руки дрожали. Он спрятал их в карманы, но дрожь никуда не делась, перекинулась на колени, на плечи, на голос, который никак не хотел звучать нормально. — Вилли. Борис позвал тихо. Не двинулся с места, не потянулся к нему. Просто сидел на подоконнике. А Уилл не мог на него взглянуть. Не мог поднять глаза.В груди разрасталось удушающее чувство страха. То самое чувство от которого застывают на месте, потому что бежать некуда. «Это неправильно». Уилл сжал кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони. — Вилли, посмотри на меня. — Не могу. Голос сорвался. Уилл ненавидел себя за это. — Почему? Потому что если я посмотрю, ты увидишь, что мне понравилось. Что внутри до сих пор всё горит от того места, где ты касался. Что я хочу, чтобы ты сделал это снова. — Я... мне нужно идти. Он сделал шаг к выходу. Потом ещё один. Ноги слушались плохо. — Уилл. Борис спрыгнул с подоконника. Звук его шагов по бетону прозвучал как выстрелы. Он не хватал, не останавливал силой. Просто встал на пути, загораживая проход. — Уйди. — Нет. — Борис, пожалуйста. Уилл поднял голову. И это было ошибкой. Потому что Борис стоял совсем близко.  — Я хочу понять, — сказал Борис тихо.  — Нечего понимать! Голос сорвался на крик. Уилл отшатнулся, упёрся спиной в холодную стену. Руки всё ещё дрожали и он прижал их к груди, будто это могло помочь. — Ты поцеловал меня, — выдохнул он. — Ты... зачем ты... — Затем, что хотел. — А если я не хотел? — Хотел. Борис сказал это спокойно, без тени сомнения. Уилл почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Откуда ты знаешь? — прошептал он. — Откуда ты вообще можешь знать, чего я хочу? — Я видел. — Что ты видел? — Как ты смотришь на меня. Каждое слово било точно в цель, сдирая кожу с тех мест, которые Уилл так старательно прятал. — Это ничего не значит, — выдавил он. — Это... это просто... — Просто что? — Это все неправильно! Борис не отшатнулся, не скривился. Он просто стоял и смотрел. А потом сделал шаг ближе. Ещё один. Теперь между ними было меньше полуметра. — Для кого неправильно? — спросил он тихо. Уилл не ответил. — Для Бога? Для твоих друзей? Для кого, Вилли?  — Для всех. — А для тебя? Уилл зажмурился. Хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Сделать что угодно, только не стоять здесь, не чувствовать. Потому что правда была ужасная. Ему понравилось. Этот один грёбаный поцелуй, длиною в несколько секунд, разбудил то, что Уилл пытался убить в себе годами. Сначала в Хоукинсе, глядя на Майка. А теперь это. Тепло на губах. Дрожь в пальцах. И этот удушливый, животный страх, потому что это настоящее. Потому что это нельзя списать на «просто показалось». — Открой глаза, Вилли. Голос Бориса звучал непривычно мягко. Уилл открыл. Борис смотрел на него в упор. Свет от луны падал на его лицо, делая черты резче, старше. — Я не буду извиняться, — сказал он. — За то, что поцеловал. Я хотел. И ты хотел. — Ты не знаешь.. — Знаю. — Борис вдруг улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Я может и иностранец тупой, который слова путает. Но это... Вилли, я не слепой. Уилл смотрел на него и чувствовал, как глаза начинает жечь. Не плакать. Только не плакать. Не при нём. — Нихрена ты не понимаешь... Я...— прошептал он. Голос прозвучал глухо. Он не договорил. Голос сорвался. Борис не двинулся с места. Не полез обнимать, не стал утешать. Просто стоял рядом. — Даже если ты попытаешься это спрятать, никуда оно не исчезнет, — тихо сказал он. — Я тоже пробовал. Уилл поднял на него глаза. — Что? Борис пожал плечами. Жест получился небрежным, но в глазах плескалось что-то тёмное и тяжёлое. — Я понял это давно... Помнишь друга, о котором я говорил... Он... В общем....— он не договорил, махнул рукой. — Неважно. Важно то, что я перестал прятаться.По крайней мере перед собой. Он сделал ещё полшага. Совсем близко. Теперь их разделяли сантиметры. — Это не неправильно, Вилли. Ты просто другой. Мы просто другие и это нормально. Уилл смотрел на него. На этого странного, шумного, невозможного парня, который ворвался в его жизнь меньше двух недель назад и уже успел перевернуть всё вверх дном. — Я боюсь, — выдохнул он. — Я знаю. — Ты не знаешь. Ты не знаешь, что у меня в голове. Как я... — Не знаю, — перебил Борис. — Ты прав. Я ничего о тебе не знаю, но если ты мне расскажешь, с удовольствием выслушаю.  Уилл почувствовал, как по щеке скатывается слеза. Потом ещё одна. Он ненавидел себя за эту слабость, но не мог остановиться. Борис протянул руку. Медленно, всё так же давая время отпрянуть. И большим пальцем стёр слезу с его щеки. — Можно? — спросил он тихо. Уилл не понял, о чём он. А потом Борис наклонился и поцеловал его снова. Мягко и осторожнее. Будто спрашивая разрешения на каждом миллиметре. Уилл всхлипнул ему в губы. От страха, от облегчения, от всего сразу. А потом его руки сами собой вцепились в куртку Бориса, притягивая ближе и он поцеловал в ответ. *** Утро пятницы. Уилл не спал. Вообще. Вернулся ближе к десяти, на цыпочках прошмыгнул в свою комнату, прикрыл дверь и рухнул на кровать. В одежде, в кроссовках. Просто лежал и смотрел в потолок, по которому ползали тени от редких машин. Губы всё ещё горели. Он трогал их пальцами, будто проверяя, не приснилось ли. Пальцы пахли Борисом. Тем странным запахом табака, дешёвого одеколона. Он прижимал ладони к лицу и дышал. Снова и снова. «Это неправильно». Мысль приходила каждые пять минут. Иногда чаще. Иногда она звучала голосом отца. Иногда голосом мальчишек, которые шептались за спиной. Иногда просто одной тошнотворной тяжестью в груди. «Неправильно.Неправильно. Неправильно». Но... То, как Борис смотрел на него перед тем, как наклониться. Как его пальцы скользнули в волосы на затылке. Как он выдохнул «можно?». Как он целовал медленно, осторожно, будто Уилл был чем-то хрупким и бесконечно ценным. И Уилл снова проваливался в этот момент. В его губы, в его дыхание, в то, как собственное тело откликалось на чужое тепло вопреки всему, что вдолбили в голову за шестнадцать лет. Он не спал. В три ночи он встал, достал из рюкзака скетчбук и попытался рисовать.Ничего не получалось. В пять он сдался. Просто сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел, как за окном медленно загорается оранжевая полоса. В шесть за стеной зашумела вода Джонатан встал. В семь Уилл спустился на кухню. Обычное утро пятницы.  Запах яичницы и тостов. Джойс суетится у плиты, Джонатан разливает кофе, Эл сидит с хлопьями, Уилл вжимается в стул и делает вид, что очень занят содержимым своей тарелки. — Ты чего такой бледный? Голос Эл прозвучал неожиданно громко. Уилл вздрогнул. — Спал плохо. Она сидела напротив, в своей любимой клетчатой рубашке, с тарелкой хлопьев. Смотрела внимательно, как умела только она своим особенным, немного пугающим взглядом, который, казалось, видел всё насквозь. — Ты вернулся вчера поздно, — сказала она. Уилл уставился в тарелку . — Да. Гулял. — Где? — Просто... гулял. Пауза. Эл хрустела хлопьями и каждый хруст отдавался в висках. — Один? Уилл поднял глаза. Она смотрела всё так же пристально. И вдруг он понял, что не может ей соврать. — С другом, — сказал он тихо. Эл замерла с ложкой на полпути ко рту. — С другом? — переспросила она. — У тебя появился друг? В её голосе мелькнуло что-то, чего Уилл не ожидал. Обида. — Ты не рассказывал. — Я... — Уилл запнулся. — У кого появился друг? — Джонатан садится и сразу же делает глоток кофе.  — Ты тоже не знал? — говорит Эл  смотря на Джонатана. — У Уилла появился друг. Джойс резко оборачивается у плиты. Лицо расцветает такой искренней радостью, что у Уилла сжимается сердце. — Правда? — голос Джойс звенит от восторга. — Уилл, это правда? — Я... — он давится воздухом. — Ну, да. Просто парень из художки... — О! — Джойс уже выключает плиту и поворачивается к нему полностью. — Это замечательно! Я так рада! А как его зовут? — Борис. — Борис? — Джонатан поднимает бровь. — Иностранное имя. — Он из Союза, — Уилл говорит тихо, вжимая голову в плечи. — Ну, или откуда-то оттуда.... — Боже! — Джойс всплёскивает руками. — Боже, как интересно! И давно вы дружите? — Несколько недель. — А почему ты молчал? — Джойс подходит ближе, садится напротив, смотрит на него с той особенной материнской теплотой, от которой Уиллу хочется провалиться сквозь землю. — Это же прекрасно! Ты наконец-то нашёл друга! Нашёл друга. Уилл сглатывает. Если бы она знала, кого именно он нашёл. Что этот «кто-то» делал с ним вчера вечером. Что Уилл позволял. Что чувствовал. — Мам, ты слишком бурно реагируешь, — бормочет он.  — Но ведь это действительно замечательно, — Джойс вдруг хлопает в ладоши. — Слушай! А давай пригласим его в гости? Уилл застывает. — Что? — В гости. Ну, знаешь, ужин, знакомство. Я приготовлю что-нибудь вкусное. — Она уже размечталась. — Давно я никого не приглашала. А тут твой первый друг в Калифорнии! Это событие! — Мам, не надо... — Надо, надо! — Джойс не слушает. Она уже встаёт, идёт к холодильнику, заглядывает внутрь. — Джонатан, у нас есть курица? Я могу запечь. Или, может, пиццу? Молодёжь любит пиццу... — Мам, — Уилл повышает голос. — Пожалуйста, не надо. Джойс замирает. Оборачивается. — Почему? Уилл открывает рот. Закрывает. Что он может сказать? «Потому что я не знаю, как он поведёт себя рядом со мной». «Потому что я не знаю, как я поведу себя рядом с ним». «Потому что если вы увидите, кто я на самом деле, вы меня возненавидите». — Он... стеснительный, — выдавливает он. — Не любит новые знакомства. — Ничего, раз он тоже не местный, ему нужно больше знакомств!  — Он... — Уилл трёт лицо руками. — Он просто...занятой. —  Ничего не знаю, — Джойс снова загорается. — Я хочу познакомиться с этим парнем. Уилл смотрит на неё. В её глазах столько надежды, столько боли, которую она прячет за улыбками. Она столько пережила из-за него. Она думает, это просто друг. Она не знает. Но она так рада. Уилл чувствует, как внутри всё разрывается. — Ладно, — выдыхает он. — Я спрошу. Джойс буквально светится. — Правда? Ой, Уилл, это будет чудесно! — она чмокает его в макушку. — Я так горжусь тобой! Гордится. Если бы она знала. Уилл смотрит в свою тарелку и видит только расплывчатое пятно. Рядом Эл тянется за тостом. Джонатан читает какую-то книгу, прислонив её к кофейнику. Джойс уже планирует меню вслух. А Уилл думает, что будет, когда Борис придёт в этот дом. Сядет за этот стол. Будет улыбаться своей кривой ухмылкой и называть его «Вилли» при маме. Она увидит. Она всё поймёт. Поток мыслей прерывает Эл, она вдруг замирает с ложкой на полпути ко рту. — Почта! Она срывается с места раньше, чем кто-либо успевает что-то сказать. Стул жалобно скрепит по полу, Эл уже в прихожей, уже открывает дверь, и ветер врывается в дом вместе с утренним светом. Джойс смеётся, качая головой. — Каждую пятницу одно и то же. Как будто там не письма, а золото. — Для неё это и есть золото, — Джонатан отпивает кофе.  Джойс улыбается, подливает себе чай. — Это так мило... Уилл смотрит в свою тарелку. Яичница остыла, жир застыл белой плёнкой. Он ковыряет её вилкой. Внутри что-то ёкает. Глупая надежда. Та самая, которую он хоронил в себе в последнее время, но которая упрямо выползала наружу каждый раз, когда приходила почта. А может для него тоже что-то пришло? Может Майк наконец-то ответил на его последнее письмо? В прихожей хлопает дверь. Эл влетает обратно, сияя так, будто выиграла в лотерею. В руках целая стопка конвертов, и она прижимает их к груди, как сокровище. — Три! — объявляет она с порога. — Три письма! За одну неделю! Джойс всплёскивает руками. — Господи, да он тебя заваливает! — Ага! — Эл плюхается на свой стул, уже разрывая первый конверт. Она углубляется в чтение, шевелит губами, иногда вслух выкрикивает особо важные куски. — Он пишет, что у них новый ковёр в подвале! И что Дастин нашёл старую рацию на чердаке! Джонатан усмехается. — Какие важные темы для разговора. — Это важные темы! — Эл показывает ему язык и снова ныряет в письмо. Уилл смотрит на неё. На её счастливое лицо. На то, как она светится. Он переводит взгляд на стопку конвертов, которую Эл бросила на стол, не глядя. Три толстых конверта, исписанных знакомым почерком. Рядом с ними ещё несколько писем. Для Джойс. Для Джонатана. Реклама, счета, какой-то журнал. Ничего с именем Уилла. Он смотрит на эту стопку дольше, чем следовало. «Может, оно где-то внизу». «Может, просто не заметили». «Может, завтра». Уилл смотрит в свою кружку с остывшим чаем и чувствует, как внутри что-то медленно, очень медленно трескается. Эл дочитывает письмо, поднимает глаза. — Уилл, ты чего? — Ничего, — он пожимает плечами. Голос звучит ровно. — Рад за тебя. Уилл не хотел, чтобы это прозвучало грубо. Он правда был рад за Эл.Он смотрел на её сияющее лицо, на то, как она вчитывается в каждую строчку, как шевелит губами, перечитывая особо важные места. Она заслуживала этого. После всего, через что они прошли. Она заслуживала сидеть вот так, за кухонным столом, и светиться от счастья из-за дурацких писем от мальчика, которого она любит. Который любит её. Уилл тоже любил Эл. По-настоящему. Как сестру. Как ту, кто понимала его без слов, кто сидела с ним ночами, когда кошмары становились невыносимыми.  Но сейчас, одновременно с этой любовью внутри поднималось что-то другое. Липкое, тёмное, то, что он не мог контролировать. Оно не имело отношения к Эл. Оно имело отношение только к нему самому. К пустоте в груди. К тому, как он считал дни с момента последнего письма от Майка и сбивался, потому что прошло уже слишком много, чтобы считать. Он не завидовал Эл. Он правда не завидовал. Но когда она читала вслух очередной абзац внутри что-то сжималось. — Уилл, — Эл вдруг посмотрела на него поверх письма. В её глазах мелькнуло беспокойство. — Ты точно в порядке? — Да, — он попытался улыбнуться. Правда попытался. — Читай дальше. Что там ещё? Она посмотрела на него ещё секунду, будто проверяя, не врёт ли. Потом пожала плечами и снова уткнулась в письмо. Он не завидовал Эл. Он правда не завидовал. Врать он так и не научился.

***

Школа встретила его гулом голосов и запахом дешёвой столовской еды, который, казалось, навсегда въелся в стены. Уилл шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухой болью. Спать хотелось невыносимо. Глаза слипались, а веки были тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Но дело было не только в усталости. Ему казалось, что все на него смотрят. Вот компания девчонок у шкафчиков замолкают, когда он проходит мимо, и провожают его взглядами. Вот парни из баскетбольной команды, которые обычно даже не замечают его существования, сегодня оборачиваются и переглядываются. Вот та девица с крашеными чёрными волосами, уставилась на негo. Уилл вжимал голову в плечи и ускорял шаг. Рюкзак казался непомерно тяжёлым, лямки врезались в плечи. Он заставлял себя идти прямо, не оглядываться. Смотрел в пол и считал шаги. Один, два, три, четыре. На уроке он сидел, уткнувшись в тетрадь, и почти не поднимал головы. Доска расплывалась перед глазами. Учительница что-то говорила про квадратные уравнения, но голос её звучал как сквозь вату. Уилл сжал ручку так, что она хрустнула. «Это просто недосып», — приказал он себе. — «Тебе кажется. Никто ничего не знает. Никто не видел. Ты просто устал». Он повторял это как мантру, пытаясь убедить сам себя. Но противный липкий страх продолжал сидеть в груди, заставляя желудок сжиматься в тугой узел. К концу третьего урока он почти поверил, что ему показалось. А потом на большой перемене, когда он пробирался к питьевому фонтанчику, кто-то ткнул его в спину. Резко и больно, между лопаток. Уилл дёрнулся и обернулся. Перед ним стоял парень из параллельного класса. Высокий, с тупым лицом и вечно сальными волосами. Уилл не помнил его имени. Он был из компании тех, кто громче всех смеялся в столовой и пинал чужие рюкзаки в коридоре. Уилл замер. Парень хмыкнул, покачал головой, будто увидел что-то забавное и, не сказав ни слова, развернулся и ушёл к своим друзьям, которые уже ждали его в конце коридора. Уилл смотрел ему вслед. Смотрел, как они сбиваются в кучу, как один из них что-то говорит, кивая в его сторону, как они все смеются. Он резко отвернулся к фонтанчику. Нажал на кнопку. Вода полилась ледяная, обожгла губы, но он пил, пил, пил, пытаясь заткнуть этот дурацкий ком в горле. «Они ничего не знают». Он снова начал успокаивать себя. «Это просто совпадение. Ты устал. Ты просто устал». Он вытер губы тыльной стороной ладони и пошёл обратно в класс. Спина горела между лопаток там, куда его ткнули. Последний урок тянулся бесконечно. Уилл сидел и смотрел на стрелку часов, которая, казалось, застряла на месте. Минуты ползли как улитки. Он уже не пытался слушать учителя. Не пытался записывать. Просто сидел и ждал, когда можно будет уйти. Звонок прозвенел ужасно громко. Уилл собрал вещи быстрее обычного, запихивая тетради в рюкзак кое-как, не складывая. Ему хотелось только одного , вырваться из этого здания. Он даже не встретился с Эл, сразу рванул в сторону выхода.  Город дышал вечерней прохладой. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в оранжево-розовые полосы, но Уилл ничего этого не замечал. Ноги несли его сами, на автомате, по привычному маршруту. Мысли в голове мешались в кучу. «Это просто паранойя. Ты сам себя накручиваешь. Никто ничего не знает. Никто не мог видеть. Там никого не было, только он.». Он вспомнил вчерашнее. Губы Бориса. Его пальцы в своих волосах. Тепло его тела сквозь холодную одежду. Уилла замутило. Он остановился посреди тротуара. Мимо прошла женщина с коляской, что-то недовольно пробормотала. Уилл не слышал. Что делать? Идти дальше? Там Борис. Там его кривая ухмылка и тёмные глаза. Там то, от чего у Уилла до сих пор горят губы и перехватывает дыхание. «Сбеги», — шепнул внутренний голос. — «Поверни назад. Скажи, что заболел. Спрячься. Так будет легче. Ты же умеешь прятаться. Ты всю жизнь этому учился». Ноги будто приросли к асфальту. Уилл смотрел на дорогу, ведущую к художке. Смотрел на дорогу, ведущую домой. Он представил, как зайдёт в студию. Как увидит Бориса. Что он скажет? Что сделает? Как посмотрит? Вчерашнее было реальностью. Оно случилось. Нельзя делать вид, что ничего не было. Страх скрутил внутренности тугим узлом. «Иди домой». Уилл сделал шаг. В сторону художки.

***

Борис уже был на месте. Уилл увидел его сразу, как только переступил порог студии. Тот сидел за своим мольбертом, развалившись на стуле с обычной своей небрежной грацией, и что-то рисовал. Темные волосы всё ещё были слегка влажными, видимо, опять сразу после душа. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. И понеслось вскачь, как обезумевшее. Уилл застыл в дверях, вцепившись в лямку рюкзака. Ноги вдруг стали ватными, непослушными. В горле пересохло. Борис поднял голову. Их взгляды встретились. У Бориса на лице появилась та самая кривая ухмылка. — Привет, Вилли, — сказал он громко и помахал рукой.  Уилл дёрнул головой в подобии кивка и двинулся к своему месту. Плюхнулся на стул, едва не опрокинув его, и уставился в свой пустой лист с таким отчаянным вниманием, будто от этого зависела его жизнь. Руки дрожали, когда он доставал карандаши. Грифель скользнул по бумаге, оставляя бессмысленную линию. Уилл выругался про себя, стёр её. В студии было шумно. Приходили другие ученики, здоровались, рассаживались. Преподаватель раскладывал натюрморт, переставлял яблоки и драпировки. Обычная суета. Но для Уилла весь мир сузился до одной точки справа от него. До человека, который сидел в полуметре. — Вилли. Голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но Уилл дёрнулся так, будто над ухом выстрелили. Борис смотрел на него в упор. В руках карандаш, на лице странное выражение. — Ты чего ? Уилл открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... ничего. Голос прозвучал сипло. Он откашлялся. — Рисую. — Ага, — Борис кивнул на его лист. — Вижу, как ты рисуешь. Уилл перевёл взгляд на бумагу. И правда. Чистый лист, только одна бессмысленная линия, которую он так и не стёр до конца. Щёки вспыхнули. Он схватил карандаш, наклонился к листу так близко, что нос чуть не коснулся бумаги, и начал яростно штриховать. Линии ложились криво, хаотично, без всякого смысла. Он просто заполнял пространство, лишь бы не сидеть без дела, лишь бы не чувствовать этого взгляда. Борис молчал. Уилл чувствовал, как внутри всё переворачивается. Вчерашнее стояло перед глазами. Каждое прикосновение. Каждое слово. А теперь он просто сидит рядом и молчит. И смотрит. Что он думает? О чём? Жалеет? Смеётся? Ждёт, когда Уилл сам заговорит? Уилл понятия не имел, что делать. Вчера в темноте, на заброшенной стройке, всё казалось почти правильным. Страшным, но правильным. Сейчас, при свете ламп дневного освещения, в окружении людей, это казалось ошибкой. Огромной, непоправимой ошибкой, которую нельзя исправить. Он провёл ещё одну линию. Кривую, дрожащую. Стер её. Провёл снова. Пальцы слушались плохо. — Уилл. Снова это.  Не привычное «Вилли». — Уилл, посмотри на меня. Он не посмотрел. Слишком страшно было увидеть в этих тёмных глазах что-то, что разобьёт вдребезги то хрупкое, что поселилось в груди после вчерашнего. Или наоборот, не увидеть ничего. — Я не кусаюсь, — добавил Борис тише. — Вчера же не укусил. Уилл дёрнулся, резко вскинул голову. Борис сидел близко. Слишком близко для студии, где полно людей. И смотрел прямо в глаза. В его взгляде не было насмешки. Вообще ничего из того, чего боялся Уилл. Там было что-то тёплое. Что-то, отчего сердце снова пропустило удар. — Я... — начал Уилл и осекся. Слова застряли в горле колючим комом. — Что? — Борис склонил голову набок. Прядь тёмных волос упала на лоб. — Боишься? Меня? Уилл мотнул головой. Потом кивнул. Потом снова мотнул. Сам запутался в собственных жестах. Борис усмехнулся. Но усмешка вышла не обидной. — Дурак ты, Вилли,— сказал он и отодвинулся обратно на свой стул. Взял карандаш. И через секунду уже рисовал, как ни в чём не бывало. Уилл смотрел на него. На его профиль, на руки, на то, как он закусил губу, выводя какую-то линию. Обычный Борис. Шумный, наглый, странный. Он сжал карандаш так, что хрустнули суставы. «Что я делаю? Как мне себя вести? Что теперь будет?» Вопросы кружились в голове, как потревоженные осы. Ни на один не было ответа. — Вилли. Уилл поднял глаза. Борис рисовал. Не смотрел на него, но губы шевелились. — Всё хорошо. Всего два слова. Тихих неслышных для остальных. Уилл смотрел на него и чувствовал, как дрожь понемногу отступает. Не проходит совсем, но отступает, прячется глубже. Он выдохнул. Повернулся к своему листу. И начал рисовать.

***

После занятия Борис, как обычно, никуда не торопился. Сидел на подоконнике в коридоре, болтал ногой и листал свой потрёпанный скетчбук. Уилл собирался медленно. Специально медленно. Раскладывал карандаши по пеналу так, будто от этого зависела судьба мира. Перекладывал скетчбук с места на место. Застегнул рюкзак. Расстегнул. Снова застегнул. Наконец, рюкзак был собран окончательно и откладывать дальше стало просто невозможно. Уилл вышел в коридор. Борис поднял на него глаза, улыбнулся своей кривой улыбкой и спрыгнул с подоконника. — Пошли? — Пошли. Они вышли на улицу. Вечер был тёплым. Пахло асфальтом и цветущими где-то кустами. Борис закурил сразу, как только они оказались на крыльце, и они молча пошли в сторону остановки. Уилл не знал, о чём говорить. Спрашивать «как дела» было глупо. Говорить об учёбе ещё глупее. Борис, кажется, чувствовал то же самое. Он курил и смотрел куда-то вперёд, на редкие машины. — Слушай, — Уилл заговорил первым, потому что если бы не заговорил, то, наверное, взорвался бы. — У меня тут... это... Борис повернул голову. В глазах мелькнул интерес. — Что? Уилл сглотнул. Слова застревали в горле, цеплялись за нёбо. — Моя мама... она хочет пригласить тебя на ужин. Борис замер. Буквально замер. Рука с сигаретой остановилась на полпути ко рту. Он просто застыл посреди тротуара, уставившись на Уилла. — Что? — Я сказал ей, что у меня появился друг, — Уилл чувствовал, как краснеет. Щёки горели. — Она... она очень обрадовалась. И хочет познакомиться. Борис смотрел на него так, будто Уилл только что сообщил, что пришельцы высадились на крыше его дома. — Твоя мама? — переспросил он. — Зовёт меня? В гости? На ужин? — Да. — Твоя мама. — Ты заикаешься? — Я в шоке, Вилли. Дай мне пережить этот момент. Он действительно выглядел потрясённым. Сигарета в пальцах дрогнула, пепел осыпался на асфальт. — Твоя мама хочет познакомиться со мной, — медленно проговорил он, будто пробуя слова на вкус. — Мы знакомы... сколько? Две недели? И меня уже зовут на ужин к родителям? Уилл закатил глаза. — Это не то, что ты думаешь. Она просто... она рада, что у меня появился друг. Она переживала. — О, я понимаю, — Борис наконец ожил. И на его лице появилась та самая ухмылка, от которой у Уилла внутри всё переворачивалось. — Я понимаю. Знакомство с родителями. Это серьёзный шаг, Вилли. — Заткнись. — Я должен купить цветы? — Борис приложил руку к груди. — Что дарят будущим родителям? Конфеты? Может, попросить у твоего брата твою руку? — Борис! — Что? Я просто хочу произвести хорошее впечатление! — он расплылся в совершенно дурацкой улыбке. — Скажи, твоя мама строгая? Мне стоит надеть рубашку? У меня есть рубашка. Одна. Кажется, даже чистая. Уилл закрыл лицо руками. Сквозь пальцы пробивался смех. Глупый, нервный, совершенно неуместный смех. — Ты невыносимый. — Я знаю. — Борис вдруг стал серьёзнее. — Она правда хочет? Не против? Что я... ну... Он не договорил, но Уилл понял. Что я иностранец? Что я странный? Что я вообще кто? — Она не против, — сказал Уилл тихо. — Она не знает...Она просто думает, что ты мой друг. — А я не просто друг? Борис спросил это легко, но в глазах мелькнуло что-то, от чего у Уилла перехватило дыхание. — Я... — начал он и осекся. — Я не знаю, кто ты. — Я Борис, — ответил тот , — И я иду на ужин, — он широко улыбнулся. — Знакомиться с твоей мамой. Буду милым и очаровательным. Она меня полюбит. — Почему ты так уверен. — Ох, Вилли, Вилли, поверь, в себе я никогда не сомневаюсь.  Уилл посмотрел на него. На этого странного, шумного парня с тёмными глазами и вечной ухмылкой. Который курит, где попало, рисует как одержимый и целует так, что мир перестаёт существовать. — Ты... — Уилл покачал головой. — Ты просто...Невыносимый. — Именно, — Борис кивнул, довольный. — Я ей точно понравлюсь. Он докурил, щелчком отправил окурок в урну и вдруг наклонился ближе. Совсем близко. Так, что Уилл почувствовал запах табака и тёплого вечернего воздуха. — Когда? — Что? — Когда ужин? Завтра? Послезавтра? Мне нужно подготовиться морально. И рубашку погладить. — В субботу, — выдохнул Уилл. — Завтра. — Отлично, — Борис улыбнулся и прежде чем Уилл успел что-то сообразить, чмокнул его в щёку. Быстро, почти незаметно. И тут же отстранился, будто ничего не было. — Тогда до завтра, Вилли. Жди меня в гости. И он пошёл вперёд по улице, насвистывая ту же дурацкую мелодию, что и всегда. Уилл стоял на тротуаре, прижимая ладонь к щеке, и смотрел ему вслед. Внутри разливалось что-то тёплое и совершенно ужасное одновременно. «Мама его убьёт». Или полюбит. Уилл не знал, что страшнее.